Четыре монолога вокруг чёрного куба
Пролог
Комната площадью примерно 60 кв. метров, окон нет, абсолютно чёрные стены, пол, потолок. На мгновение могло показаться, что мы вошли в супрематическую беспредметность, что при встрече там в вечности мы, наконец, сможем сказать: Казимир Северинович, вы были правы. Мы поняли, о чём вы писали. Нам удалось войти внутрь чёрного квадрата и ощутить тот “беспредметный итог, который побеждает бессмысленный бег предметного мира”. Но, увы, мы поторопились радоваться. То пространство оказалась отнюдь не беспредметным. Самим своим существованием оно было обязано единственному на 60 кв. метров предмету - прикреплённому к потолку проектору. К слову, ради него комната и возводилась. Оставалось только дотянуться, включить кнопку и смотреть на стену перед собой.
В эту комнату мы будем заходить каждый рабочий день в течение трёх месяцев.
В этой комнате мы будем говорить с посетителями выставки о бессмертии, ядерном оружии, созависимости ужаса и красоты.
В этом пространстве мы будем молчать на известном только нам языке.
Монолог первый
В один из дней на входе в комнату будет висеть табличка "экспонат на ремонте". Наверное, сегодня что-то случилось с проектором. Кто-то из группы посетителей спросит: а что там в этой комнате, в которую нам не суждено попасть? Попытка объяснить могла бы выглядеть примерно так: представьте, что вы заходите в абсолютно тёмное помещение и не сразу понимаете его размер. Вдруг, щелчок от кнопки включения проектора и перед вами разворачивается зрелище, от которого не скрыть глаз: 37 чёрно-белых минут на всю стену будет проецироваться съёмка одного единственного взрыва и последовавшего за ним ядерного облака. Видео снято с 23-х разных ракурсов – на разных скоростях, с разной дистанции, с воздуха, с моря, с земли. Это фильм Брюса Коннера, сотканный из рассекреченных документальных записей операции “перекрёсток” - ядерных испытаний на атолле Бикини 1946 года. Первый в мире атомный взрыв, произведённый под водой. Видеоряд сопровождает психоделический саундтрек, написанный Патриком Глисоном и Терри Райли, состоящий из чириканья птиц, автомобильных моторов и морских волн - звуков спокойного дня на калифорнийском побережье.
Кто-то из группы спросит:
– Реальные кадры?
И в ответ на мой утвердительный кивок:
– Жуть.
Монолог второй
На другой день проектор, конечно, починят. И вот мы заходим внутрь. К слову, посетители редко смотрят видеоарт полностью, обычно заглядывают на мгновение, испытывают скуку и идут дальше в поисках чего-то побыстрее, попонятнее, пофотографичнее. Однажды двое посетителей будут обсуждать медитативную комнату, в которой на экране показан уплывающий за горизонт корабль под спокойную расслабляющую музыку. Они ушли слишком рано. Они не досмотрели до конца. Из 37-и минут они попали на тот крошечный отрывок, где корабли неспешно плывут к месту испытания. Ядерный куб останется для тех посетителей мирным кинотеатром, не более.
Если подумать, все мы выхватываем из повседневности лишь отрывки. Это только на первый взгляд кажется, что мы читаем одни и те же книги, видим один и тот же город, посещаем одну и ту же Академию.
Посетителей, полностью посмотревших видео, можно было бы спросить: как впечатление от увиденного?
Лиц не видно, из темноты раздался бы голос:
– Страшно признаться, но это очень красиво, не оторвать взгляд.
“Не вам одним” - подумалось бы внутри себя. Тогда в 1946, помимо учёных, военных и политиков, за взрывом наблюдали более 100 приглашенных гостей — члены семей, журналисты, фотографы, было сделано около 50 000 снимков и отснято 457 км киноплёнки, были выстроены специальные башни, с которых открывался впечатляющий вид на происходящее. На бок бомбы была приклеена фотография киноактрисы Риты Хейворт, вырезанная из июньского номера журнала Esquire. А после испытаний адмиралы и их жёны в красивых шляпках разрезали праздничный торт в форме ядерного гриба - беспечный фон, сохранившийся на фотоснимках. Те зрители, как и мы в нашей чёрной комнате, были на безопасном расстоянии, проводили свой культурный досуг. Любовались, восхищались, фотографировались, улыбались - словом, выхватывали из повседневности свой собственный отрывок.
Монолог третий
“Всё в руках Господа” - этой фразой, по сохранившимся воспоминаниям, вождь аборигенов, живших тогда на атолле, дал согласие на переселение своего народа и проведение испытаний. Военный губернатор, ссылаясь на библейские истории, которые местные жители знали от миссионеров, сравнил их с “детьми Израилевыми, которых Бог спас от их врагов и поведёт в землю обетованную”.
Той осенью в том пространстве нередко думалось о тех самых руках того самого Господа. Как соотносится его понимание красоты и ужаса с нашим? В обыденном восприятии тьма отдаляет от божественного, свет приближает к нему. Но не есть ли это лишь наивное проецирование частного опыта на всё мироздание? Страшные сказки на ночь, одиночество в пустой тёмной квартире, резкое просыпание от пугающего сновидения, бездомные собаки на неосвещённых улицах, мерзость, скрывающаяся в темноте по версии создателей фильмов ужасов - достаточно ли этого, чтобы назвать темноту зловещей? Или для полноты картины надо всё же вспомнить красоту звёздного неба, или зелёное сияние во мраке за полярным кругом или разговор шёпотом в одну из тех бесчисленных ночей, когда произносишь то, что не рискнул бы при свете дня - ибо слишком искреннее, слишком хрупкое. Если подумать, то повседневный опыт как раз говорит об обратном - темнота содержит в себе не ужас, но ту особенную красоту, о которой если и говорят, то шёпотом, но чаще молчат, не находя подходящих слов в своём скудном лексиконе.
И, может, единственный достоверный эпитет, подходящий описанию темноты, мы обнаружим у Дионисия Ареопагита: “от всего освободившись, ты безусловно будешь возведён к сиянию божественной тьмы”. Только представь: тьма, которая сияет. Тьма, которая предшествовала свету. Ибо только она была в начале ещё до того, как было принято решение, что “да будет свет”. Победа над солнцем ещё до того, как солнце было создано. Идея чёрного квадрата не нова. Эту Великую тьму, из которой всё началось, ещё за 3 столетия до Малевича, нарисовал мистик-философ Роберт Фладд на страницах своего трактата. Нарисовал в виде чёрного квадрата, с каждой стороны которого приписка - “и так до бесконечности”. Знал ли Казимир Северинович об этом средневековом супрематизме? Ещё одна тема для обсуждения при встрече в той самой бесконечности.
Но допустим, что в начале был мрак. И если Бог опосредован от своего творения и сам не присутствует в созданном им мире, тогда получается, создав свет, сам он так и остался во тьме. “И стоял народ вдали, а Моисей вступил во мрак, где Бог”. Почему бы не прочитать этот стих буквально и не допустить, что встреча с Богом возможна лишь во мраке? Если пробовать проверить это на практике, то выйдет нелепость, вроде “Стеклянного города” Пола Остера. Центральный персонаж романа, профессор философии ставит эксперимент над своим сыном: запирает его в тёмной комнате на 9 лет в надежде выяснить, сможет ли сын, ещё не знающий ничего о несовершенстве человеческой жизни, изобрести язык, на котором можно говорить с богом? Язык, в котором каждое слово имеет только одно значение. Если падение человека привело к падению языка, не логично ли предположить, что можно остановить падение человека, обратить этот процесс и его последствия вспять, воспрепятствовав падению языку? Остановить процесс падения, выключить свет, выбросить проектор, вернуться в изначальную темноту, в надежде теперь-то уж точно обнаружить себя в тотальной беспредметности и внутри этой Великой тьмы, очищенной от материальных благ и теней на стене, всецело предаться трансформации языка человеческого в язык божественный?
Монолог четвёртый
Увы, мы снова поторопились радоваться. Чёрное пространство таит в себе ещё одно препятствие. Там внутри кто-то есть. Человек. Другой. Придёт день, и он нарушит молчание. Воспользуется, пусть и несовершенным, но единственным доступным ему человеческим языком. Расскажет, что эта комната напоминает ему Ямал. Точно так же, как там на крайнем севере он стоял и видел вокруг себя лишь белый цвет, справа слева внизу сверху, так и здесь. Только цвет - чёрный. Нельзя с точностью сказать, какого размера это пространство. Если стоять и не двигаться, то стены перестают существовать. Конечно, можно двигаться с вытянутой вперёд ладонью и нащупывать предел, границу, но это будет лишь предел для тела. Помыслить этот предел невозможно. Опытным путём не определить расстояние, которое способен охватить человеческий взгляд. Еле-еле видишь букву ш в нижней строчке кабинета окулиста, но с лёгкостью и уверенностью смотришь на лунный диск в 384 400 км от тебя. Человек сказал, что тогда на Ямале его охватывал одновременно страх и восторг. Из комнаты можно было бы выйти вдвоём и подумать, что, вероятно, её суть - не в проекторе, как казалось вначале. Ведь даже когда чёрная комната будет демонтирована, останется то, что, возможно, составляло её истинную суть – память о Встрече.
И, по сути, не так важно, что именно транслировалось на том проекторе. Важно, что само то событие, запечатлённое на камеру, кураторы, отобравшие тот фильм для нашей выставки, электрики, прикрепившие проектор к потолку - все эти и многие другие люди/события случайно или же будучи частью замысла стали причиной того незначительного на первый взгляд факта, что два человека в тот день сидели на полу, человеческим языком говорили про белое безмолвие Ямала в том самом чёрном пространстве, которое, возможно, и существовало только в их головах.
Эпилог
Так а можно узнать, где и когда была та комната?
Для каждого персонажа она осталась пространством своих собственных воспоминаний, своих выхваченных из повседневности отрывков. Одни даже не вошли внутрь, но до последнего будут убеждены, что там внутри - жуть. Вторые, попавшие в неё, будут строго ассоциировать её с конкретными объектами: с проектором, событиями из видео или же личными впечатлениями. Третьи будут отрицать важность предметов и постараются увидеть за ними невидимое, скрытое, духовное. Для четвёртых комната станет пространством, существующим лишь ради того, чтобы однажды там произошла Встреча. И, наверное, ни один археолог никогда не сможет доказать, что во всех четырёх монологах речь шла об одной и той же чёрной комнате типичной выставки современного искусства.
Ми.