Исправление имён: экзистенциальный смысл

Выступление на пятом заседании философского собора "Великое русское исправление имён"

Тема заседания "Экзистенциальная политика"

Доклад на тему "Исправление имён: экзистенциальный смысл" кандидата философских наук Дарьи Дорохиной

Поговорить сегодня я хотела не об экзистенциальной политике, а несколько о другой теме. Николай (Арутюнов) очень чутко сказал в самом начале, что именно на этой теме случилась трагедия. Так получилось. Я считаю, что это неслучайно. Именно это я и хочу обсудить.

Мой доклад будет посвящён нашему с вами осмыслению, самопониманию того, какой процесс мы инициировали и какие выводы мы должны из этого сделать.

Когда я услышала название темы, у меня возникли, прежде всего, библейские ассоциации. Я воспринимаю нашу тему и тот процесс, который мы инициировали, исключительно в контексте имянаречения. Главная фигура, главный герой, который стоит в центре этого сюжета, – это Адам, нарекающий имена. Мне интересно было понять, что это за экзистенция, какой онтологический статус у Адама. Для этого я обратилась не только к первооисточнику, но и к некоторым апокрифам, мидрашам, народным легендам, как они рассматривают этот мотив.

«Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел [их] к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей.

И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым» (Быт 2: 19–20)

Есть такой мидраш на этот отрывок:

«В тот момент, когда Святой, Благословен Он, намеревался сотворить человека, Он советовался с ангелами служения. Сказали они ему: «В чем достоинства этого существа? (Мы понимаем, что был какой-то момент между человеком и ангелами, не вполне они доверяли – Д.Д.) Ответил он им: «Его мудрость превосходит вашу». Привел Он к ним (то есть к ангелам – Д.Д.) различных животных и спросил их, как они называются, но ангелы не знали. Когда же Он привел животных к человеку и спросил, как они называются, тот ответил: «Это — бык, это — осел и т.д.»

Этому мотиву посвящено довольно много отрывков, я не буду все перечислять. Интересно то, что Адам знал не только, как называются животные, но в том числе знал своё собственное имя, которого не знал никто, а также знал имя Бога, которое тоже никто не знал, в том числе не знали ангелы.

Другой отрывок:

«Бог спросил его о его имени, и Адам сказал «Адам», потому что он был создан из праха земного – «адама» (Adamah). Бог спросил Адама о его, Бога, имени, и тот ответил «Адонай» (Господь над всеми созданиями), то есть назвал имя, которое Бог сам себе нарек еще до начала творения. (Адам его знал – Д.Д.) Адаму последующие поколения обязаны искусством письма; он же изобрел все 70 языков; Бог показал Адаму всю землю, и тот сказал, в каких местах будут жить люди, а какие места останутся вовек пустынными». (Источник, указанный в статье Беловой: The Book of Legends 1992 – The Book of Legends / Sefer Ha-Aggadah. Legends from the Talmud and Midrash / Ed. by H.N. Bialik, J.H. Ravnitzky. Transl. by W.G. Braude. N.Y., 1992.)

И ещё один отрывок – это литовские старообрядцы:

«Адам был премудрый. Да. Что Бог [ни?] сделает, пускает. «Адам, а это что?» Он дал название. «Это будет так». Так что? Премудрый. Так как можно сказать, что это будет. Ну, как? А он всем дал название. Бог: «Что это будет?» Адам: «Корова». Сделал, спросил: «Что это будет?» Адам отвечает». (Фольклор старообрядцев Литвы. Т. 2: Народная мифология. Поверья. Бытовая магия / Изд. подгот. Ю. Новиков. Вильнюс, 2009.)

Интересно, что во всех этих отрывках (я цитирую, чтобы академический политес ввести, Ольгу Белову, этнографическую статью «Как Адам давал имена животным: балканские и русские версии сюжета и его иконография») везде прослеживается очень интересный, тройственный мотив. Адам рассматривается здесь трояко: как царь, как дурак... Это моё такое именование. Это фигура сродни нашему Ивану-дураку, который ходит немножко наивный, немножко не понимающий сложностей мира, непосредственно воспринимающий. То есть это квинтэссенция творчества.

Доклад мой должен был быть посвящен творческому консерватизму. Собственно, это и есть квинтэссенция творчества, реализация самости – фигура этого Дурака. И, наконец, божественное дитя. В прошлый раз, на предыдущем заседании Александр Гельевич как раз говорил об этой фигуре, царственного божественного дитя. Все эти три линии сходятся в Адаме нарекающем, дающему имена всему вокруг в мире. Вот, собственно, такой зачин.

На днях мне пришла статья одного юнгианского аналитика современного, Юлии Казакевич. Это даже не статья, а тезисный доклад, довольно интересный, который посвящен теме жертвоприношения в жизни современного человека. В этой статье библейская история рассматривается как история развития жертвоприношения: от первой жертвы Адама до более поздних жертв. Что же происходит? Как трансформируется эта структура? Как трансформируется жертвоприношение?

Жертвоприношение здесь рассматривается как один из самых мощных и древних образов участия сознания в трансформации души. Это именно тот процесс, который возвращает утраченную связь человека с сакральным. Та ситуация, в которой мы оказываемся, современная ситуация, – утрата священного смысла, прежде всего, в обыденной жизни. Когда мы говорим о священном, говорим об экзистенциальной политике, мы стремимся выйти на периферию повседневности.

Но мы должны отдавать себе отчёт в том, что процессы происходят более глубинные. И утрата сакрального важна, прежде всего, как уход священного из обыденной жизни. К чему это ведёт? Это ведет к двум разнонаправленным процессам. Прежде всего, это состояние одержимости, близкое к психозу. Именно в этом состоянии находится Адам в тот момент, когда вкушает от древа познания и в тот момент, когда из состояния уподобления Богу он переходит в состояние отождествления с Богом.

Другая линия – это линия прогресса. Это то, в чём мы сейчас с вами пребываем. Это уход сакрального из обыденной жизни – тот момент, когда человек начинает претендовать на полный контроль над своей повседневной жизнью. Это объяснение того процесса, когда мы сталкиваемся с проявлениями «тёмного бога».

Первое жертвоприношение – это жертвоприношение Адама, который, находясь в состоянии, близком к психозу, в состоянии священной одержимости, вдруг совершает крайне важное действие. Он надевает на себя пояс, который символическим образом отделяет верхнюю часть от нижней. Таким образом Адам производит действие, которое впервые отделяет добро от зла. Происходит такое первое жертвоприношение. В этом жертвоприношении фигура жреца, жертвы и того, кому жертвуют, то есть Бога, сливаются в одной фигуре. Это ещё процесс с неразделенными участниками. Потом история библейских жертвоприношений показывает, как постепенно, шаг за шагом, эти фигуры начинают различаться. Самое яркое жертвоприношение – это жертвоприношение, которое совершает Ной, когда он уже абсолютно отделён и от жертвы и от Бога.

«Десакрализация протекает в форме нарастающей уверенности человека в том, что он – хозяин своей судьбы, может распоряжаться своим временем и пространством, планировать, ставить цели, свободно перемещаться и самостоятельно удовлетворять свои потребности», – пишет Юлия Казакевич.

Это прямое следствие тех процессов, исторических и духовных, о которых нам всем прекрасно известно. Что интересно, какое же финальное следствие десакрализации?

Я присутствовала в «Солнце Севера» на выступлении Валентина (Чередникова – прим. ред.) и Павла (Тугаринова – прим. ред.), довольно интересном. Был важный, сущностный момент, когда речь зашла о появлении «тёмного бога». Я помню, как Николай довольно ярко выступил и сказал: «Какой же «тёмный бог»? Бог не может быть тёмным». И тогда мы коллективно задались этим вопросом. Мы знаем, что и у Александра Гельевича на эту тему много всего написано. Это довольно существенный сюжет. Но именно тогда, на этой дискуссии, мы не смогли дать ответ, что же это за «тёмный бог», как нам с ним быть.

Юнг даёт на этот вопрос ответ. Когда появляется «тёмный бог»? «Тёмный бог» появляется в момент крайней, радикальной десакрализации. Именно в тот момент, когда человек поглощен идеей, что он – царь мира. Происходит это самое отождествление. Не уподобление, как в результате религиозной практики, а крайняя степень отождествления. Отождествление не через одержимость, а через разделение, фундаментальное. Именно в этот момент Бог проявляет себя таким образом и показывает человеку такое развитие событий, которое полностью не поддаётся его контролю. В этот момент единственное, что человек может сделать, это попытаться контролировать проявления «тёмного бога» через чувство вины, через обвинение, через какие-то претензии.

Доброму Богу (этому посвящена «Книга Иова» и толкование Юнга на эту книгу) приносить жертвы очень легко, легко быть хорошим человеком, сохранять связь с богом и с трансцендентными силами в этом состоянии. Но мы должны понимать, что мы инициировали такой процесс, который возвращает нас, в некотором смысле, в это допотопное состояние, к тому самому началу. В некотором, может быть, не вполне корректном смысле, отождествившись с Адамом, нарекающим всё вокруг, мы так или иначе воссоздали это пространство и вступили в этот процесс. Поэтому я считаю, что «исправление имён», наш проект, важен не только в смысле вульгарно-политическом. Я думаю, что вы все прекрасно отдаёте себе в этом отчёт. Этот процесс, который мы инициировали, это – процесс духовной трансформации в условиях встречи с «тёмным богом».

Точно так, как Адам, находящийся в Эдемском саду, слышит первый экзистенциальный вопрос: «Адам, где ты?», и Адам в состоянии одержимости не может ответить на этот вопрос, то есть он не знает, где он. Так же и мы сейчас с вами слышим этот вопрос. Это первый момент. А второй момент: я считаю, что, если мы правильно воспримем всё происходящее, мы в некотором смысле вынашиваем внутри нашего проекта того самого «царя», то самое «дитя», которое сможет царствовать в полном смысле этого слова.

Вот друзья, не знаю, может, я что-то упустила. Если есть вопросы, давайте обсудим! Не знаю, насколько я разорвала ткань обсуждения экзистенциальной политики, но я считаю, что это принципиальные вещи, над которыми нам всем нужно задуматься. Потому что мы видим, что происходит.

Николай Арутюнов: «Как Вы считаете, принципиально возможна ли ресакрализация? Если да, как это может выглядеть?»

Д.Д.: «Да, конечно! Через конструктивное жертвоприношение. Что это такое? Единственное, что мы можем пожертвовать, это собственное эго, это служение собственному совершенству, в которое мы все уверовали, и мы в том числе, потому что мы являемся частью этого десакрализованного пространства. Что значит, возвращение сакрального в обыденную жизнь? Это означает то, что любые действия человека так или иначе посвящаются Богу. Мы понимаем, что произведения искусства, литература, путешествия как паломничества и т.д., всё это, и даже наш сегодняшний собор, в исправленном пространстве, в пространстве исправленных имён, безусловно посвящено Богу. У нас тоже сейчас в определенном смысле не литургия, конечно, но служба. Именно так мы и должны себя позиционировать. В ином случае, мы служим собственному совершенству, а это приводит к появлению «тёмного бога».

Никита Сюндюков: «Что-то из сказанного Вами шло резко вразрез моим образам мысли, а что-то, наоборот, было удивительно созвучно. В частности, одним из двояких понятий выступила идея «тёмного бога». Меня очень интересует тема богоборчества, и в контексте её я как раз рассматриваю, анализирую историю Иова. Хотелось бы прояснить, как Вы видите этот сюжет. Упомянув Иова, вы говорили про «хорошего бога», которому легко служить и говорили про «тёмного бога», которому что-то нужно вменять в вину, чтобы его одолеть или самому трансформироваться, которому нужно предъявлять претензии. Потом Вы говорите про Иова. Мы помним, что Иов, осудив и не согласившись со своими друзьями, которые скорее стояли на «хорошем боге», который последователен, логичен, понятен, не согласившись с ними, вызвал Бога на тяжбу, буквально вменил ему в вину, предъявил ему претензии по поводу несправедливых и неправильных своих мучений. Хотелось бы это прояснить. Тот бог, которого вызвал на тяжбу Иов, это был «тёмный бог»? Или я как-то неправильно уловил Ваш анализ?»

Д.Д.: «Не было никакого недопонимания. Мы говорим всё-таки не о двух богах, не о том, что есть бог добрый и есть бог злой. Мы говорим о нашем общении с Богом, каким он нам является в данный момент. Я говорю о том, как я это понимаю. История Иова для Юнга была главным свидетельством явления человеку тёмной стороны бога: человеку, испытывающему угрозу впадения в состояние собственного совершенства, когда процесс уподобления заменяется процессом отождествлением с Богом. Для Юнга, я так понимаю, эта история была очень хорошей метафорой, которая показывала, как это происходит. Это то, как мы видим, а не то, как вдруг откуда-то выскакивает какое-то тёмное божество.

Александр Бовдунов: «Благодарю Дарью за доклад. Его нужно ещё обдумать. Что интересно, это пересечение в понимании сакрального. Хотя сакральное Элиаде и сакральное Юнга – несколько разные вещи. Что мне при моей теме показалось важным? То, что Элиаде мыслит несколько с иной точки зрения. Для него в принципе сакральное существует. С одной стороны, он тоже говорит о десакрализации, о том, что мир становится всё более теряющим связь с сакральным центром. Скорее в том смысле, что сакральное становится всё менее и менее распознаваемым.

У Элиаде важно понимать: если нет сакрального, то нет и человека, ни мира, ничего нет, нет никакой организованности, никакой цельности. Если есть какая-то цельность, если мы можем восхищаться предметами искусства, то значит идёт работа с сакральным. Даже в полностью атеистическом мире сакральное проявляется в ослабленном, искаженном виде. Есть более аутентичные формы. Чем более мы движемся к аутентичным, религиозным формам, тем более мы движемся к этому центру. Главное послание, над которым он не закончил работать, но которое есть в «Испытании лабиринтом», и в предисловии к «Истории веры и религиозных идей», это в том, чтобы рассмотреть десакрализацию как некоторое проявление сакрального. Для чего-то это всё-таки нужно? Если мы перейдем на христианский язык, для чего-то это попущение Божье, десакрализация нужна. И расшифровать, зачем это нужно, и становится вообще смыслом, таким завещанием. С одной стороны, мы хотим возвращаться, в том числе через ресакрализацию обыденной жизни, через осмысление жертвы и жертвенности, в том числе в моменты прорыва истории, в котором мы сейчас находимся. А с другой стороны существует и этот пласт осмысления. Для чего нам это испытание дано? Что сакральное (или Бог, если мы говорим в христианских терминах) пытается нам сказать через этот процесс десакрализации? Это тема, которую стоит поднимать и осмыслять».

Д.Д.: Я думаю, стоит об этом подумать, я бы, по крайней мере, подумала об этом в ключе исправления души. Как говорил один мой знакомый архиепископ, если сам себя не сломаешь, Бог тебя сломает.

Дарья Дорохина, к.филос.н., преподаватель философии