РЯДОВОЙ ОРЛОВ.

Давным-давно, уже целый месяц тому назад, наша рота пересекла Хайратонский мост на БТРах. Нам в тот день, зачем-то, выдали таможенные декларации.

Я не стал заполнять выданный мне бланк. Я прочитал графу о том, есть ли у меня с собой огнестрельное оружие и засмеялся. От того, что мне очень захотелось написать какое-нибудь обидное слово в эту графу. Потому что поперёк моего туловища висел заряженный ручной пулемёт. Под моей задницей покачивался бронированный транспортёр. И вчера весь наш взвод при помощи полкило ветоши и трёх вёдер бензина отдраил от заводской консервации звенья пулемётных лент. При помощи «машинки Ракова» напихали в ленты патронов. В том числе, и с разрывными пулями. С такими малиновыми. Потом отчистили … то есть, сняли заводскую консервацию с крупнокалиберного пулемёта. Собрали его. Зарядили. Вдарили какому-то узбеку витой пружиной по морде. Потому что он сдуру провернул крышку ствольной коробки КПВТ. А оттуда пружина – ка-а-ак выскочит! Ка-а-а-ак выпрыгнет! И прямо ему под глаз. Глаз немедленно потух. Пацана потащили в медсанчасть. И все подумали: «Ну и повезло же дураку! Он теперь в Афган не попадёт». Да-а-а!..
И теперь мне предлагают написать, нет ли у меня при себе немножко огнестрельного оружия. Я засмеялся. Но шариковой ручкой обидные слова в декларацию записывать не стал. Подумал, что придёт Майор Зимин и показательно накажет. Там же моя фамилия написана в декларации.
Вместо того, чтобы придумывать обидную нецензурную надпись для графы, я вытащил пачку сигарет. Оранжевая такая пачка, как светофор на перекрёстке. И прописными буквами надпись «Донские». До армии я такого чуда-юда не видывал. А вчера нам выдали их вместе с сухпайком. И вот я держу у себя перед носом эту пачку и думаю – закурить, или не ввязываться в эту пагубную привычку. Покрутил башкой, посмотрел, что все курят. И принял для себя решение. О том, что вот так будешь лелеять своё здоровье, будешь оберегать его, заниматься спортом. И тут прилетит злая вражеская пуля и, со словами «бе-бе-бе, вот, назло тебе, потому что – не надо было выёжываться», врежется прямо в самую обидную точку организма. Поэтому, все курят, и ты закури. Не выделяйся, не выделывайся. Это раньше ты был спортсмен. А теперь ты в Армии! Теперь, будь – как все. Тем более, что сигареты тебе выдают бесплатно. Они входят в норму твоего довольствия. И вот я чиркнул спичкой и закурил.

А потом какой-то впереди идущий БТР поймал себе в колесо кусок железнодорожного рельса. Который торчал из полотна дороги. Нет, слушайте, но, может быть, всё же надо удивиться? Что это за дорога такая, из которой торчат куски рельсов, замурованных в бетонное покрытие? Зачем это было сделано?
Потом БТРу меняли колесо. У нашего БТРа колёса сделаны так, что способны выдерживать несколько пулевых попаданий. Но рельс, это уже – с избытком! Даже для нашей Советской Техники. Поэтому колесо меняли.
Это был БТР Орла, то есть, рядового Орлова Андрея Викторовича. Я помню, вот, прям как щас помню, как я познакомился с этим орлом Андрюхой Орловым. Знакомство было трогательное и романтичное. Почти как ужин при свечах. Мы стояли в строю среди песков холднючих зимних Кызыл-кумов на Термезском полигоне. К нашему строю привели ещё один небольшой строй. Зачитали список вновь притопавших. Помню, там подряд шли две фамилии: Орлов, Драндров. Ротный их зачитал. Наш строй заржал. Это чё, так смешно что ли – Орлов-Драндров? Да я хрен его знает. В мозгах у солдата пусто, вот солдат и ржёт в строю, хоть палец ему покажи. И вот, фамилии зачитали, наши долбаки поржали и всё, становись в строй и Орлов, и Драндров. Будьте все теперь знакомы. В армии все так всегда знакомятся: зачитали твою фамилию и шагай в строй, будь здоров! Кому ты нахрен нужен сюсюкаться тут с тобой, романтичные знакомства тебе устраивать. Ногой под сраку – и в строй макаку. А по-другому, нельзя. Потому что времени на службу и на подвиги не останется.

Наш полк тогда готовили, чтобы ввести в Афган, и штурмом взять Панджшер. Поэтому комплектовали до полного штата всеми, кто попался под руку: выгребали выздоравливающих из госпиталей, собирали из комендатур нарушителей, переводили из линейных частей залётчиков. Короче, гребли всё, что не смогло увернуться. И как туда угодил наш Орёл, каким боком его запёрли в наш полк, я точно не помню. Скорее всего, выгребли из Термезского госпиталя. Скорее всего, с простуженными гландами там лежал. Потому что Орёл – моего призыва. Я успел пройти трёхмесячный КМБ (курс молодого бойца) на Термезском Полигоне, и меня направили в эту часть. Орёл тоже мог пройти только КМБ. По сроку службы он никак не мог переболеть тифом или гепатитом. По времени никак не получается. И вот, таким простым и бесхитростным образом Орёл оказался у нас в роте и с ротой вошёл в Афган.
Поскольку полк был сформирован в Узбекистане (Термез – это юг Узбекистана), то, по понятным причинам, самая распространенная национальность в нашей роте, да и во всём полку была – узбек. Узбеки кучковались со своими земляками, разговаривали на своём языке, защищали друг друга от всяческих напастей и посягательств. И, как следствие всего этого, припахивать молодых для всяких грязных работ узбекам приходилось из любых других землячеств, только не из узбекского. То есть, если какому-нибудь «дедушке» надо припахать молодого, чтобы помыть после обеда котелок, то узбека припахивать не надо. Потому что это чревато последствиями. Самому помыть свой котелок, это «дедушке» – впадлу. А узбекского молодого припахивать опасно. Остаётся единственно правильный выбор – заорать «Арлёп, иды суда!». Арлёп, это на русском языке с узбекским акцентом обозначает Орлов. Если закричать «Гирекхь, иды суда!», то придёт двухметровый Ваня Грек. Ваня занимался борьбой, Ваня может прибить. А такое никакому дедушке не хочется. Поэтому выкрикивается – «Арлёп, иды суда!». И Орёл, понурив гриву, идёт. И моет «дедушке» котелок. Завтра он моет уже три котелка. Послезавтра - у него полные руки грязных котелков. И ещё поставлена задача подшить пару воротничков на «дедушкины» гимнастёрки. Через три дня Орёл уже не успевает выполнять все «поручения», и, чтобы он успевал, «дедушки» начинают выдавать Орлову пинки под зад. В большинстве случаев пинают Орла узбеки, потому что узбеков у нас большинство. Орёл понуривает гриву пуще прежнего и начинает тихо ненавидеть узбеков. Орёл втихаря называет узбеков урюками, а узбеки громогласно вслух называют Орла чмошником. Всё это с марта происходит перед моими глазами.

И вот, мы в Афгане. Из полотна бетонки торчит кусок рельса, Андрюха Орлов меняет порванное в хлам колесо. А мы томимся от безделья и от
холода. И от всего этого постоянно курим.

Потом у нас кончились спички. Сигареты надо было чем-то поджигать, а поджигать было нечем. И тогда я вспомнил досконально изученное мною в школьные годы бессмертное произведение Пришвина. Там дядька, то ли охотничью собачку под паровоз бросал, то ли костёр разжигал при помощи ружья «тулки». Точно уже не помню. Но разжечь костёр при помощи пороха и капсюля всё же решил попробовать. Разрядил я пулю из автоматного патрона. Всунул на её место комочек ваты, выдранной из моего бушлатика. Вытащил из пулемёта затвор с бойком. И принялся корячиться. И так пристраивался по бойку шлёпнуть, и эдак. Потом оно, всё же, как-то у меня сработало. Бли-ин! Под бронёй, оказывается, так больно звук бьёт по ушам! И ещё по пальцам. Гильзу у меня развернуло, как розочку. Пальцы мне отбило. Хорошо, что наши Советские гильзы сделаны из очень пластичного металла. Он не разлетелся осколками, не выбил никому глаза. А только сделал мне синими пальцы. Я завывал, как Акелла, когда он созывал Стаю на славную охоту. И, конечно же, хрен подкурил сигарету.

Потом мы ночевали первую ночь на территории Афганистана. Я не буду рассказывать, как с пулемётом наперевес, с Командиром взвода Старцевым и с патроном в патроннике я ходил по периметру выставленных на ночёвку БТРов. В часы ночного дежурства. Как какой-то офицер на мой окрик – «Стой, кто идёт, пароль три!» – сказал мне обидные слова. Наверное, он был нетрезв. А я перещёлкнул предохранитель с автоматического огня на одиночный. Потому что понимал, что передо мной свой, и валить его не надо. Так, над головой шмальну, если что. Но от маленького такого щелчка чел всё сразу понял и ушёл туда, откуда пытался прийти.
А потом мы доехали до Хинжана. И там водитель одного из БТРов, рядовой Орлов, доложил Рязанову о том, что у его БТРа отказали тормоза. Рязанов сказал, что никакой возможности ремонтировать машину нету. Ни ремкомплекта, ни машины техобслуживания, ничего нет. Рота раскорячилась посреди дороги. Кругом очереди на подъём. Погодные условия – ужас. Холод, слякоть, мокрый снег валит.

Что же, БТР со взводом оставить вот тут умирать от холода? Поэтому приказываю, рядовой Орлов, лезь за руль и продолжай движение на перевал. А с перевала пойдёшь на пониженной передаче. Орлов ответил:
- Двенадцать человек, двенадцать жизней на свою душу не возьму!
Тогда Рязанов застроил вдоль техники роту и спросил: - «Кто возьмёт?» То
есть, у кого есть водительские права, и кто возьмёт на себя ответственность за двенадцать жизней. «Я!» - сказал рядовой Кондрашин и вышел из строя. Рязанов усадил за руль неисправного БТРа Серёгу Кондрашина. А Орлову дали ручной пулемёт и отправили во второй взвод. И колонна пошла дальше.

Прапорщик Хайретдинов.

Рассказывает прапорщик Хайретдинов Г.И.:

В ноябре 1983-гоя я попал в Кабульский ЗРП (зенитно-ракетный полк). По замене. В этом ЗРП два года отслужил прапорщик, его из Афгана вывели, а меня вместо него ввели. Я попал на его место и стал командиром хоз. взвода полка. Место хорошее. Оплата высокая. Я уже подумал, что жизнь, это сплошная малина. И тут один солдат накурился чарза и ударил офицера. Да так сильно ударил!

Те, кто видел эту ситуацию, подняли крик: - Лови его! Лови!

Солдат не стал дожидаться, пока его поймают, и побежал за баню, чтобы спрятаться. А за этой баней мы сидели: два прапора и капитан. И тут кричат нам же: - «Ловите, ловите его!». А это - мой солдат. Ну, мой солдат, я и ловлю. И, не знаю, как … удачно, или не удачно, но я солдата ударил.

А там, в ЗРП, два месяца прапор сидел, и ему не могли найти место. А я самый молодой из всех прапоров. И у меня – Девятый разряд. Я получаю больше всех. У всех Пятый разряд. А у меня – девятый. Я, молодой, получаю больше, чем старик.

А Командир Полка был татарин, Тагиров Рашид. Я его помню ещё с Союза. Он приходил ко мне - «Земляк, земляк»! Он тогда ещё капитаном был. Когда он был капитаном, то я для него был земляк. А когда он стал Командиром полка, то я стал – червяк.

И вот в Кабульском ЗРП сидит прапор, места для него два месяца не могут найти. В Кундуз-шмундуз собираются его отправить. А этот прапор – родной братишка библиотекарши. А библиотекарша – любовница Тагирова Рашида. Смекаешь, что к чему? Я молодой, я больше всех получаю, место у меня козырное, а у любовницы Командира полка не могут пристроить родного брата…

И тут я ударил солдата. Меня сразу – за шманты, устроили суд чести, хренести… Сделали преступником. И вот – меня увольняют! А на моё место ставят брата библиотекарши. Место для него надо было освободить. Короче, очень удачно я врезал тому солдату.

А в этот момент в Баграме танковый полк сокращают. Выводят его, и вводят на его место пехотный полк. Ваш, 682-ой! Этот пехотный полк, он же потом всю жизнь со знаменем танкового полка ходил.

И тут меня вызывают в Штаб Армии, в «кадры», в отдел по прапорам. К полковнику! Я прихожу:

• «Ме-ме-ме…» – Трясусь! Меня ж из армии увольняют. Я остаюсь без квартиры, вот в чём вопрос. И вот, я прихожу, а там – шум-гам! Прапора в кабинет залетают, из кабинета вылетают. Он там орёт на них, гоняет всех. И тут я к нему в кабинет захожу с трясущимися руками:

• Товарищ полковник, прапорщик Хайретдинов прибыл!

• Та-а-ак! – Это, вот, он грозный такой. – Как фамилия? А зачем ты сюда пришёл?

• Сказали, вызвали Вы.

• А откуда ты?

• С ЗРП.

• А! Ну да! А ты за что солдата ударил?

Ну, я объяснил ему.

• А служить хочешь, прапор?

• Желательно бы, товарищ полковник. – Я ему.

• Ну, служи. Можешь не переживать.

Ну, я и улыбнулся. А он:

• Сынок, если ты до отпуска доживёшь, я тебе пузырь поставлю!

Это полковник мне говорит! Он там орал на своего клерка. И тут я захожу, дурачок. С трясущимися руками. И улыбнулся, когда он мне сказал - «служи». Ты, грит, если оттуда живой вернёшься, если до отпуска доживёшь, я, грит, тебе пузырь поставлю.

А я сказал: - Есть, - повернулся и ушёл.

Меня в течение суток рассчитали. Беру я свой чемодан, и приезжаю я в этот полк. А полк тогда готовился на операцию в Панджшер. Ну, я беру в дукане литр водки. Приезжаю, а там - капитан Сакаев. Ну чё, грит, прапор, давай, вливайся в коллектив. Ну я и вынул литр водки. И начал вливаться…

А там тогда, в этом полку, там командиров пулемётно-гранатомётных взводов комплектовали прапорщиками. И вот дали мне взвод в роте Сакаева. А в Девятой роте такой же взвод дали прапору с Бандеровщины. Он гуцул был. Мы с ним одну учебку заканчивали, скорешились. Он не женатый был. Саня, такой. И вот он говорит мне: - «Поедем в отпуск. Приглашаю тебя на мою свадьбу. Я буду жениться в отпуске. Поэтому приезжай. Со всей роднёй приезжай!»

И вот, на той стороне Панджшера, где Чимальварда, убили этого Саню. Не дожил он до отпуска. И весь взвод его там убили. Так что, полковник в Штабе Армии не шутил!

НЭ-НА-ВИ-ЖЮ!!!

Рузи Байназаров был тогда уже дембелем, когда я по духанке прибыл в Седьмую роту. Вот мне было нехер больше чем заняться, кроме как подсекать за поступками Рузи Байназарова. Однако, кое чё я припоминаю за ним. Например. Баграм. Май 1984-го. Рота стоит в карауле, я нахожусь в караулке. Никого не трогаю. Задолбался уже с этой караулкой – хочу выспаться.

Тут Тыр-р-р-р! Тыр-р-р-р! Очередяки по расположению 108-й дивизии. Кто херачит, зачем херачит, в кого херачит – мне до сиреневой звезды. Я же тупо спать хочу. Я помираю, как ХОЧУ СПАТЬ!

Тут хераксь, команда – «Караул, бля вружьё!»

Не спроста были эти «Тыр-р-р-р! Тыр-р-р-р!»

Мы подхватились, ружбайки из пирамиды разобрали и побежали куда-то в сторону выстрелов.
Бегу. Спросонья по темноте – кто пробовал когда-нибудь так побегать? Пьяная корова по льду элегантней бегает, чем ты с недосыпа по афганской ночи среди палаток стовосьмой дивизии.
Куда бегу? А х@й его знает, тарищМаёр – одним словом.

Блин, бегал-бегал по темноте и по полной дурке. Хотел кого-нибудь одолеть. Никого не одолел, но, очень устал.
Дальше откуда-то поступила команда «отбой». То есть все из режима подавления вражеского автоматчика вернулись в режим грусти и тоски. Закинули оружие за спину. И поплелись в караульное помещение.
В караулке начинаются разборки.
Начкар задаёт вопросы. Рузи Байназаров отвечает на них.
Оказалось, что какой-то молодой лейтенант принял сосудорасшряющего. Почувствовал молодецкую удаль и принял решение, что Родина зовёт его на подвиги. Взял тогда удалой молодец автомат и побежал сотворять эти самые подвиги.
Вот тут и прозвучала команда «караул, бля в ружьё». А команда эта нехорошая. Потому что, когда она звучит, то запросто кому-нибудь могут выпустить кишки. Будут стрелять на поражение. В каком психологическом состоянии находятся люди с автоматами и какими они обладают морально-волевыми качествами, я только что рассказал. Лично я вооружен ручным пулемётом и от недосыпа я невменяем. А ещё вся это суетня-беготня. Мы невыспанные, злющие, толком ничего не соображаем.

И вот в этой ситуёвине Рузи Байназаров добежал до пьяного лейтенанта. И ударил его по хлебальнику кулаком.

Негоже, ежели рядовой бьёт кулаком лейтенанта. Но, в данной ситуации лейтенант был очень накачан сосудорасширяющим и очень невменяем, а Рузи был накачан штангой и гантелями. И был решителен и трезв. Лейтенанту пришлось упасть.

Автомат отлетел в одну сторону. Лейтенант в другую.

Рузи подобрал автомат, отсоединил магазин, передёрнул затвор, и сделал контрольный спуск в сторону жирных Афганских звёзд.
- Лэтэнант! Нахуя так нажраль? – Рузи стоял в темноте ночи над икающим силуэтом, сидящем на жопе. - Пасани, катори атжималься, турнык качаль – уважаю. Катори курыль, нажраль пьяни – нэнавижю.– Рузи наклонился над сидящим на земле человеком. - НЭ-НА-ВИ-ЖЮ!!!
- Афтамат аружэлька здаваишь. Иды спат, дурак. Магазын х@й атдам, пака трэзвыль нэ будэшь. – Сказал Рузи и попёрся в сторону караулки.

А я тихо дурел от услышанного.

Во-первых, не очкануть дёрнуться на вооруженного автоматом человека.
Во-вторых, не сосцать врезать по пятаку старшему по званию.
В-третьих, отправить его спать, а не конвоировать в караулку.
Это всё вкупе и под дембель.
Мог медальку схлопотать.
А мог и пулю в живот.
А я, интересно? Я б так смог?..

- Хуля ты пи@дишь, Байназаров? – Недоверчево спросил Начкар.
- Кто пы@дишь? Я пы@дишь? – Рузи оглянулся на нас, стоящих с тупыми солдатскими рожами.
- Х@й с ним. Я ошибалься тэмната. – Рузи бросил на стол караулки автоматный магазин. И пошел в комнату отдыхающей смены.

Что он имел ввиду под словом «ошибалься»? Что он совершил ошибку, отпустив нарушителя? Или он имел ввиду, что ошибся в темноте и не нашёл автоматчика? Или, чтобы нам удобней было так думать?..

Как бы то ни было, Начкар перестал приставать к Рузи с вопросами и отпустил его спать. Наверное, за то, что Рузи молодец. А может, ещё и за то, что он пополнил словарный запас нашей роты прекрасным словом НЭ-НА-ВИ-ЖЮ!!!
Начиная с этой ночи каждый из нас будет произносить это слово каждой консервной банке, которая не хочет открываться. Портянке, которая не хочет ровно наматываться. Детали, которая, не устанавливается на положенное место. На любое происшествие, на любую неприятность у бойцов нашей роты есть теперь отличная реакция - НЭ-НА-ВИ-ЖЮ!!!
Нам её Рузи Байназаров подарил.

ВНИЗУ

Пришли в Руху. Потом это у нас будет называться словом – «Внизу».

Дувалы все пустые. Ещё когда здесь спецназовцы передвигались, либо бегом, либо ползком, то уже тогда жителей здесь не было. Ахмад Шах Масуд увёл всех жителей в горы. Говорят, что жён и детей вывел отдельно от мужиков, чтобы, если чё, то проще было с ними со всеми разговаривать. Ну, не знаю, какие там приказы отдавал Масуд, но жителей ни в Рухе, ни в окрестных Дархейле, Баранхейле, Мариштане, Пьявуште и т.д. – жителей там не было. Поля возделывались, но людей видно не было. Поэтому, когда колонна нашей роты пришла в Руху, нам выделили один из больших, похожих на крепость глинобитных дувалов под весь батальон. Затем показали комнатки первого этажа и сказали – вот тут. Теперь тут будет ваше расположение. Ваш ППД (пункт постоянной дислокации). А значит, и место моей дальнейшей службы. И теперь, каждый раз, когда с гор я пошкандыбаю в ППД, я буду идти в этот ослятник и называть это – «иду вниз».

Ослятник – это не ругательство. Ослятник, это – констатация факта. Во всех помещениях первых этажей у душманов проживали животные скотины. Либо ослы, либо бараны. Скажем, в расположении моего второго гвардейского горно-стрелкового взвода на стенке висела коровья лепёшка. Заметили её не сразу. Через несколько дней разглядели этот натюрморт на стенке. А по центру этого лепохана отпечатана человеческая ладошка. То есть, кто-то из душков подсунул под свежевысранный коровяк ладошку, приподнял и с размаху припечатал к стенке. Чтобы потом наделать кизяка. А мы-то ходим и думаем – чем же это так у нас в расположении воняет?! Да, и, скажу сразу, клопы, клещи и прочая кровососущая гадость, рассчитанная прокусывать коровью кожу, так раскачала на коровах свои хлебальники, что мы аж подпрыгивали, когда эта зарраза принималась за нас. Из-за них, даже, какой-то чин в майорских погонах прилетал. Вот об этом дословный рассказ Андрея Завьялова. Привожу с выражением автора:
- А у меня, парни, была такая тема в Рухе. Где-то летом прилетел в полк из Союза один майор в недельную командировку. Ну и прикомандировали его к нам в сапёрную роту. Ротный меня к нему приставил. Оказался этот дядька военным медиком. Мужик был он немногословный. Моя задача была помогать ему. Ну, и ходили мы с ним в пустующие дувалы, там, где мостик через Пандшер был. Значит, заходим в любую тёмную комнату, стелим простынь. Выходим, курим полчаса. Затем, выносим простынь на свет и начинаем собирать каких-то маленьких жучков, типа клещей, и так далее. И так 4 дня он их собирал в спичечные коробки и складывал в контейнер. Насобирали мы коробков 5 этих клещей. Всё, что я у него выудил, так это то, что он их везёт в какой-то военный институт. Изучать, что ли… Ну, а смысл я понял один, что заразы всякой в Афгане – дохрена и сверху!

А потом мы пользовались мешком дуста. На тот случай, если майор переловил не всех. И вот с дустом же тоже история получилась! Тоже дословно пересказываю:
Зампотех 6-ой роты Саня Ложкин вместе с бойцом взялся подправить печку в своей каморке. Попросил командира 3-го взвода Витю Новикова помочь – принести цемент. Витя принёс. Когда печку сделали, затопили, то вонь стояла страшная. Оказалось, что Витя вместе с цементом принёс дуст, которым травили насекомых, и его намешали в раствор. После этого Витю стали звать – Витя-Цемент.

Ну, и ещё крысы! Привыкли жрать из одного корыта с коровами и баранами. Разожрались! ...

Но про крыс – потом. И про мышей потом… А что же получается на сейчас? Если на стене прилеплена ладошкой коровья лепёшка, то мне следует называть наше расположение словом «коровник»? Я думаю, что не следует. Коровники много кто из нас видел. И поэтому от такого слова сделает себе неверное предположение. О том в каких условиях Рота жила, отдыхала, набиралась сил и готовилась к выполнению следующей Боевой Задачи. Поэтому я говорю слово «ослятник». И все мы так говорили. Подразумевая в тишине собственной души, что это речь – не о нём самом. А об его однокашниках. То есть, о боевых товарищах.

Гурбан облокотился на блестящий стакан. Это – «гильза» – нержавеющий вкладыш из ротного термоса на 36 литров. Мы в нём потом козлов варить будем с голодухи. Дураки! В Рухе козлятина не варится. Слишком высоко этот наш «вниз» расположен. Либо жарить шашлык, либо в скороварке, под давлением, если обязательно варёненького захотелось. Но это всё сделается потом. А сейчас мы приехали, вытряхнулись из БТРов, вытряхнули пылищу из шмоток и принялись обустраивать ослятники.
А за стенами нашего ослятника в результате проведённой армейской операции духи так сильно драпанули из Панджшера в разные стороны, что не только по Рухе, но и, вообще, по всем окрестностям можно было ходить без автомата. Духов наша Армия с таким треском выломила из Панджшера, что Ахмад Шах драпал до самого Пакистана. Абдул Вадех, его соратничек, удрать не успел и теперь в дружеской беседе бакланил всякие неточности афганскому дознавательному комитету…

Да-а-а!.. Я, после всех этих историй, ржу над термином «советско-афганская война». Какая, нафиг, советско-афганская, если Масуд прячется в Пакистане. Это кто должен был пакистанским пацанам позвонить и попросить за Ахмадку? Сам Рональд Рейган?! Чтобы сперва на территорию к себе пустили, потом дали патронов, дали пополнение. И через пару недель отправили обратно на территорию ДРА? Нормально так, да? Через границу суверенного государства шляются туда-сюда пяток тысяч вооружённых автоматами пацанов. И какая же, после этого, война советско-афганская? И какое же, после этого, государство суверенное?..

Но, сейчас, пару спокойных неделек у нас в запасе есть. Пока Армия ходит по горам и обратно не выдвинулась, мы можем настолько сильно ходить без автоматов, что в Рухе даже проведено… ПОСТРОЕНИЕ ПОЛКА!!! Стоял на том построении и я. С автоматом, конечно же. Вернее, со своим ручным пулемётом. Так-то, по жизни, я в приметы не верю. Но это хорошая примета, если в Афгане у тебя на плече болтается заряженный ручной пулемёт.

И вот, значит, стою я на том построении. И лично КЭП (кэп – это КэПэ, аббревиатура от Командир Полка), лично подполковник Чикал ставит разным подразделениям разные боевые задачи. Что касается Седьмой Роты, то ей он ставит Боевую Задачу - занять посты Боевого Охранения. Чтобы не было, как у спецназовцев – либо бегом, либо ползком. Поэтому, Седьмая Рота пойдёт в горы, займёт стратегически важные высоты, вот, например, Зуб Дракона. И Чикал махнул рукой на нависающую над нами жуткую фиолетовую гору.

Я ещё посмотрел тогда и подумал – «Ма-а-ать честная! Только, бля, не туда по такой жаре!». Жарища стояла страшная. Ни ветерка. Мы в гимнастёрках защитного цвета. Они ещё не выцвели, и на южном солнце раскаляются, как кочерга в топке паровоза. А ещё, вот именно эта фотография, она сделана с горы. Если с этой горы спуститься в полк и посмотреть на Зуб Дракона из полка, то становится страшно. Потому что, над полком этот Зуб возвышается, как громадина. Фиолетовая, раскалённая на солнце страшная громадина. И от этого меня ужас такой обуял – сдохну же, если меня туда отправят!

И вот, после полкового развода, Рязанов проводит развод ротный. Завёл нас к нашему ослятнику, застроил и зачитывает список бойцов по постам. Ии-и-и - на тебе! Получай, фашист, гранату! Моя фамилия числится в составе лиц, отряжённых для покорения Зуба Дракона! Й-й-й-йо-Май-й-йо!!!...
Я же знал, что заряженный пулемёт на плече, это - к добру! Это - хорошая примета!

ПОДЪЁМ.

- Рота, подъём! – Утро началось небывалым разнообразием. Дежурный по роте подал команду, бойцы начали вылазить со своих спальных мест. За пару дней в ослятниках пацаны сколотили нары, на них уложили полосатые матрасы, застелили белыми простынями. И даже на потолки Рязанов приказал прибить белую ткань. Так называемый «отбеливатель». Такую ткань, которая в ротных брезентовых палатках отделяет брезент от людей. Рязанов дал команду извлечь эту ткань из палаток и сделать из неё натяжные потолки, прибить их к корявым духовским брёвнам перекрытия. Чтобы клопы и труха не сыпалась с потолка на бойцов.

И вот утро. Рота поднялась, заправляет койки. Рязанов ходит по взводам, контролирует – кто как пережил ночёвку.
- Замкомвзвод второго взвода – ко мне! – Это в моём взводе Рязанов увидел, что на свежесколоченных нарах бойцы застелили простынями матрасы так, что к лицу проверяющего матрас весь застелен, весь беленький. А под подушкой простыни не хватает и полосатая ткань матраса торчит из-под подушки.
- Сержант Джуманазаров по Вашему приказанию прибыл! – Эргеш возник перед командиром. Да он и не уходил никуда.
- Смотри, Джуманазаров! – Рязанов показал пальцем на матрасы. – И всем командирам отделений дай задание. Чтобы солдаты всё перестелили. Мне вот эта показуха не нужна. Солдат должен лицом тереться по чистой простыни, а не по матрасу. Все простыни подтянуть к подушкам!
- Ест. – Это значит, что Эргеш всё понял.

Рязанов пошёл дальше, а мы взялись перестилать постели. Слава Богу, что не надо по табуретке набивать на постелях рантики и ровнять полосочки на
одеялах по нитке. Не могу я заниматься такой ерундой. Я даже согласен
лазить по горам, только бы не набивать рантики.

Потом мы умывались. Потом построились на завтрак. У некоторых солдат (не будем показывать фамилию пальцем) лоб, нос и щёки были беленькими, умытыми. А шея и за ушами – всё серое от налипшей на пот пыли. Видно, как солдат поплескал водицы себе в пятак, обтёрся полотенцем и встал в строй. Серая Шейка – поставил диагноз Рязанов. Почти, Мамин-Сибиряк. Я поржал внутри себя, но вывод сделал, что купаться солдат должен, раздевшись по пояс. А ещё лучше, раздевшись до – безтрусов! Буквально, в двадцати метрах от входа в наш батальонный дувал течёт речка Гуват. Вода прозрачная, холодная. Есть одна небольшая проблемка. В этой стране местные пацаны считают, что при свете дня снимать с себя одежду, это значит оскорблять Аллаха. И поэтому, если они видят голого мужика, то у них возникает непреодолимое желание его пристрелить. И их не интересует, что ты днём стянул с себя обмундирование просто, чтобы слазить искупаться в реку. Поэтому, прежде чем идти купаться с голым попен-гагеном, надо зарядить пулемёт, поставить его на удобную позицию и попросить Серёгу Губина, чтобы он слеганца возле того пулемёта полежал, поразглядывал окрестности. Но это всё равно лучше, чем ходить с серой шейкой.

И вот я разделся, залез в воду, поплескался. Поохал, поахал! Даже, пару раз хрюкнул от удовольствия. И со звенящими от холода органами побежал вытираться и дежурить возле пулемёта. А Серёга разделся и полез в речку. Тоже хрюкнул пару раз, вода-то +4! Это – ледник тает, чего ж вы хотите? А потом Серёга принялся намыливать свою зелёную майку. Она показалась ему не очень салатовой и он решил её побыструхе простирнуть. Тем более, что в мокрой майке первые полчаса на афганской жарище чувствуешь себя гораздо лучше, чем в сухой. Ну и вот. Серёга намыливает майку, а я, значит, вожу по окрестностям лучевым зрением. Водил, водил и вдруг разглядел, что рядом с моим пулемётом лежит Серёгина снайперка. Новенькая, блестяЩЩенькая! Лак – как на новом рояле. Правильно! Кто же в наше время ходит стирать майку без снайперки? Вот Серёга её и притащил. А мне как-то само-собой нахлынуло. Я в детстве любил читать книжки про индейцев, про викингов. Всякие мечи-сабельки. И вот, вспомнил я, что у одного парняги был меч с надписью на клинке «Пей кровь». А мы чё, хуже, что ли? У нас тоже полная башка мозгов. И вот, вынул я из кармана автоматный патрон 5,45. У него пуля острая. И этой острой пулей я нацарапал на сверкающем лаке очень острую мысль. Я нацарапал патриотический призыв ко всем снайперам Советского Союза. «ПИ… Ц ВРАГУ!!!» - прохерачил я большими заглавными буквами через всё лакированное ложе винтовки. А потому что – не хрен!

Ну, уже и майка у Серёги стала блестящая, как лак на винтовке. Он одел её на себя, тут какую-то команду подали. И мы побежали её выполнять. Строиться, короче, мы побежали. Потому что, в армии все команды (кроме команды «к бою») начинаются с построения. И вот стоим мы в строю. А перед нами ходит Рязанов. Со старшиной. Потому что, скоро нам уходить в горы. И, значит, надо проверить, кто из бойцов как укомплектован. А для этого надо провести строевой смотр. Я за эти восемь месяцев в армии столько строевых смотров прошёл! Что уже одним больше, или одним меньше. Это уже как палец с размаху в нос засунуть. Засовываешь, и ни о чём не думаешь. Движение привычное.
И вот, значит, стоим мы, делаем вид, что строимся. Выходит Рязанов, подаёт команду:
- Станови-и-ись! Бильярд в карманах катать заканчиваем! Замкомвзвода, строим свои подразделения!

Мы быстренько повытаскивали руки из карманов. Это старинная армейская шуточка. Типа, если у солдата рука (или руки) засунуты в карманы, то солдат непременно там «гоняет шары». Уже задрали одну и ту же тупость произносить на каждом построении. То сержант, то командир взвода, теперь командир роты… и всегда одно и то же, одно и то же! А не доходит, что ли, что солдат руки в карманах держит просто от бескультурья? Ничего он там не гоняет. Просто привык в такой позе шляться по деревне. Это точно так же, как стоять с открытым ртом. Если у солдата открыт рот, то это не значит, что солдат хочет кушать или хочет что-то сказать. Это просто удобная поза для солдата. С открытым ртом, и с руками в карманах. Он и в военкомат в такой позе пришёл, чтобы призваться в Армию и Родине послужить. Может быть, это у него повседневное душевное состояние такое.

Ну ладно, руки мы из карманов повытаскивали, плащ-палатки перед ногами расстелили, военное имущество на них из вещмешков выложили.

И стоим мы, изображаем стойку «вольно». Оружие висит за спиной на ремне стволом вниз. Командир со старшиной обходит строй и спереди, и сзади. Чтобы, и выложенное на плащ-палатку рассмотреть, и оружие глянуть, и на своих орлов со стороны спины полюбоваться. А перед строем роты стоит ослик. Это на Тринадцатый пост уходит Старцев с воинами, которых ему отрядили. То есть, Старцев с отрядом. Отловили где-то ослика, загрузили на него бронежилеты, какие-то коробки, какие-то ящики нацепляли, матрасов навешали и сверху всей этой горы имущества шлёпнули на спину ослика ДШК (Дегтярёва-Шпагина крупнокалиберный пулемёт). И превратился ослик в кучу барахла на четырёх тоненьких ножках. Ничего другого не видно, только барахло и ножки. А мы стоим же. А Рязанов ходит. Потому что строевой смотр, это занятие медленное и рассудительное. Его никак нельзя провести быстрее, чем за сутки. И вот мы стоим, время идёт, а ослик под грудой бронежилетов понурил гриву и даже с ноги на ногу не переминается. Потому что, если он хоть одну ногу подогнёт, то три другие непременно от нагрузки сломаются. И тут из строя выходит Апаев. Он – младший сержант. Он не из нашей роты, но его отрядили в команду Старцева. Апаев в Термезе был замкомвзводом учебного взвода, дрочил нас, молодых, приёмам поведения в строю. И, уж, кто-кто, а он точно знает, что из строя нельзя пойти погулять просто так. Надо, как минимум, спросить у командира разрешение. А ещё лучше бы и покраснеть. И заранее приготовиться получить за этот вопрос в дыню.

И вот Апаев молча выходит из строя. Высоченный такой младший сержант. Подходит к ослику и молча начинает снимать с него всякие военные тяжести и складывать прямо на землю. Он, Апаев, в смысле, он родом из Карачаево-Черкесии. И я ещё тогда подумал, что он соображает, какая по ТТХ нагрузка на ослика допустима, а какая нет. В общем, пока Рязанов со Старцевым заметили, что Апаев самовольно пошёл шляться из строя, то пол ослика было уже разгружено. И никто из офицеров Апаеву не сделал замечание. Видимо, все поняли, что он прав. Пользуешься скотиной, так не устраивай ей вырванные годы. Мера должна же быть какая-то. Мы же не живодёры. Мы интернациональный долг выполнять сюда приехали, а не над ослами издеваться.

Ну, то, да сё. Трогательная сцена с флорой и фауной прошла. Апаев разгрузил с осла боеприпасы и вернулся в строй. Всем опять сделалась скукотища, и мы бесцельно задрали глаза под потолок афганского небосвода. Рязанов ходит, рассматривает комплектность имущества у бойцов, считает матчасть. Он занят. А нам что делать? Зевать, разве что. И тут, только, за нашими спинами так:
- Ик! Ик! – Какие-то нечленораздельные всхлипывания. Мы медленно стали возвращаться мыслями из-под потолка в повседневную обыденность. А оно снова за спинами строя:
- Ик! Ик!!!

Мы давай уже крутиться вокруг себя. А оно не положено в строю вертеться как вентилятор. Только жбаном башки можно немного повернуть. И то, там ограничители стоят почти во всех шеях. У совы только нету, а у остальной всей роты есть. Ну, и мы так-сяк покрутились, а смотрим же, за спиной выстроенной в шеренгу роты, стоит наш Командир – Рязанов Игорь Геннадьевич. И плачет! Он, с совершенно страдальческим лицом, хлопает по плечу Серёгу Губина, опирается на него рукой и, глотая слёзы, сквозь спазмы в горле выдавливает:
- Губин! ... Твою же мать! … Ну как же ты так!!! – Рязанов отпускает Серёгино плечо. Хватает этой ладонью своё лицо и отворачивается от нас.

Мы ничего не понимаем. Губин тоже ничего не понимает. А я начинаю слегка догонять.
- Губин! – Рязанов снова повернулся к Серёге. – А-а-а-ах! … Рязанов вдохнул.
- А-а-а-ах - ха-ха-ха!!! – Да он смеётся! Это он не плачет. Это он так пытался сдержаться.
- А-ХА-ХА-ХА!!! – Рязанова прорвало. Он схватился обеими руками себе за живот и принялся громогласно ржать за спинами строя.
- А чего? – Серёга с вылупленными глазами и со вскинутыми бровями крутится на своём месте. Бросает удивлённые взгляды то на Старшину, то на Рязанова, то на стоявших рядом пацанов. – Чего случилось-то?
- А-ХА-ХА-ХА!!!... Губин, дай сюда! – Рязанов протянул руку к Серёгиной снайперке. – Дай сюда винтовку!

Серёга, в полных недогонках скинул с плеча ремень СВДэшки. Рязанов подхватил её, растолкал стоявшую перед ним шеренгу и вышел со снайперкой в руках перед строем.
- Вот, смотрите все! – Он смахнул слезинку, набежавшую на ресницы от важности исторического момента. И протянул к строю обеими руками винтовку. – Вот так надо собираться в горы! Вот так надо настраиваться на боевые действия! «П… ЕЦ ВРАГУ!» Молодец, Губин! Хорошим солдатом будешь!
- А чего? Я-то чего?! – У Серёги, похоже, сегодня наступил день повышенной мозговой активности.
Да-а-а… А дальше же, а дальше – Старцев со своей командой осмотрелся на строевом смотре, забрал вверенное ему воинство и подался с ними в горы. На пост № 13, который прямо над Мариштаном.

И вот, Старцев со своей группой выдвигается. А уже, поскольку Апаев показал, как надо обращаться с тягловыми ослами, то пулемёт ДШК поручили тащить сержанту Серёге Тайманкину. Ситуа-ация! Класс такой: Первый подъём. Привычки нету. На тебе, дорогой товарищ, вещмешок, броник и каску. И ещё, пулемётец получи, пожалуйста. А Серёга худой, как моя совесть. Я сам не видел, но Старцев потом рассказывал, что Тайман того пулемёта затащил на гору. Старцев грит: «Он камни зубами грыз, за камни зубами цеплялся, но затащил». Так, на всякий случай скажу, что ДШК весит 33 с полтиной кило. А сам Тайман, может каких 60-65. И вещмешок у каждого из нас килограммчиков 64 с половиной.

Со строевого смотра же потопал в горы. Рязанов всё проверил, дал команду. Пацаны закинули вещмешки на горб. Тайману туда же закинули ДШК и потопали в горы. Так что, если кто-то думает, что перевелись богатыри на земле русской, то он очень сильно ошибается. Я могу с Тайманкиным познакомить!

Ну и, значит, на Тринадцатый Пост пацаны ушли. А на Двенадцатый, на Зуб Дракона, запланировано выходить завтра. Душманов ещё в Панджшере нет. Они ещё в бегах на Пакистанской территории. После Армейской операции ещё не вернулись. Но бережёного, как говорится… Поэтому принято решение сначала занять Тринадцатый пост. Он ближе к полку. Закрепиться там. И потом, под прикрытием Тринадцатого Закреплённого, отправлять на Зуб группу Хайретдинова.

Знакомился я с Хайретдиновым вот так. Стоял я под тутовником, прятался в тень от палящего солнца, и тут прибежал Олег Герасимович и потащил меня за плечо:
- Пошли!
- Куда тебя послать?
- Пошли, говорю, наш пост собирают.
- Надо говорить «пойдём».
- Пошли, не выделывайся, а то сейчас всё просрёшь, и направят тебя не с Серёгой Губиным, а с какими-нибудь дембелями. Будешь тогда дембелям рассказывать, как надо говорить и как не надо говорить.

В общем и целом, Олег меня убедил и мы пошли. Хотя, правильно говорить «пойдём». Прошли метров 15. Встали под ещё одними тутовниками. Перед нами вышел прапорщик с черными усами. И с листком бумаги в руках.
- Прапорщик Хайретдинов. – Представился прапорщик. Как бы, логично, подумал я. Не придерёшься.
- Командир гранатомётно-пулемётного взвода 8-й роты. – Продолжал прапорщик. – Сейчас уточним список личного состава. Я зачитываю фамилию, мне отвечать – звание и оружие.
- Манчинский!
- Я!
- Головка от … от блока цилиндров! Звание говори и оружие.
- Сержант. Автомат.
- Герасимович!
- Й-й-й… рядовой! Снайперка, нет, это, - Бендер запнулся под взглядом прапорщика. – ЭсВэДэ, вот!
- Губин!
- Рядовой, СВД (снайперская винтовка Драгунова).
- Касьянов!
- Рядовой. РПК (ручной пулемёт Калашникова).
- Бурилов!
- Рядовой. Автомат у меня.
- Мэ-мэ-мэ! - Прапорщик перекривил Мишку Бурилова. – Ещё скажи «автоматик у меня», дец-цкий сад, бля. Мампель!
- Рядовой, автомат.
- Орлов!
- Рядовой, РПК.
- Безруков!
- Бузруков, товарищ прапорщик. Сэржант. Афтамат.
Прапорщик чего-то почеркал в списке.
- Ызаев!
- Радавой, афтамат.
- Султанов!
- Радавой. Афтамат и гранатамот.
- Всё. Так. – Прапорщик сложил листок и убрал его в карман гимнастёрки. – Губин!
- Рядовой, СВД!
- От-ставить! Я список оружия уже составил. Теперь отвечаем, как положено. Губин!
- Я!
- Держи ночной бинокль. – Прапорщик снял с себя пластиковую коробку и протянул Серёге, держа за ремни. – Три с половиной кэгэ. Потом поймёшь, что это такое. И гляди, не разбей.

Вот так вот мы и «познакомилься», как говорят мои друзья из Узбекистана.
Ну и, значит, Старцев со своей группой ушёл. А нам выходить завтра. Поэтому, похряпали мы ужин и пошли спать. Мандраж, конечно же. На тот Зуб Дракона из полка смотреть больно, не то, чтобы лезть туда. Да ещё с железом на горбу. И вот лежишь ты на нарах, мандражируешь. Уснуть никак не получается. А тут рядом с тобой, ну, недалеко от тебя лежит дембель Яшка Нейфельдт. И в полголоса сладенько мечтает, как он поедет домой:
- Там до Джезказгана. Там поездом. А потом, пересадка… И потом – на Кустанай…

Фарид Долгов слушает Яшку. И иногда так же в полголоса поддакивает. Яшке – завтра-послезавтра отправка. Прилетит вдруг волшебник, заберёт из полка в зелёном вертолёте и повезёт в сторону дома. Вот Яшка и проговаривает весь этот путь от Рухи до родного дома. Он из Казахстана, из немцев, оставшихся после Великой Отечественной. Фарид тоже дембель. Тоже из Казахстана. Но Фариду ещё не объявили отправку. А Яшке объявили. И вот они мечтают вдвоём, как Яшка поедет домой. А мне, ... мне как медному котелку. Служить и служить. Уснуть бы, что ли. Не, у меня всё нормально, у меня устойчивая психика. Но завтра – первый подъём в горы. И не куда-нибудь, а на Зуб Дракона. А тут Яшка с Фаридом в Кустанай едут. С-с-с-с-с… сказал бы я что-нибудь нецензурное. Но у меня устойчивая психика. Я взял сигарету и пошёл её разминать за дверью взвода. Может быть, пока разомну, пока покурю, может, они уже доедут и заткнутся?

Всё-таки, столько мне, оказалось, не выкурить. Я не знаю, как Яшка потом будет вылазить из этой эмоциональной ямы. В которую он сам себя загнал. Скорее всего, он «пыхнул» на сон грядущий. И вчера. И позавчера. И что будет, когда он доедет, всё же, до Кустаная? Глухой запой? А потом как из запоя выходить? Двадцать лет, жизнь только начинается. А Яша уже вот в таком крутом пикировании. Он и так-то уже несколько недель сидит на измене. А как зачитали приказ о его увольнении, то ему и вовсе сорвало башню. И отбросило за сарай. И вот, он уже несколько дней совершенно обдолбанный, и всё едет домой. А что произойдёт, когда доедет? В голове – одна-единственная мечта, и что произойдёт, когда она сбудется? День нажраться, второй нажраться и с приступом белой горячки сигануть из окна вниз башкой? Нельзя жить без мечты! Нельзя жить без цели. Поэтому Яша, Яша… Дорогой мой боевой товарищ… И чем же я могу тебе помочь? И, вообще, кто может тебе помочь, кроме тебя самого? Очнись! Отрезвей. Не кури больше эту гадость. Продышись. Вокруг – восьмое июня. Это – первая неделя каникул. Всего пару лет тому назад ты скакал от радости до потолка. Потому что – школа начнётся только в сентябре. И до сентября ты свободен! Как сопля в полёте. Как Пятачок. Совершенно свободен до пятницы… Так и ты был свободен до начала учёбы. Речка, озеро, лодки, лес, томагавки, индейцы… Плывёшь так с дружбанами на лодке по озеру. На остров. Все раздеты до плавок. В руках вёсла, вырубленные томагавком из куска нестроганой доски. В плавки каждый насовал себе листьев папоротника. Это – набедренная повязка. На башку закрепили листья камыша. И плывём к зарослям рогоза. Мы – офигеть индейцы! ... Вот напряги, Яша, себе мозг. Представь себе что-нибудь хорошее, придумай цель, для которой ты возвращаешься. Но Яша меня не слышит. И я отъезжаю в страну грёз под мысли про озеро, папоротник и индейцев.

Девятое июня к нам подкралось незаметно. Пока мы спали и пускали слюни на правильно заправленные солдатские постели, из-за горы вылезло солнце. Да-да. Теперь по утрам солнце вылезает из-за горы. Ты в Панджшере, дядя. И вот, тебя помыли, позавтракали, задвинули заключительный инструктаж. Из инструктажа следует, что сейчас на Зубе работают сапёры. Там всё в минах. Поэтому сапёры проводят минное разграждение. А группа Хайретдинова направляется туда, чтобы занять очищенную от мин высоту. Закрепиться там и не пускать на высоту душманов. Чтобы они не обстреливали ППД (пункт постоянной дислокации) полка.

Инструктаж нам задвинули, подогнали БТР. Мы, взявшись за каждый вещмешок вдвоём, закинули доверенное нам имущество на броню. Привязали, закрепили, законтрили. Уселись сверху сами. БТР стал похож на цыганский табор, забравшийся на восьмиколесную телегу.

- Вода у всех есть? Фляги у всех полные? – Хайретдинов повернулся к нам, сидя в командирском люке. – Тогда – поехали! – Хайретдинов для пущего понимания ситуации постучал по броне прикладом автомата и заорал в водительский люк:
- Водила, за царандойским постом остановишь!
БТР пару раз чихнул карбюраторами, потом проперделся, взвизгнул движками и покатился по густой афганской пылище к царандойскому посту.
Когда БТР доехал до царандойцев и остановился, то мы ссыпались с брони, нагрузили себе на горбы вещмешки, расстегнули до пупа гимнастёрки, свесили ниже ватерлинии ремни, закатали до локтя рукава, и вскоре превратились в кучу разгильдяев. Не потому, что мы любили нарушать правила ношения военной формы. А потому, что было очень жарко. Очень-очень. И невменяемо тяжёлый вещмешок на плечах.
- Та-а-ак, Банда. – Хайретдинов оглядел метаморфозу, произошедшую с вверенной ему группой. – Я иду первый. Остальные за мной – след в след. Хлебальниками не щёлкать. Без команды не садиться. С тропы не сходить. Воду экономить. Манчинский, идёшь в замыкании. Отвечаешь за порядок. Всё! За мной, шагом-марш!

Хайретдинов, тяжело ступая под весом рации и своего вещмешка, зашагал к реке Панджшер, к подвесному мосту. Мы, согнувшись под тяжестью вещмешков, пошагали за ним. Пошагали, согнувшись почти пополам. На горбу вещмешок, рожа опущена вниз, перед твоей рожей тропа, и ты видишь только, куда ставишь ноги. Больше ты ничего не видишь.

Через несколько шагов начало мешать оружие. Если закинуть его за спину, то оно скатывается с вещмешка. Если повесить на шею, то оно болтается из стороны в сторону, тянет башку вниз и мешает дышать. Я бегал кроссы по Каракумам, я носил на плече ящики с гранатами. Но вот такого ужаса мне переживать ещё не приходилось. И не мне одному. Все шли, согнувшись в три погибели, то и дело пытались закинуть оружие за спину. Оно сваливалось обратно. Его с лязгом закидывали снова. Только Герасимович, как повесил поперёк туловища свою снайперку, так и шёл, оперев на неё свои худые руки с закатанными по локоть рукавами.

Подошли к речке. Уже устали, уже вспотели. Уже от утреннего умывания не осталось и следа. И от завтрака – очень нехорошо внутри. И ты никак не можешь понять – вытошнить тебе завтрак от натуги, или отложить прямо в штаны. И тут, в твоё поле зрения вплывает вот такой вот мост. МОСТ, блин!!! Всё, что с тобой было раньше, это всё ты смело можешь забыть. Потому что оно тебе больше никогда не понадобиться. Внизу, в ущелье, ревёт вода, перекатываясь через булыганы. А доски у моста старые, страшные. Скорее всего, трухлявые. Сикось-накось привязанные какими-то тросами, торчащими в разные стороны размочаленными обрывками. А ты со своим боевым комплектом весишь полтора центнера. Мост качается и скрипит. И растягивается, как резиновый, когда ты на него наступаешь.

Вот, если в жизни есть какое-нибудь чудное мгновение для того, чтобы расслабить себе сфинктер и сработать завтрак на сброс, то не сомневайся, это – именно оно! Так что, вали. Прямо в штаны. Не бойся никого. Потому что мост сейчас порвётся, ты грохнешься в ревущую ледяную воду, и вещмешок с патронами утопит тебя, как Герасим собачку Му-му. Вали, вали! Пора. Пришло твоё время.

Мне, почему-то, показалось, что это всё происходит не со мной. Возникло такое ощущение, что я смотрю на этот, нереальный по своей фантастичности мультфильм, и просто сопереживаю шагающим по мосту персонажам. Это не я там шагаю. И не мои дружбаны. Это, просто, режиссёру удалось так ловко втянуть меня в роль, что мне кажется, будто я – один из них. Это не мне страшно. Это им страшно. А я смотрю мультфильм…
После того, как мультфильм про мост закончился, начался мультфильм про Мариштан.

Мы перелазили через какие-то каменные заборы, двигались по каким-то пшеничным делянкам, расположенным на террасах. Плечи уже не чувствовались. Вместо них – сплошная тягучая ноющая боль. Сухой горячий воздух с хрипом вырывается из лёгких и тут же возвращается назад. И у тебя полное ощущение, что кислорода в том воздухе нет. Как будто, к твоему лицу привязали полиэтиленовый пакет, и ты гоняешь внутри пакета одну и ту же порцию воздуха. Со лба стекает струйками горячий липкий пот. Он вязнет в бровях и жжёт глаза. Стереть его с лица невозможно, потому что он жирный и вязкий. Как расплавленный вазелин. Во рту – ком пыли. Под ногами раскалённый шлак, высыпанный из доменной печи. А с неба тебя жжёт сама доменная печь. И ты, и десять твоих товарищей несёте на своих согнутых спинах всю эту доменную печь, всю жару и всё раскалённое афганское небо…

А ещё в Мариштане есть в мины. Потому что, это вход в ущелье Хисарак. Если русские пойдут метелить хисаракских душманов, то им придётся идти именно через Мариштан. Поэтому душманы основательно наставили здесь мин. Мы знаем, что они готовились к штурму Панджшера и устанавливали обширные минные поля. А где, какие и сколько, они никому не докладывали. Так что, про карты минных полей можно смело забыть и никогда больше не вспоминать. Нету таких карт. Поэтому, чтобы избежать больших потерь, мы двигаемся след в след. Всё же, маленькие потери, это – лучше, чем большие. Но, если потерей выпадет шанс сделаться именно тебе, то, я вас уверяю, это – ещё одно Чудное Мгновение, во время которого ты переживёшь бурю самых низменных эмоций.
В Мариштане Хайретдинов скомандовал – «Привал». Он ещё только нагибался к раскалённой земле, а у всей группы уже подогнулись ноги и вся толпа лязгнула костями и вещмешками прямо там, где застала команда. Только один Олег каким-то чудом умудрился повалиться в тень. Наверное, это такой закон: яблоко падает вниз, а Герасимович – в тень.
- А ты, Герасимович, не сходи с тропы. Поменьше лазай! Я вон на той сопочке, во-он на той, чёрненькой. Хайретдинов указал рукой на ближайший пригорок. Месяц назад был. Я, вообще, везучий. Там я шёл первый, и за мной – два сапёра. Я-то везучий, я прошёл. А сзади – ка-ак даст! Одну ногу сапёру – вот так оторвало, а вторую переломало. А он нёс в кармане детонаторы. Всего-то 300 штук. Они все сдетонировали! Он мне орёт: «Товарищ прапорщик, у меня яички целые? Печёт, что-то». Я грю ему, мол, целые. А что я там увижу?! Там разворочено всё, в крови всё… Так что, поменьше лазай!
- Я понял! – Бендер вытащил руки из лямок вещмешка. – Тут плита каменная. - И потом тихонечко в сторону, чтобы не услышал Хайретдинов. - Я сегодня без детонаторов.
Моя рожа расплылась в потной, чумазой улыбке...
Я не буду утверждать, что умею угадывать, сколько у кого в уме. Но я чётко помню, как Олег постоянно произносит фразочку «дуракам везёт». И потом поясняет, что надо рассчитывать на свои мозги, а не на везенье. А тут едва знакомый прапорщик произносит, что он везучий. При Олеге это произносит. Если бы не погоны прапорщика, то я точно знаю, что сказанул бы Олег. Но Олег умный. Он кривится в улыбке, как и я, и, с заметным сарказмом, но аккуратно, задвигает про детонаторы.

Бендер старше меня на год и старше других пацанов на два года. Потому что страна дала ему пару лет отсрочки, чтобы он доучился в техникуме. Эти два года, они позволили Олегу сделаться посолидней, что ли. Мы, все остальные ребята, ещё скачем по жизни и в мыслях, как вислоухие щенки на тонких лапках. А Олег - он успел повзрослеть и поумнеть. Он выделяется из нашей шоблы. Он крученый. И умный. Но, солдат не может простить своему товарищу ум. Поэтому солдат своего умного товарища называет словом «хитрожопый». И мы Олега тоже называем между собой этим словом.
Дальше, по ходу пьесы, я буду употреблять это слово, потому что его употребляли на самом деле. Надо запомнить, что оно не обидное. Оно почти что лестное. Хитрожопый – это не обидно. Хитрожопый это достоинство!
- Отставить! Воду пить из ручья. - Окрик Хайретдинова вернул меня в реальность. Кто-то начал отвинчивать крышки на флягах. Вся группа судорожно хватала открытыми ртами воздух. Хайретдинов с гордым видом сидел на земле, облокотившись спиной на рацию, как на спинку дивана. И только подрагивающие под тканью штанов мышцы выдавали, что ему сегодня тоже досталось.
– Ничего, мужики! Так всегда. Сначала все падают. Потом дышат. Потом воды, … если есть. Потом закурить. А как солдат закурил, так считай, что он выжил.
Вскоре, и правда, народ отдышался, начал шевелиться. Кто-то доставал сигареты. Я, почему-то, подумал, что от табачного дыма сейчас лучше воздержусь.

И правильно сделал. Потому что вскоре мы поднялись, подняли свои безразмерные вещмешки и полезли по каким-то духовским делянкам, составленным друг на друга, как этажерки. По краям эти делянки были обсажены кустами шиповника. Мы влезали на какие-то каменные заборы, уткнувшись рожами в заросли шиповника, ползли на карачках через эти колючие заросли. Пульс лупил в груди, лупил в висках и в конечностях, как лупит копытами кавалерийский эскадрон. А делянки всё выплывали из зелёнки и выплывали. Мы всё карабкались на какие-то стены и поля, лезли через какие-то заборы. Все ориентиры, которые мы видели из-за речки, они все смешались и устроили какой-то невообразимый хоровод. Откуда-то выплывали дома, откуда-то на нас выпрыгнул ещё один ручей.
Через несколько часов пытки мы влезли в сад самого последнего дома. Вокруг дома был сад, за садом - подъём в горы. Заканчивается этот сад, и начинается жёлтая глиняная лысая гора. Которая потом становится круче и круче, обрастает булыжниками и скалами. И наверху её венчает сплошной скальный хребет. Отчётливо видно, как дождями и ветровой эрозией вымывало и выдувало между камней глину. Сносило её потоками воды вниз. Вместе с камнями. Вон они валяются огромным полем булыганов при впадении речки Хисарак в речку Панджшер. Их туда смело потоками воды. А на хребте осталось то, что не размывается дождём и не сдувается ветром. Огромные скалы и базальтовый хребет.
В саду мы повалились на привал. Деревья огромные. Листва плотная. Неба через листву не видно, а значит и палящие лучи сюда не проникают. Поэтому покидали вещмешки на землю и повалились рядом сами. Надо в тенёчке хоть немного остыть.

По саду были разбросаны какие-то жестяные банки, какие-то тряпки, бумажные обёртки от чего-то цветастого. Кто-то, явно, здесь побывал. Но мы не рискнули проверять – кто и зачем. А вдруг, местный бача обиделся. И прикопал где-нибудь возле порога минку. Не надо нам таких приключений. Поэтому лежали, дышали и тупо смотрели. Мин с датчиком на просмотр ещё не изобрели. Так что смотреть можно бесплатно. А посмотреть было на что.
Природа!.. В очередной раз легендарная Панджшерская природа. Огромные деревья сада, с шикарными кронами. Тень. Внизу журчит речка Хисарак. Террасы полей, виноградники. Дом этот, во дворе которого сад. Это просто что-то невероятно красивое. Какое-то чудо, наполненное средневековой дикостью. Если красота, чудо и дикость – сочетаемые друг с другом понятия.
Из кишлака мы полезли на лысую гору. Подъём начинался плотно утрамбованной глиной. Тропка петляла вправо-влево и затем выходила на огромный базальтовый шар, зарытый в склон горы. Шар был огромный, лезли мы по нему долго. И всё низменное и ужасное, что я недавно испытал в зелёнке Мариштана, это всё – детский сад, средняя группа. Вот этот подъём по раскалённой скале, вот это, действительно, ПОЛНАЯ ЖОПА!!! В кишлаке было жарко и душно, но там, хотя бы, изредка была тень. И местами текли ручейки с ледяной водой. А здесь, на скале, на раскалённом утюге… я не знаю, как описать тот ужас, в который мы попали, высунувшись из тени последнего сада. Это жуть! Это мрак. Надо было в детстве разогнаться и убиться до смерти об стенку, намазанную ядом. И, наверное, я так бы и сделал, если бы не осознание того, что Родину кто-то должен защищать. Пока ты в детстве пускал слюнявые пузыри и наслаждался детской безмятежностью, кто-то непременно лез по вот таким раскалённым скалам с вот таким, как у тебя, вещмешком. А сегодня просто пришла твоя очередь.

В самой крутой части шара были выбиты лунки, служившие ступеньками для каждой одной ноги. Ступеньки выглядели ущербно, но подниматься по ним было удобно. Группа пошла вверх легче. Ну как легче – скорость стала больше, но и нагрузка на мышцы стала тоже больше. У меня от нагрузки начали трястись колени. Наверху, где круглая скала снова уходила под глину, Хайретдинов брякнулся рацией и вещмешком на горячий базальт. Привал. Лучше приваливаться на камне, в камень мину не зароешь.

Я тоже, как Хайретдинов, шмякнулся на раскалённую скалу. Откинулся спиной на вещмешок, вытянул трясущиеся ноги. Надо отдышаться и отвлечься. И я принялся делать методичные глубокие вдохи-выдохи и водить пятачиной по окрестностям. Пока поднимались, смотрел только себе под ноги. Во-первых, чтобы не подорваться. А во-вторых, я был так сильно согнут под тяжестью нагруженного на меня военного барахла, что чуть не носом рыл по тропе. Я знаю, что обязательно надо осматривать местность вокруг, я знаю, что надо идти от укрытия к укрытию. Но, сегодня я не могу. Я обязательно буду этому учиться. Потом. Если выживу после подъёма на Зуб Дракона по такой жаре. А сегодня я прохожу несколько сотен метров, уткнувшись носом в тропу, потом падаю на привале, обвожу взглядом окрестности… И ничего не узнаю. Потому что здесь горы, здесь перепады высот. То, что недавно было видно снизу-вверх, теперь сделалось для меня сверху-вниз. И у меня в башке – полный винегрет.
И вот я усиленно дышу, впитываю живительный кислород. И внимательно разглядываю окружающую меня удивительную действительность.

Кишлак уже оказался внизу. Крыши трёхэтажных домов, сложенных из сырой жёлтой глины, образуют террасы и переходят друг в друга, как составленные в лабиринт жёлтые детские кубики. Заборы из сырой глины, а местами из камней, переплетаются в непривычный мир узких улочек, ныряющих то в виноградник, то в фруктовый сад. Системы арыков, маленькие окошки, высоченные заборы, узенькие проходы, корявые толстые деревья, огромные валуны – всё переплетено в невообразимую, невероятно красивую картину.
После короткого отдыха снова поднялись и пошли на подъём. Теперь тропа пошла по глиняной горе. За этой глиняной горой тропа нас вывела на серый супещаник. Жопка сжалась в кулачок, и очко опустилось в самые пятки от страха. Потому что в супещаник закопать мину гораздо проще, чем в глину. Но, сжимай жопку, или разжимай, а вперёд ты всё равно пойдёшь. Даже по супещанику. Потому что ты солдат, а солдат никогда не очкует. И, вообще, это – не ты. Это мультфильм. Ты просто смотришь какой-то дурацкий страшный мультфильм.

Тропа повиляла по супещанику и вывела к нескольким ямкам, наполненных водой. Небольшая горизонтальная площадка на склоне горы. На площадке небольшое болотце, в нём углубления, в углублениях вода. Мы повалились, отдышались. Прапорщик дал команду набрать воды. Но сперва взять пантацид и провести «обеззаразку». Миша Бурилов вытащил из кармана шприц-тюбик промедола.
- Это ты себе в задницу вколешь, когда тебе бошку оторвут. – Объяснил Хайретдинов Бурилову.

Тогда Бурилова пробило просветление. И он в просветлённом состоянии высыпал в ближайшую к нему ямку все 10 таблеток пантацида из упаковки. Таблетки булькнулись в воду, опустились на дно и не стали шипеть, подпрыгивать, растворяться. Утонули и утонули. И тогда Бурилов пятернёй помешал воду в ямке, как ложкой в стакане чая. Со дна ямки пошла густая глинистая муть.
- Обеззараживальщик хренов! – сказал Олег и шлёпнул Бурилову полусапожком по жопе звонкого подсрачника. Потом пошёл к соседней ямке. Попил, наполнил флягу. Расстегнул гимнастёрку и начал пригоршнями плескать себе за ворот воду. К купающемуся Олегу подошёл Мампель. Он отстал и только теперь подошёл. Шлёпнул вещмешок на землю, подошёл к Герасимовичу.
- Бандера, подвинься!
Олег разогнулся. Удивлённо посмотрел на Мампеля. – Ты что, олень?! Вон ещё ямка. Иди и умывайся.
- Ага. А вдруг там мины?
- А я для тебя минный трал, что ли?!
- Подъём! – Хайретдинов поднялся на ноги. Потянул на себя свой вещмешок. – Выдвигаемся.

Всё так просто. Подъём и выдвигаемся. И как описать, что обозначает для солдата это слово – «Подъём». Это не просто – «встань» или «вставай». Это – встань, выдвинись вот на эту, покрытую скалами гору. Пойди на подъём и сдохни там от жары и перенапряжения.

Мы солдаты. Мы встали и пошли. Герой, это не тот, кому неведомо чувство страха, и от этого он лезет напролом, очертя голову. Это – не герой. Это – пациент психиатрической лечебницы. Настоящий герой – это тот, кто понимает, что он делает. Это тот, кто встаёт и идёт верой и правдой делать то, что должен сделать. И даже, если ему страшно, то он, всё равно, делает то, что должен сделать. И если тяжело. И если больно. У нас есть Родина. А у Родины должны быть солдаты. Сегодня – это мы.

ФЛАЖКИ

До Зуба мы в тот день не дошли. Мы дохли на том подъёме. Мы падали. Умирали, но снова и снова, вставали и продолжали упираться ногами и руками во вздыбившуюся землю. Мы обливались потом, у нас тряслись колени и подламывались ноги. И целый день такой пытки кончился тем, что из-за западного хребта выскочила темнота и застала нас на самой крутой части подъёма среди огромных скал.

Солнце опустилось за хребет на западе, жара спала. Вроде бы, небольшое облегчение. Но сразу же за этим облегчением начало быстро темнеть. Тропу мы потеряли. Каждый лез по склону на четвереньках, как по пожарной лестнице. Такая была крутизна склона. Ночевать на таком склоне невозможно. Потому что свалишься. Поэтому каждый из нас кряхтел, лез на карачках наверх. Каждый из нас тяжело дышал, и на горбу у него колыхался четырёхпудовый вещмешок.
Хайретдинов поднимался первым. Он забрался на торчащий из склона валун. Сел на него, ткнул пальцем в первого, кто добрался по склону до него. Первым добрался до него я. Хайретдинов ткнул мне пальцем в грудь:
- Ты. Ы-ы-ых, ы-ы-ы-ых, - Выговорил он, задыхаясь. – Оставь вещмешок тут, ы-ы-ы-ых, под камнем. И давай вверх, налегке, на разведку. Хребет, ы-ы-ы-ых, уже должен быть. Найдёшь там место для ночёвки.
Из сереющей мглы к камню с Прапорщиком вылез Орлов. Он тоже дышал как паровоз. Как мы с Прапором.
- Ты. – Хайретдинов ткнул пальцем в грудь Орлову. – Ты за ним. Останешься на месте ночёвки и будешь голосом нам подавать сигналы. Ы-ы-ы-ых, в темноте. Только не ори очень громко.
- А-ха. – Выдохнул Орёл и, не снимая вещмешка, полез по крутому склону на карачках вслед за мной.
На хребет мы с Орлом выползли в полной темноте. Место для ночёвки,
казалось, ждало нас специально. Мы, пыхтя и кряхтя, вылезли между скал на хребет и уткнулись в площадку, поросшую мягкой травой. Скалы окружали эту площадку почти кольцом, и более удобного места для ночёвки было придумать невозможно. Оставалась одна небольшая проблема – мины. Потому что сразу после водопоя, сразу после лунок с последней водой, в наше поле зрения постоянно попадали вот такие флажки. Ими сапёры обозначают обнаруженные взрывные устройства. А потом эти устройства либо разминируют, либо уничтожают накладным зарядом. И, соответственно, флажок вынимают и уносят с собой. То есть, пока флажок стоит, то и мина тоже стоит.

В общем, насмотрелся я за день подъёма по этой горе на такие флажки, и теперь мне очень не хочется садиться попой на мягкую пушистую травку. Потому что я бы, на месте душманов, точно закопал бы под мягкую травку мину ПМН. Для непрошенных гостей.

• Может гранату на ней жахнуть? – Тяжело дыша, выдавил из себя Орёл. Видимо, он тоже подумал про мину. Или вспомнил рассказ Хайретдинова про сапёра с оторванной ногой и с детонаторами в кармане.
• - Жахни! А наши услышат и начнут стрелять. И духи услышат. И тоже начнут стрелять. – Я вытащил из пулемёта шомпол и начал методично, медленно и плавно вводить его под углом 45 градусов в почву этой лужайки. С таким расчётом, что если под травой установлена ПМНка (нажимная мина), то я постараюсь попасть ей шомполом в корпус, а не в нажимную крышку. Если не проверить площадку и привести сюда всю группу, то – что будет? Что будет, если мина сработает в толпе из десяти человек? Лучше уж я осторожно прощупаю, а потом доложу Командиру. Меня же на разведку послали. Значит, результаты разведки будут на моей совести.
• - Ну ты, всё-таки, и дурак. Хоть и в институте учился. – Орёл стоял внизу, под площадкой. Стоял так, что над травой возвышалась только его голова. Он вертел этой головой и смотрел в сгущающейся темноте за моими руками.
• - Башку убери. Если под шомполом сработает нажимная мина, то мне оторвёт руку. А тебе голову. Без каски придётся дослуживать.
• - А мне – без разницы. Если оторвёт хоть что-нибудь, то я жить не буду. Застрелюсь.

На наше счастье почва была мягкая, и в ней не оказалось ни мин, ни камней. Я не представляю, как я в темноте отличил бы мину от камня. Шомполом. В почве. При полном отсутствии опыта. Но мне в этот раз повезло. Нам всем повезло. Мин и камней не оказалось, и я буквально в пять минут управился с прощупыванием площадки для ночлега.

Стоя на карачках, я поорал вниз Хайретдинову, что нужно подниматься. Протянул Орлу руку, чтобы затянуть на площадку его вещмешок. Затянул. Вещмешок оказался на удивление лёгким.
- Орёл? Ты с пустым вещмешком, что ли, сюда забрался?
- Отстань. Моя жрачка. Хочу несу, хочу выбрасываю. Я выбросил. Лучше три дня посижу голодный, чем сдохну на подъёме.
- А патроны? Тоже выбросил?
- Я в ящик их обратно выложил. На строевом смотре. 10 пачек себе оставил, а остальное выложил. Нам всё равно на вертолёте привезут скоро.

В тот вечер я в первый раз поймал себя на мысли, что я совершенно не понимаю жизнь и людей. Как можно?! Как так можно?!! 10 пачек, это – 300 патронов. Для пулемёта, у которого темп стрельбы 600 выстрелов в минут, что такое 300 патронов? Полминуты, тридцать секунд огня. И всё! И пулемёт без патронов. Тебе помощь обещают через 48 часов. Что ты будешь двое суток делать? Прикладом отбиваться от душманов? Что у людей происходит с головами? Что за процессы в тех головах? Детский садик там до сих пор играет, что ли?..

Слез я с площадки в полном офигении и пошёл вниз за своим вещмешком. Ну, как «пошёл»? Ехал в темноте на заднице и петлял между скал и валунов. Ногами упирался в почву, ладонями тоже в почву, возле задницы. И съезжал вниз.
Вещмешок я нашёл на том месте, где оставил. В глубине души я рассчитывал, что мои товарищи подтянут его хоть немного вверх. Но этого не произошло. Это были глупые наивные мечты, не основанные ни на чем.
Возле моего вещмешка сидел Мампель и подавал мне, как это называется в армии, «сигналы голосом». А если по-русски, то он негромко матерился и сообщал мне:
- Сюда, сюда иди, ёлки-моталки. Тут твой отвратительный вещмешок. Кирпичей ты в него натолкал, что ли?

Я прибыл на голос Мампеля. Обнаружил рядом с Мампелем свою поклажу и стоящего рядом на четвереньках Мишку Бурилова. На четвереньках, потому что всем так положено ходить по горам в районе Зуба Дракона.
- А чего ты сюда эту железяку приволок? – Мампель ткнул в полумраке рукой в мой пулемёт. – Не мог, что ли, на хребте его оставить?

Вот, ещё один артист, подумал я и принялся пролазить руками в лямки
своего вещмешка. Артист в труппу Орлова. Чтобы погулять по Панджшеру без патронов и без оружия. Блин, что-то непонятное делается у людей в головах. Точно – непонятное. Сейчас душманов из Панджшера выбили. Но, они вернутся. Обязательно вернутся. И возвращаться они будут не плотными колоннами с развёрнутым флагом. Они будут просачиваться мелкими группами. При этом, когда начнут – не скажут. И что ты будешь делать, если сейчас столкнёшься с такой мелкой группой? Ты с босыми руками, а против тебя выходят пять-шесть рыл с автоматами? Что делать будешь? Может быть, автомат с собой носить?

Мампель с Буриловым помогли мне подняться с моим вещмешком и отправили меня наверх. А сами сказали, что им тут тяжело дышится. С дыхалкой что-то сделалось. И поэтому они остались на склоне. А я полез наверх.

Когда я снова вкарабкался на площадку, то на ней уже сидели Хайретдинов, Бендер, Манчинский, ну и, понятное дело, Орлов. Почти сразу же за мной поднялись: Серёга со своим ночным биноклем и Азамат с противотанковым гранатомётом. Поднялись и легли на траву пластом. А Бендер с Хайретдиновым уже отдышались и теперь курили.

- Манчинский, люди все? – Хайретдинов прятал в руке горящий окурок.
- Нет, тарищ прапорщик.
- А какого хера ты здесь?! Я тебя где поставил? В замкЕ! В замыкание я тебя
поставил.
- А чего они, да?
- Сейчас пойдёшь у меня их собирать! И рацию мне сюда, понял?

Когда мы вышли из Рухи, рацию нёс Хайретдинов. И свой вещмешок, и рацию. Потом, где-то на середине подъёма, он очень вымотался и снял с себя радиостанцию. Непонятно, как он продержался так долго. Один, без смены. И вот, на одном из привалов Хайретдинов снял с себя рацию, приказал Бузрукову снять с себя вещмешок, патроны и сухпай, разделить между оставшимися бойцами, а у него, у Хайретдинова, забрать рацию. Она здоровая, тяжёлая, как моя доля. И потом, в ходе подъёма, Бузруков и Манчинский попеременно несли: то рацию, то вещмешок. Один отдавал другому рацию и забирал у него на свою спину вещмешок.

- Рация здесь, товарищ Прапорщик. – Сквозь хрип лёгких Серёга едва выдавил из себя слова. – Бузруков с рацией прямо под площадкой. Сейчас поднимется.
Хайретдинов, стоя на четвереньках, свесился за край площадки и негромко позвал в темноту:
- Бузруков!
- Я. – Отозвался Бузруков чуть ли не в самое лицо прапорщика.
- Так какого хрена?! – Прапор протянул вниз руку. – Держи! Залазь давай. Остальные где?
- Там. – Выдохнул Бузруков и плашмя повалился на траву.
- Сам знаю, что не здесь. – Хайретдинов снова свесился головой за край площадки. – Мампель! Бурилов!
Какое-то время послушал темноту, повернув голову правым ухом к спуску. Убедился, что в ответ – тишина, и снова негромко прокричал вниз по склону:
- Мампель! Мампель, мать твою, еврея хитрожопого, козлина драная! Ну, ты ж, с-с-с-сука, у меня утром придёшь! Расстреляю и скажу, что при попытке перейти на сторону врага!
Хайретдинов отодвинулся от края площадки. В сердцах отшвырнул погасший в руке окурок. Немного посидел, переводя дух, затем взялся за свои непосредственные командирские обязанности. Он разделил ночное время на смены, назначил, кто с кем дежурит тройками. Определил пост на возвышавшейся над площадкой скале.
- Часовым сидеть там. – Прапор указал рукой на площадку. – И учтите, если кто проспит, и мне яйца отрежут, то лучше на глаза мне потом не попадайтесь. Потому что запасных у меня нету.
В темноте кто-то заржал.
- Отставить смехуёчки! – Подал команду Прапор и невозмутимо продолжил отдавать распоряжения.
- Сейчас жрём, докуриваем, и первая смена – пошла. Я сижу здесь. Каждая смена докладывает мне лично.

Жрать никто толком не жрал. Хотелось только пить и сдохнуть. Поэтому мы разделили поровну последнюю воду, выпили её и сдохли. Все завернулись в плащ-палатки и отрубились, как будто кто-то нажал на наш выключатель. Все, кроме трёх часовых, естественно. В этот вечер, даже если бы Яшка Нейфельд оказался здесь, и снова начал бы ехать в свой Кустанай, то он ехал бы туда без нас.
- Эта, вставай… Подъём пришла. – Я подхватился от того, что за ногу меня дёргал Манчинский. Какая, нахрен, «подъём пришла», я только веки сомкнул и глаза закатил. Спать же хочется! Но Манчинский упрямо подсовывал мне под нос часы. – Э, тебе говорю, подъём!

Кое-как способность воспринимать окружающий мир ко мне потихонечку вернулась. Я вылез из-под своей плащ-палатки и принялся будить Бендера (Олега Герасимовича). Я долго тряс его за плечи, за ногу, дёргал за уши. Олег даже не мычал. Лежал рядом с аккуратно завёрнутой в край плащ-палатки снайперкой и притворялся мешком картошки. Пока прапорщик не рявкнул, сознание к Олегу не пришло. И вот мы с Олегом и Серёгой расчухались и полезли на скалу. Залезли. Говорим – всё, пацаны, идите спать.
- Ви там фся умираль?! - Азамат очень обиделся на нас. За то, что мы долго его не меняли. - Э-э-э-э, сапсэм нэт совест! - Азамат цокал языком, покачивая в полумраке головой.
- Ц-ц-ц-ц, ныкакой нэт совест! - Это Дед Советской Армии говорит молодым. Не бьёт кулаком в лицо, не пинает ногами. Говорит, что у нас нету совести, что как нам не стыдно.

Азамат ушёл. А хитрожопый Бендер схватил ночной бинокль и начал крутить у него резкость, и водить биноклем из стороны в стороны, просматривая окружающие скалы.
- Во ништяк! Классно всё видно! Как в ночном прицеле!
- Погоди, сейчас луна спрячется и я посмотрю, что ты там увидишь. – Серёга сидел на скале рядом с Бендером и ждал когда тот наиграется с биноклем. – Без луны к биноклю привыкать надо.
Луна, действительно, скоро спряталась за облако. Бендер пробормотал, что днём бы, по жаре это облако, и сразу же отдал бинокль Серёге. А как только луна снова вынырнула из-за облака, Бендер тут же выхватил у Серёги бинокль и приложил к своей голове.
- Ты же сам сказал, что тебе привыкать надо. А мне – не надо. Я всё и так классно вижу.
Серёга поржал над дружбаном. Но ничего не ответил. И дальше вся смена прошла в молчании.

Через два часа нас сменили Орёл с Бузруковым, и мы закутались в плащ-палатки и отключились, провалившись в зябкий вязкий сон.
Утро началось с мата. Хайретдинов крыл всех почём свет стоит, и этот его отборный раскатистый мат служил прекрасным ориентиром для места сбора. Для Мампеля и Бурилова. Хайретдинов кричал, что Мампель ночью, под покровом темноты, вступил в контакт с душманами. Что предал Родину, что он теперь духовский наймит и засланец. И за это будет расстрелян! При попытке перехода на сторону врагов. Я тогда похихикал внутри себя над нелепостью обвинений. Но через несколько минут мне расхотелось смеяться. Потому что, когда Мампель показался в поле зрения, Хайретдинов схватил свой автомат и дал у Мишки над головой очередь. Понятно, что после этого у Мампеля открылись неразгаданные ранее способности к скоростному перемещению по горной местности, и он бледный, с трясущимися руками и ногами воплотился перед Хайретдиновым и попытался что-то нечленораздельное промычать.
- По форме доложи, СОЛДАТ!!!

Тут и эта способность тоже прорезалась в солдате. И он чётко и ясно доложил, что прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Я потом долго думал над этой историей. С одной стороны, просто жуть – командир стреляет в своего солдата, поставив оружие на автоматический огонь. Произносит совершенно невероятные обвинения. Это – с одной стороны. А с другой… А что бы ты сделал в ситуации, когда подразделение не выполняет приказ? Не выходит на поставленную задачу? И к тому же, два бойца забивают болт вообще на всё и в неизвестном направлении гуляют по природе. Без наблюдения, без часовых… Что это такое?! К чему это приведёт завтра? Завтра ещё два бойца скажут – нафиг нам надо! Зачем напрягаться, когда можно нихрена не напрягаться? И пошлют прапорщика, с его боевой задачей, нафиг! Ну вот же, вот же оно всё, как на ладони – Орлов к ПУЛЕМЁТУ взял всего 300 патронов. Губин к снайперке взял – ДВА ЦИНКА! Прямо нераспечатанные, чтобы патроны были в порядке. Это 1160 патронов к винтовке, у которой только одиночный огонь. А Орёл для пулемёта взял 300! Такому Орлу только намекни, что есть слабинка. И завтра будет – минус три солдата: Мампель, Бурилов и Орлов.

По какой-то непонятной причине с Зуба вверх полетела красная ракета. Либо находящиеся там сапёры услышали рёв нашего командира, либо у них просто тупо случилось совпадение, но они запустили в небо красную ракету. Потом ещё одну.

До Зуба было уже недалеко. Мы не дошли вчера метров 300. Но через самые
скалы. Там ещё распадок такой, тропа сужается, поворачивает и затем резко
уходит на подъём. В темноте мы точно грохнулись бы в тот распадок.

Перед началом движения Хайретдинов вытащил из своего вещмешка белую флягу с водой. Полтора литра чистой прозрачной воды из речки Гуват. Слаще той воды не бывает на Зубе Дракона ничего.
- Я знал, что утром будете сосать лапу. Сдохли бы все тут без меня. – Хайретдинов поднял с травы пустую консервную банку, наполнил на треть водой. – По очереди, по сто грамм.

Я понимаю, когда десять человек «скинутся» небольшими порциями воды, чтобы напоить одного. Но чтобы один напоил десятерых – такое я видел первый раз в своей жизни. Скорее всего, Хайретдинов понимал, что полк только ввели из Союза, что опыта хождения по горам ни у кого нет. А значит, солдаты высосут всю воду на подъёме и утром сдохнут на хребте от обезвоживания. Как бы там ни было, но мы, десять мордоворотов, высосали у Хайретдинова, практически, всю флягу.

Оделив каждого бойца третью банки воды, Прапор сделал несколько глотков прямо из горлышка фляги. Затем флягу завинтил и сунул в вещмешок. Остальное – ЭнЗэ! На пост придём, там должна быть вода.
Потом Прапор приказал Мампелю и Бурилову идти впереди нашей группы и выводить группу из скал на тропу. Они, как проштрафившиеся, назначены быть минным тралом. Остальные должны двигаться за тралом, след-в-след. Соблюдая дистанцию.

Мишке Мампелю негативная эмоция перекосила гримасой лицо, и он, двигаясь бочком, пошёл среди скал. С опаской, как по скользкому полу. Я понимаю Мишу, как мать. В девятнадцать юношеских лет поработать минным тралом – это не самое любимое занятие для советского мальчугана. Но вчера весь день таким тралом работал Хайретдинов. Весь день он шагал впереди всех между красными флажками. И почему-то никого гримаса не перекашивала.

С поста в небо полетела очередная красная ракета. И мы потопали, что есть мочи, к месту вылета красных ракет. Нам оставалось до них метров 300. Вроде бы, 300 метров, какая безделица. Но шли мы несколько десятков минут. Потому что очень тяжёлый груз, очень крутой подъём, очень узкая тропа среди очень больших скал. Мы еле-еле продирались среди этих громадин. И тут я на одном из валунов увидел солнышко. Детский рисуночек. В детском садике, в средней группе, детки рисуют полукруг, и из него в разные стороны расходятся лучики. Интересно, подумал я. Кому это в голову пришла мысль залезть сюда и выцарапывать на скале лучики? Но додумать эту мысль мне не дали. С Зуба снова вверх полетела красная ракета. И я нажал сам себе на акселератор и понёсся к Зубу в два раза быстрее. Если раньше я нёсся со скоростью беременной улитки, то теперь попёр со скоростью двух беременных улиток.

Потом я увидел ещё одно солнышко. И мне пришла в голову мысль о том, что в этом просматривается какая-то система. И только третье солнышко вернуло меня из дебилизма в реальность. Третье было нарисовано полностью. Не в виде полукруга, а в виде кружочка. И вокруг в виде лучиков расходились глубокие царапины. А в центре круга скала была обожжена чем-то седым и черным. Очнись, дебил! Ты не в детском садике. Ты на войне. Это место разрыва осколочно-фугасного боеприпаса! Кружочек – это место удара. Лучики процарапаны разлетевшимися осколками. Большое солнышко – это НУРС (неуправляемый реактивный снаряд калибром 80 мм) с вертолёта. Солнышко поменьше – это снаряд 30 мм. Выпущенный либо из БМП2 (боевая машина пехоты 2), либо с вертолёта из авиапушки. Мне почему-то сделалось не по себе. Скорее всего, потому, что много здесь нарисовано этих солнышек. Это когда ты несёшься со скоростью черепахи, когда тебе тяжело, и ты задыхаешься, это только в таком состоянии тебе заметно три солнышка. А если включить мозги и попробовать вести наблюдение за местностью, на которой ты ведёшь боевые действия. Да-да! То, что ты сейчас делаешь, это ведение боевых действий. Поэтому включи мозги. И смотри, что нарисовано на скалах. Откуда прилетало, куда било, и как разлетались осколки. Включи мозг! Это может спасти тебе жизнь.

С Зуба снова запустили красную ракету. Но я быстрее уже не могу. Даже так, как раньше мог, теперь и так не могу. И я шлёпнулся на тропу. Рядом повалился Серёга. Мы ни о чем не разговаривали. И не хотелось, если честно. Хотелось закрыть глаза и подохнуть. Поэтому мы хрипели пересохшими глотками и пытались впитать хоть немного кислорода.
Через какое-то время по тропе на нас вышел сержант. Он крикнул нам издалека, чтобы мы его не застрелили. Я тогда ещё подумал, что он нам льстит. Но вежливо промолчал.
- Рация у вас есть?! – Спросил сержант, когда подошёл к нам поближе.
- Ых-хы, есть. – Выдохнул я как сумел. – Ых-ых-ых.. У Хай-ых-ых-ретдинова.
- Надо вертолёт на Зуб вызвать. Там подрыв. Я к вам навстречу пошёл. Чтобы быстрей. Мы пускали вам красные ракеты, пускали. А вы всё не вызываете вертолёт и не вызываете. Красная ракета, это сигнал опасности, тревоги. Чтоб вы знали на будущее.

Вот ништяк, подумал я. Это – как спрыгнуть в реку с БТРа, если правый борт пошёл вверх. Что же, каждый раз вызывать вертолёт, когда увидим красную ракету? Может, я тупой? А, может, в самом деле кислорода не хватает? Но я точно ничего не понял.

Вскоре до нас дошёл Хайретдинов. И Манчинский с рацией. Пара движений с тумблерами рации, и Хайретдинов уже переговаривается с полком. Оказывается, сапёр подорвался ещё вчера. И из-за того, что мы такие дохляки и не смогли засветло дойти до Зуба, раненый с оторванной ногой ночевал на высоте 2921. Мне стало очень стыдно за нас. И утренний мат Хайретдинова получается, … получается, что если ты на войне не выполнишь приказ, то кто-то другой может за это заплатить своей жизнью.

Мне было очень стыдно. Ещё и за то, что Миша Мампель назначен виноватым. А я, типа, герой и красавец. Но я точно так же не дошёл до Зуба. Значит, не выполнил приказ. Так что не надо делать вид, что мне повезло, а товарищу не повезло. Если твоему товарищу не повезло, и ты этому радуешься, то ты – баран. Только баран стоит и смотрит, как волки грызут рядом другого барана. И баран радуется, что не его грызут. Не надо быть бараном. Надо бодать волков и защищать товарища!

Проблема в том, что Хайретдинов – не волк. Он командир, и он – прав! Бодать его никак.

- Мы там разминировали, что смогли. Растяжки на заградительных минах порезали. Но сами мины не сняли. Территория поста большая, мы не успевали, и тут ещё этот подрыв. Кто-нибудь у вас сапёрную подготовку проходил?
- Я проходил. – Тяжело дыша вставил я свои пять копеек в разговор старших по званию. Потому что спросили.
- Тогда держи! – Сержант протянул ко мне руку и высыпал на ладошку несколько стальных штырьков. – Это предохранители от ударного взрывателя МД-5М. Сами поснимаете мины. Только технику безопасности соблюдай. Без предохранительной чеки не выкручивай взрыватель.
- А чего вы на тропе мины не сняли? – Задал понятный вопрос Хайретдинов. – Флажками отметили и оставили. Вдруг подорвётся кто-нибудь.
- Нету там никаких мин. Заминированы только подходы к посту.
- А флажки зачем наставили?
- Это мы для вас тропу обозначили. Чем было, тем и обозначили. Флажков у нас много. А дорожных указателей мало.
- Гады вы! Я возле каждого флажка такую внутреннюю борьбу преодолевал! Чтобы тропу перешагнуть. За мной же десять человек идёт! Я ёжика родил возле каждого вашего флажка.
- Да не переживайте вы так, товарищ прапорщик! Буду идти вниз, соберу эти несчастные флажки. И ёжиков ваших соберу.
Сержант развернулся и пошагал по тропе вниз.
- Не переживай. Ишь ты! – Хайретдинов поднялся на ноги от рации. И добавил в спину сержанту: – Если я не буду переживать, то я и не переживу. А мне полковник пузырь обещался проставить! Обидно, если пропадёт.