Имперская обусловленность

Faola Brutus в августе написала лонгрид для канала @Aerope под названием «От чего нас не спас Август», посвященный итогам событий 1991 года. Мы попробуем полемизировать с этой статьей и в дисклеймере отметим, что наша позиция — вполне себе субъективная. О характере этой субъективности скажем в конце, а в начале скажем, что рефлексия насчет начала новой итерации нашего исторического пути очень радует, и выполнена она в очень хорошем стиле — оспариваемом и живом. Наши нижеследующие замечания выполнены скорее в порядке рефлексивного упражнения, чем в порядке желания разгромить.

«Отношения Москвы и регионов в современной России можно описать как классические отношения центра и периферии. И это, пожалуй, главная характеристика имперской модели.

Центр может развивать периферию, давать ей ресурсы, привилегии и довольно широкую свободу действий. Но для сохранения своего положения он должен сохранять дистанцию между собой и периферией, а окончательное право решения всегда оставлять за собой. Империя принципиально не полицентрична: у неё может быть только одна политическая голова, и этой головой остаётся Центр».

Это очень смелое утверждение. Из него прямо следует, что любое унитарное государство более имперское, чем федеративное. И в этом ракурсе ключевая проблема 1991 года в том, что Беловежье создало много унитарных государств — то есть малых империй, кстати, часть которых Цымбурский обозначает тоже как малые империи, сражающиеся, например, за свою Абхазию.

Ясно выраженный центр имеет любое сколько-нибудь устоявшееся государство, за исключением пары конфедераций. И отсюда можно выйти к исторической критике тезиса, если он выступает от представления о свободе и автономии как о добродетели.

Унитарное национальное государство по определению навязывает свою единоформатную власть и культурную гегемонию жёстче, чем империя; способность навязать работу своих институций для него — вопрос выживания. Можем ли мы представить себе, что, например, Украина дала бы своему региону, например Закарпатью, степень автономии, которую имеет Австралия под благой дланью британского монарха? Самостоятельную ценность критика империи в этом ракурсе имеет, если это очень конкретная критика со стороны субъекта, стремящегося от нее избавиться.

«Первым русским федералистом и борцом с империей можно назвать “русского Гамильтона” Владимира Ильича. Именно ему РФ во многом обязана своим нынешним административно-территориальным делением». На мой взгляд, тут важно говорить Б. А именно, что дизайн федерации во многом создавал спец по национальностям. Он же довел до завершения ленинские конструкции и запустил их. Мне хочется назвать его в параллель с Гамильтоном каким-нибудь тоже отцом-основателем, но Гамильтон был как раз самым централистски настроенным учредителем США.

Окей, допустим, Сталин — это русский Джон Адамс. Если Ленин был сознательным демократическим централистом, противником федерализма еще в 16 году, то Сталин построил федеративный и государственный — и партийный — зонтики. Централизация при его правлении была явлением конъюнктурным, и эта заложенная в дизайн федеративность в том числе внутри партии превратилась в важную черту конструкции уже к 60-м. Мы немного отвлеклись, важно не забывать суть тезиса: если Ленин — это Гамильтон, Сталин — это Адамс. На мой взгляд, надо иметь недюжинную смелость, чтобы всерьез развивать эту линию аналогий.

«Вторым же (и пока последним) русским федералистом можно считать “русского Мэдисона” Михаила Сергеевича Горби. Именно его проект Нового союзного договора о Союзе Суверенных Государств был уже реальной попыткой не только построить хоть какую-то работающую федерацию (как минимум), но и, что куда важнее для нашего сюжета, надеть намордник на имперскую власть Центра и наконец вмонтировать обод в колесо русской сансары».

Тут важно не забывать, что Горбачев действовал как ленинист — то есть разрушал центральные институты политической власти строго по конъюнктурным соображениям; и динамика новоогаревских переговоров говорит о том, что притязания республик ему были, мягко говоря, крепко против шерсти. Причём Горбачев не ленился применять прямое насилие, так что в качестве человека, стремящегося поставить намордник на имперскую власть, на самом деле не очень годится. Собственно, проект нового договора — это проявление уже векторов суверенизации республик больше, чем творческое детище Горбачева. А ключевой республикой, локомотивом суверенизации, была Россия. Именно Ельцин был ключевым конфедералистским оппонентом Горбачева, стремившегося сохранить федеративный рисунок обновленного Союза. Более того, без сильной оппозиции со стороны России Горбачев мог бы обращать намного меньше внимания на автономии. Поэтому выводить в этом ракурсе, что Россия сохранила имперский характер — это как обвинять США в том, что после освобождения от британского владычества они навязали окружающему пространству имперскую власть с узнаваемыми чертами англосаксонского изуверства и тяги к геноциду. Ну то есть в принципе справедливо, но слишком общо для того, чтобы эта позиция могла устоять перед эмоциональным настроем человека, который решит на нее встать.

«Повышение статуса автономий до союзных республик означало бы появление новых политических субъектов, с которыми Москве пришлось бы уже не просто командовать, а договариваться. Если бы вслед за ними повышения статуса начали требовать и обычные области, логика осталась бы той же: чем больше самостоятельных центров принятия решений, тем труднее одному Центру снова превратить всю конструкцию в набор покорных спиц.

Даже если бы в результате вместо пятнадцати союзных республик появилось пятьдесят, сто или чёрт знает сколько, для имперского Центра это означало бы прежде всего резкое увеличение числа игроков, чьи интересы нельзя было просто проигнорировать. Конечно, их экономический вес оставался бы совершенно неравным, и Москва благодаря своим деньгам, населению и инфраструктуре всё равно сохранила бы огромное влияние, в том числе медиаторскую и перераспределительную функцию. Но влияние — ещё не монополия на последнее слово».

Республики были очень мощными в девяностых, что приводит нас к тезису о том, что решает не количество самостоятельных субъектов. Силу автономиям в случае заключения союзного договора давал бы не их статус сам по себе, а воля параллельного российской Москве политического центра. Политический потенциал республик был выкован как раз новоогаревским процессом, и его успех давал бы им возможность лавировать в своих интересах между двумя контурами, если использовать лексикон автора, имперской власти. В свою очередь, закат их мощи обусловлен во многом одноконтурностью итоговой конструкции, следствием как раз успеха в обеспечении краха старого имперского контура. Были бы эти республики сами неимперскими субъектами в случае, если бы стали этаким воздухом в шине ССГ-шного федерализма? Вот не факт, вспоминая ту же Грузию.

Сам вектор на расчленение России, который, как мы не раз отмечали, был неизбежностью для любого просоюзного субъекта, был именно вектором давления имперской власти, направленным на второй контур, излишне субъектный. Поэтому странно ожидать, что воплощение этого вектора привело бы к расцвету свободы на территории в том числе и РСФСР.

«Мне могут возразить, что эксперимент обошёлся бы большой кровью, ведь конструкция ССГ изначально попахивала войной всех против всех. И это был бы очень хороший тейк для 2021 года. Но мы живём в нашей версии 2026-го. Поимённый счёт российских военных, погибших в нынешней войне, уже перевалил за 220 тысяч. Это больше, чем оценка общего числа погибших во всех югославских войнах 1991–2001 годов вместе взятых, включая военных всех сторон и гражданских. С этой точки зрения “благо Беловежья” в нашем 2026-м начинает выглядеть просто как бескровный 1991 год в кредит...»

Очень хороший аргумент, но СВО породило не само по себе существование цельной РФ как государства с его специфическим федеративным дизайном, а идейная и институциональная инвазия антигосударственных сил, заражённых идеей реваншизма. Резонен вопрос — почему такая инвазия стала возможна? Может быть, корни ответа на этот вопрос кроются примерно в том же 91-м.

Ну и наконец, то, что касается субъективности. Я великоросс, в силу происхождения мне выгодно, чтобы у нас было государство, в котором живёт большая часть нашего народа. Поэтому в творящейся на наших западных рубежах трагедии я вижу основания скорее антропологические и социальные — привычку к авторитаризму, феминность политического сознания — чем автоматическое следствие самого существования каркаса политических институтов, образовывающего государство РФ как некоторую политическую целостность.

Если же делать вывод исторический или историософский, он выглядит так. Мы можем обвинить Ельцина в имперстве и Горбачева назвать борцом за свободу республик по одной единственной причине: Ельцин как политик победил, Горбачев проиграл.

Ельцин победил благодаря и вследствие того, что лучше смог найти общий язык как с союзными республиками, так и с автономными. И исходя из этого, складывается заключение: наличие центра и мощь центра как таковые не хороши и не плохи. Небольшому народу может быть жить в империи намного комфортнее, чем в мононациональном унитарном государстве, где большинство представляет некий другой народ. Может быть и наоборот - стремление создать свое государство может выглядеть адекватнее, чем возможность находиться в империи. Чтобы оценивать все эти вещи адекватно, важно ясно обозначить свою личную позицию исходя из прежде всего того, к какой кокнретной общности относит себя автор высказывания.