Письмо всем (2004)
небольшие эссе
Возвращение…Мир вам, братья и сёстры! Только не надо опять этих недоуменных взглядов типа «кто это к нам явился?» — вы же должны меня помнить с тех пор, как мы были вместе… а-а, это же, блин, уже совсем другой пипл — я забыла, что олдовые всё время покидают нас, а каждый год приходят всё новые девочки с неустойчивой психикой, обвешиваются фенечками, пацификами, хайратниками, стопниками, ксивниками, поэтами-битниками, спальниками, пенками-поджопниками, косяками, Радугами и бэбиками, дабы тоже покинуть нас, запершись в квартирах, — гречка в кастрюле и полбанки тушёнки, извиняйте за скромный ужин, можем положить вас на диване в гостиной, не обращай внимания на бэбика, чувак — гляди-ка, годик всего, а уже барабанит, а это видел? Gibson.
Мир вам! А где Котейка, Брайан, Бузина, Сова, Колчан, иже с ними? А, все на трассе…
Вот как обстоят дела, Собака. Brown Sugar! Стоило только смотаться в парочку прошлых жизней, проведать города, запавшие в сердце с незапамятных времён, — всего-то ничего прошло, а смотри-ка, никто уже нас не узнаёт, никто.
Куда же делась вся тусовка? Скурились, спились, смотались в другие города, — или повзрослели.
Ну тебе-то это не грозит, чувак? Я с автомата говорю. Можно вписаться у тебя сегодня ночью? А, предки вернулись… Извини.
…И знаешь, что оказалось, чувак? Мир порушился ко всем чертям. Стоило приехать домой и обзвонить знакомый пипл, — вышло, что я и не возвращалась никуда. Кита смоталась в Болгарию на всё лето (As Tears Go By), а эти двое, на которых не могла нарадоваться вся компания, разбежались напрочь, так как, видите ли, он встретил на Радуге какую-то гирлу, etc.
Хей, чувак! Может, раз всё так странно, раз все разбегаются, как шарики ртути, — может, нам с тобой как раз объединиться ради чего-то принципиально нового?
Хотя… всё уже испробовано, чувак. And Blue Turns To Grey. Задолбали обещания, слова, бухло, сейшена, трава зелёная — тусовки, сладкий чай, ежедневное знакомство с собою по утрам, сладкий саунд Битлов, бдррынь Кита Ричардса, вся эта сперма-с-сахаром, липкие пальцы, правила перехода, бесконечные дороги и свободные блохи, доноры мустангов и юные вампиры, ночной трёп и мокрые тряпки, киф-риф, чувак…
Бдррынь Кита Ричардса — Jumpin’ Jack Flash, куда тебе до моего НЮ-образования с твоими допотопными пластинками Гершвина, и куда мне до тебя с моими блюзовыми неграми. Мы заведём себе Канчиля и устроим мозговой штурм, пока не выроем все корни (Rock’n’Roots).
Всё дело в том, чувак, что ты слишком боготворишь 40-е, а ведь будет время, и мы жили в коробке из-под холодильника с тобой, милый папа, постоянно обдолбанный, всегда в обнимку с контрабасом, который оставил тебе твой приятель — такой же старый чёрный разгвоздяй, прежде чем смотаться на летние заработки на хлопковую плантацию и пропасть навсегда, вот так и живём втроём, моё выцветшее платьишко будет мне мало в следующем году, а я всего-то хотела петь в церковном хоре, а приходится петь блюз на сцене грязной забегаловки — ну и жизнь;
Но я верю, чувиха, мы с тобой ещё родимся в Нью-Джерси, где и поцапаемся за одну из тех маленьких рок-н-ролльных пластинок, которые достаются моей мамаше с таким трудом, а у тебя, драная сука, есть всё — ещё бы, богатенькая ты наша, ну, а в 67-м мы двинем на Монтерей, на лето любви, ведь нам всего по 16, и ты всегда мечтала петь как Джанис, но куда уж нам, — счастливого полёта!
Твоя
Шунка, 22 августа, ночь
если бы ты был так важен для меня, как раньше, когда я восхищалась твоей бездомностью и крутостью, — я бы сказала тебе, что напевала твою песню каждый раз, когда там нас везли куда-то в лодке, — пела громко, потому что за шумом мотора не было слышно, а все вокруг никак не напоминало о смерти, сплошная радость бытия, солнце на воде, сосны и песок.
Но ты уже не пророк. Я застряла на том, чем ты увлекался давным-давно, но и это не важно. Ты забыл у меня часы, но разве я скажу тебе об этом? Вспомнишь — вернешься.
Ничего такого уж важного я не жду от наших встреч. Не устраиваю из всего этого перформанс с зеленым чаем. Понимаю, что большая часть твоих многочисленных ступеней-тусовок — гнилая. Ты проходишь сквозь, я смотрю со стороны. И, может быть, выгляжу наивной. Но это уже не важно.
Ты заходишь ко мне — подлечить нервы, отдохнуть, не склонный раскрываться, злобный и уставший. Я суечусь, завариваю чай и кажусь себе мещанкой, погрязшей в быту старой кухни со старыми обоями. Хотя обои переклеили. Ты говоришь, что у меня как всегда тихо. Я уже не знаю, хорошо ли это.
Ты приносишь новости странного мира, высмеивая всех — злобно. Я подбираю обрывки ненужной, но интересной информации из твоих реплик-в-себя. Через три года понимаю, что это бред и не нужно было примыкать к этому фэндому только потому, что ты упоминал о нем, был в нем. Что поделаешь — я зеркало. А ты говоришь о чем-нибудь новом.
Возле твоей раскладушки я кладу интересную книгу. Старая-старая традиция — из тех времен, о которых ты не хочешь вспоминать. Не осталось даже фотографий. Только песни.
Это я.
Шатаюсь по городу. Метафизически, конечно, — на самом деле распорядок моих движений завораживающе однообразен (работа — дом, дом — работа, изредка — Горбушка, курсы, Эгладор), однако постоянно находятся люди, утверждающие, что видели меня в совершенно невозможное время в нетипичных для меня местах. Сейшн в джазовом клубе, цивильном до мозга костей. Сезонная вписка в Рязани. Трасса Екатеринбург — Челябинск. Посиделки на Арбате с панками.
Мне остаётся только недоумённо улыбаться. Ведь вполне вероятно, что они правы. Может, и сейчас мои неведомые двойники бродят по слякотным трассам, сейшенят в клубах или сидят, уставившись в пустоту, у стены Цоя.
Их дело.
А я брожу по набережной босиком, а потом, придя домой, отскребаю со ступней липкие тополиные почки. К сожалению, уже больше двух лет я гуляю в одиночестве. Видите ли, я перемещаюсь внутри одного и того же дня в начале весны позапрошлого года. Это мой собственный выбор. Всех встречных я знаю в лицо. Никого из знакомых увидеть не могу, так как все они благополучно несутся изо дня в день, оставив меня далеко позади. Пожалуй, вам и представить сложно, как я довольна этим фактом, ведь у меня настолько скверная память, что человеческие лица и имена в ней не задерживаются, а присутствуют лишь смутные образы и мелкие детали. Приходится десятки раз знакомиться с каждым, кто приветствует меня. Большинство после многократных попыток запечатлеть свой неприметный образ в моём сознании начинает подозревать, что мне, вообще-то, нет дела до окружающего мира, и перестаёт здороваться со мной.
Мне же лучше.
Нет, не надо только думать, что я часами сижу на скамейке, занимаясь самокопанием, и размышляю, что будет зимой с плывущей неподалёку уткой и её пушистым серым потомством: улетят ли они в более тёплые края (в существование которых зимой я не верю) или, может, вмёрзнут в грязный лёд? Это пройденный этап. И стихов я не пишу. И не эпатирую публику внешним видом. Напротив, нравлюсь всем и каждому. Не могу сказать, что меня это радует, но менять имидж девочки-с-косичками — лень.
Да, это я.
Вечера провожу дома за чтением и перечитыванием давно приевшихся книг. Телефон не отключаю, но подхожу к нему редко. Звонят в основном двое: мой лучший друг и мой парень. Не могу объяснить, почему они до сих пор считают себя таковыми. Наверное, сила привычки. Ни того, ни другого я не видела месяца два… нет, три — и не горю желанием увидеть. Но они почему-то не отстают — звонят каждый день, сообщают какие-то новости. Никак не могут понять, что мне это неинтересно. Качают права — требуют от меня участия — никак не могу отвязаться от этих двоих с их дружбой, любовью, уважением — всем тем, что мне даром не надо…
Если бы не эти мелочи, жизнь была бы вполне сносной. Подруг я послала уже давно. Девушки более обидчивы…
Странно. Слова постепенно теряют всякий смысл.
Зима с незапамятных времён.
Давным-давно я осознала нереальность происходящего и, помнится, очень переживала по этому поводу. Потом эмоции куда-то исчезли, ну да чёрт с ними. Всё тянется эта зима; помню, вначале было холодно, теперь и холод исчез.
Ночью остановились часы. И телефон больше не звонит.
Вот и всё.
