Церковные вопросы международного права (ч.2)
Вселенские соборы первого тысячелетия н. э — часть 2
В прошлой части было рассказано о том, какие исторические предпосылки позволяют говорить о влиянии деятельности Святого Престола на становление международного права. В этой же части статьи речь пойдёт о том, как в 1-м тысячелетии н. э. зарождался формат международных конференций.
Начинать речь непосредственно о Вселенских Соборах необходимо с наиболее значимых актов, принятых на них – Символов Веры. Основные символы веры были приняты еще до падения Западной Римской Империи, однако особый экспансионистский, наднациональный характер Римской Империи позволяет говорить об этих символах веры и о соответствующих Соборах как о квазимеждународных. Более того, эти акты продолжают действовать на протяжении всего существования христианской католической церкви. Несмотря на то, что Символ Веры читается и зачастую используется как молитва, в ней нет собственно молитвенного содержания, самой просьбы – просто «Верую в...» и дальше по тексту в зависимости от варианта. То есть Символ Веры представляет собой лишь кратко изложенную формулу основных догматов, то есть формулу того, как, собственно, устроено религиозное мироздание. Таким образом, это уже не молитва, а определенный акт, принимаемый уполномоченным на то наднациональным органом и имеющий обязательное действие, распространяющий свое действие на всех жителей доступных территорий, за нарушение норм которого следует санкционируемое церковью, государством или государствами наказание – в Никейском Символе веры есть строки, грозящие анафемой несогласным, к примеру. Хотя эти акты носят, если толковать непосредственно их текст, чисто религиозный характер, однако в данном случае необходимо учитывать особую мифологичность, религиозность мировосприятия того периода истории. Исходя из этого можно подразделить политико-правовой аспект на две составляющих.
Во-первых, речь идет о непосредственной актуальности и важности устанавливаемых в Символах Веры положений. Как уже было сказано выше, сознание людей того периода было в достаточной степени синкретично, то есть научное, мифологическое, религиозное и проч. сливалось в единый субстрат, снабженный как логическими, так и эмоциональными внутренними связками. То есть для человека 1-го тысячелетия вопрос о наличии проявления Бога в Сыне и т. д. является вопросом реального положения вещей, от которого зависят соответствующие действия общества и каждого человека, выражающиеся в обрядах и повседневном быте. Вопросы веры представляли собой вопросы бытия как такового, вопросы физического положения вещей. Учитывая общую синкретичность сфер знания, можно констатировать, что такие вопросы для того периода аналогичны вопросам, выносимым на повестку Совбеза и Генеральной Ассамблеи ООН. Даже более уместно будет провести аналогию с такими международными конференциями, как Конференция в Рио и многие прочие – где на основании мнения учёных принимались соответствующие правовые документы.
Во-вторых, наиболее мощный общественный регулятор на тот момент – религия. Религия была неотделима от политики и права. Соответственно установление межнациональной, а после и межгосударственной, единой правовой и политической системы требовало установления единого религиозного порядка и, соответственно, занявший определяющее, приоритетное положение в этой системе в виде главного иерарха церкви, определял бы этот порядок и диктовал бы правовое и политическое развитие остальным европейским странам.
Также необходимо отметить непротиворечивость этих актов, дополняемость их одним другого. К примеру, Никейский символ веры 325 года говорит об единосущности Бога Отца и Бога сына, а принятый в 451 году на 4-м Вселенском Соборе пояснил отдельно вопрос единства двух самостоятельных сущностей Христа (утвердил монофелитство). Можно провести аналогию с конвенциями и протоколами к ним. То есть, опять же,эти Символы Веры не являются единственными, категорическими и всеопределяющими – они являются коллективно принятыми актами, носящими сущностное для того мировосприятия значение и подлежащие дополнению другими актами того же уровня в зависимости от сложившейся ситуации. Более того, если говорить о Халкидонском Соборе, то необходимо отметить, что он имел и значительное политическое значение – поддержка монофелитства означала поддержку цезарепапизма, то есть той системы, где церковный иерарх находится под императором. Однако эти акты и соборы хотя и продолжали сохранять свой вес и на постимперском пространстве, они имели место до падения Западной Римской Империи.
Те же Соборы, которые имели место после 476 года, становились действительно межгосударственными, так как, как было сказано выше, участвовали в них уже многочисленные представители из разных государств. К примеру на Втором Константинопольском вселенском соборе 553 г. присутствовало 164 человек, среди которых преобладали восточные иерархи, а на Втором Никейском соборе 747 г. уже 245, причем на Соборе было достигнуто соглашение между представителями востока и запада, что, опять же, говорит о высоком политическом значении Соборов.
Обращаясь ко Второму Никейскому вселенскому собору 787 г. необходимо также отметить определяющую его роль для международной обстановкой того периода, опять же, в связи с принятыми на нем постулатами. Как уже было указано, на Соборе было достигнуто соглашение между востоком и западом, то есть между Святым Престолом и Восточной Римской Империей, с которой до этого Папа народился в натянутых отношениях. Можно выделить два основополагающих момента: во-первых, на соборе было осуждено иконоборчество, являвшееся доминирующим в Восточной церкви до того момента, что обусловило не просто кратковременное примирение между западной и восточной церквами, но признание примата духовного авторитета Папы, а, соответственно, и его лидирующего политического статуса; во-вторых, на Собор демонстративно не был приглашен Карл Великий, что, как пишет историк Церкви Енё Гергий в работе «История папства», означало фактическое намеренное исключение Карла и Франкской империи из процесса международного общения. Папа Адриан 2 развил идею примата Папы: на Четвертом Константинопольском Соборе 879-880 гг. вместе с низложением оппозиционного Папе патриарха Фотия было принято решение о неподсудности Папы Римского никому, включая Вселенский Собор. Также было отвергнуто учение от трихотомии, то есть о соединении в человеке тела, души и духа, что закрепило роль Католической церкви как необходимого посредника между человеком и Богом. Если последнее окончательно и официально утвердило Церковь как главного «нормоприменителя» религии, которая являлась мощнейшим общественным регулятором, то тезис об абсолютной неподсудности Папы Римского имеет важнейшее правовое значение, которое можно назвать квазимеждународноправовы. Отныне Папа стал не просто высшим арбитром в межгосударственных спорах, но приобрел неприкосновенность.
Эти и многие другие примеры однозначно свидетельствуют о коренном значении Вселенских Соборов для международного общения, межгосударственной политики и установления меж- и надгосударственных правовых норм, которые пусть и были синкретичны с религиозными, но представляли собой всё те же обязательны к исполнению под угрозой наказания со стороны государства. Более того, профессор М. А. Таубе ещё в конце XIX в. называл Соборы «прототипами современных конгрессов», однако не придавал им большого значения. Автор же данной работы придерживается мнения о необходимости тщательного изучения и применения опыта того периода, когда в Европе выкристаллизовывались будущие институты международного права, для целей преодоления современного кризиса системы международных отношений и недопущения дисфункции сложившихся институтов. Применительно же к международным организациям и конференциям, наиболее адекватной европейской предтечей, в рамках которых зародилась система межгосударственного общения в Европе, являются Вселенские Соборы, что и обосновывалось в данной статье.
Автор статьи — Владимир Рыбаулин