Синтоизм и аниме: «Мой сосед Тоторо»

Этот удивительный фильм – возможно, один из лучших в мире аниме – завораживает своей эмоциональной прозрачностью и чистотой. Его сюжет целиком основан на синтоизме.

Синтоизм как японский анимизм

У всех без исключения древних народов существовали представления о том, что везде, в каждой вещи и природном явлении – в ветре, огне, дереве, кусте, омуте реки, болоте, цветке, доме, пещере – присутствует дух. Он составляет суть вещи или явления, являясь ее жизненной силой как таковой. Он скрыт от наших глаз, но иногда его можно увидеть. Такие представления называют «анимизм» (от лат. «анима» – «душа). Синтоизм и есть японский анимизм. Скажем, представления о лешем как хозяине леса у славян, о речных русалках или домовых – это и есть анимизм.

Анимизм в додиснеевской традиции

В американских мультфильмах 1920-х гг. и даже еще в начале 1930-х в архаичных по эстетике «Merrie Melodies» встречался забавный трюк: из пивной кружки, или пистолетного ствола, или зажигалки вдруг на мгновение выглядывал крошечный «Микки Маус», совершал некое необходимое в данный момент действие, впрямую связанное с текущим использованием данной вещи (зажигал спичку и давал прикурить, или небольшим, но увесистым молотком лупил по цели, по которой стреляли из пистолета, и т.п.) и тотчас скрывался обратно внутрь вещи, из которой появился. По-видимому, это было бессознательным воспроизведением древнейшего представления духа вещи в виде крошечного человечка, живущего в ней. Или, точнее, зооморфа, странной человекоподобной зверюшки, мало похожей на мышонка.

Смысл зооморфности Тоторо

Тоторо, главный персонаж фильма Миядзаки, – величественный и бесконечно добрый дух леса, живущий под корнями колоссального камфарного дерева-великана. Он зооморфен, в его облике можно усмотреть черты совы, кошки, медвежонка.

На его мордочке кошачьи усики, уши скорее похожи на совиные, сзади медвежий хвост. Он чем-то отдаленно напоминает Винни-Пуха из фильма Ф. Хитрука и Чебурашку – возможно, своим мягким покладистым характером. При этом он – великан. Округлые мягкие обводы его огромного тела скрадывают детали и придают ему определенное сходство с привидением как сгустком энергии, т.е. как бы духом в чистом виде. На это намекает и светлый цвет его тела, и свойство свободно левитировать, воспаряя в небо. Но на всех четырех лапах у него – длинные звериные когти.

Он покрыт густой мягкой светло-серой шерстью, которая обозначена очень деликатно: она есть, и в то же время ее как бы и нет. То есть шерсть присутствует неявно и в обычных условиях не видна: тело персонажа залито по контуру ровным светлым тоном. Шерсть выявляется лишь в те моменты, когда другой персонаж (Мэй или ее сестричка) касаются Тоторо, обнимают его, виснут у него на хвосте, тонут в густой шерсти, прилепившись к его груди, и т.п. Это придает Тоторо удивительную, дразнящую двойственность: он и зверь, и полупрозрачный невесомый дух в одно и то же время.

Он ходит на задних лапах, но все же лишен сходства с человеком, целиком относясь к зооморфам. Это понижение Тоторо на уровень «умной зверюшки» очень показательно и в целом, видимо, отражает общее отношение буддизма к духам природы как низшим духам. Кстати, так же относились к ним и греки, не случайно снабжая сатиров рогами, копытами, остренькими ушками.

Как известно, японский буддизм не боролся с синтоизмом, а втянул его в себя, сделал своей частью, но частью, подчиненной главным, незыблемым идеям буддизма. Для буддиста окружающий мир, безусловно, одушевлен и, в частности, населен разнообразными духами. Эти духи могут быть достаточно могущественными и даже полезными в быту, но в целом они не имеют существенного отношения к духовной эволюции человека, к достижению нирваны.

Вот почему в фильме духи зооморфны. Они намеренно понижены до зверюшек типа огромной ласковой домашней кошки – чтобы показать их истинную значимость для человека.

Именно в таком ключе и трактован образ Тоторо в фильме: он оказывает людям, поселившимся вблизи его леса, мелкие дружеские услуги: помогает найти заблудившуюся маленькую девочку Мэй, доставляет девочек-сестер в больницу к матери, дарит им семена лесных растений и деревьев. Не случайно в фильм вводится поразительный образ «Котобуса» – зооморфного существа и в то же время «транспортного средства» в виде органичного симбиоза огромной многоногой кошки и пушистого внутри автобуса. Тоторо и Котобус – веселые, могущественные, ласковые, но – как бы кошки, не более того, т.е. вспомогательные существа. Не случайно взрослые так и не увидят ни одного из них – не потому, что они такие тупые и невосприимчивые, ничего подобного, Миядзаки много раз подчеркивает толерантность и гибкость мышления отца девочек, который в этом плане просто безупречен. Однако та помощь, которую в принципе способны оказать людям духи природы, по Миядзаки, прежде всего обращена к детям как несмышленышам. Дети пока далеки от понимания целей своей эволюции и тем самым сами близки к состоянию ласкового домашнего зверька.

Размеры тела

Размеры тела духа впрямую связаны с его силой и мощью. Видимо, не случайно в фильм введены три одинаковых тоторо разного размера: совсем крошечный – как мышка, чуть побольше – с зайца, и наконец огромный, ростом с двух медведей. И именно в таком порядке их встречает маленькая Мэй, сначала увидев забавного безобидного духа, жившего под полом их домика, куда они только что въехали; затем среднего, спасающегося бегством с мешочком желудей на плече (он, видимо, был до этого «домовым», – не случайно в доме девочкам постоянно встречаются желуди, падающие невесть откуда). И наконец, Мэй встречает в лесу спящего в дупле под корнями колоссального дерева гиганта Тоторо – духа то ли камфарного дерева-великана, то ли всего леса в целом.

Тоторо далеки от людей

Духи природы, как правило, далеки от людей и избегают их. Поэтому с переездом семьи в заброшенный домик возле леса оттуда тотчас убегают чернушки, а потом и два маленьких тоторо. Малышка Мэй, можно сказать, по чистой детской глупости забредает в лес вослед за уходящими навсегда духами и попадает к Тоторо.

Потому-то режиссеру и пришлось ввести в фильм мотив переезда семьи в заброшенный домик на опушке леса – иначе последующая линия тесного общения с духами выглядела бы чистой натяжкой.

Духи как дети

Духи природы по уровню сознания близки детям. Поэтому с ними сначала встречается самая младшенькая – Мэй, затем ее старшая сестричка Сатсуки, а их мама и папа вообще не в силах увидеть духов – не потому, что они невосприимчивы, а потому что у взрослых (т.е. обладателей зрелого сознания) уже нет надобности в контакте с ними.

Аналогия между духами природы и детьми проводится в фильме много раз. Жизнь духов – игра. Тоторо словно ребенок понятия не имеет, что ему делать с зонтиком. Судя по всему, он не умеет говорить. Тропинка под густыми кустами, ведущая к убежищу Тоторо, шаловливо меняет свое направление, путая Мэй. Девочки вместе со всеми тремя тоторо играют на окаринах, устроившись на верхних ветвях камфарного дерева. Тоторо весело катает их по воздуху на волчке, облетая кроны деревьев словно ветер. Котобус тоже все время весело улыбается, а в его грозном рычании слышен явный наигрыш.

Игра – удел совершенных

Напомним, что на Востоке веселая игра – идеальный образ жизни, присущий богам. Подлинно духовная реальность – это игровая реальность. Серьезность здесь не поощряется. Поэтому папа, все время корпеющий над какими-то деловыми бумагами, выглядит достаточно иронично и сниженно. Это, скорее, изъян, чем достоинство его жизни.

Синто и карма

Вряд ли случайно Котобус находит пропавшую Мэй возле величественных шести статуй. Проявив строптивость, Мэй убежала и заблудилась, не послушавшись старшей сестры. И все, что произошло дальше, – расплата за непослушание, неизбежный жизненный урок. Человек должен осознавать свои поступки и сам отвечать за них, не полагаясь на сверхъестественную помощь. Лишь тогда он разовьет в себе ясный свет осознания. Это и есть учение о карме, перешедшее в буддизм из индуизма.

Мэй – ребенок, как и ее сестра. Карма пока спит в них, она открывается лишь по достижении половой зрелости. Они еще не знают себя. Они пока не понимают, что помогая нам, утрясая наши проблемы за нас, духи лишают нас возможности самим проживать свою жизнь и набираться опыта. Но как тогда мы разовьем свое сознание и достигнем нирваны?

Разумеется, не об этом думают маленькие девочки, искренне радующиеся помощи великодушного Тоторо. И правильно делают: ведь пока карма не вскрылась, пока плечи не отяготил груз предыдущих жизней, ребенку суждено беззаботно жить в раю своего неведения.

В этом смысле «Тоторо» Миядзаки – картина чисто райской жизни, такая же, как классические «Silly Simphonies» Уолта Диснея, где персонажи, играя в свои игры, пока не ведают о смерти и старости, болезнях и взрослых проблемах.

И все же главный мотив «Тоторо» – не блаженство райского неведения, а активный рост, устремленность к зрелости. Вот почему ключевой, ударный эпизод фильма – магическое прорастание ростков на грядке и буйное превращение их в колоссальное древо жизни. Этот рост режиссер впрямую, однозначно связывает с напряженным проявлением внутренних, духовных сил главных персонажей и их жизненным упорством и настойчивостью. И они усваивают этот важнейший урок. «У нас получилось!» – победно кричит Сатсуки, увидев утром на грядке едва проклюнувшиеся скромные листочки – действительную победу трудолюбия сестричек, а не магического вмешательства Тоторо.

Алексей Орлов, 17 дек 2005 г.