Наша Ольга Александровна

воспоминания

Пенальчик на девятом этаже был плотно утрамбован: ходить на болгарский с первым курсом вечерки, как оказалось, хотели многие. Я приготовилась критически оценить компетентность преподавателя и объем знаний, который получу на первом занятии. Однако вместо немедленного знакомства с системой консонантизма Ольга Александровна попросила всех рассказать, что нас сюда привело. Я объяснила, что учить болгарский меня отправила научная руководительница – хотя бы полгода, чтобы худо-бедно понимать болгарские статьи по специальности. Оказалось, я не единственный историк языка: Маша Лебедева, строгая и взрослая пятикурсница в очках, тоже пишет по церковнославянскому – у грозной Анны Степановны. Ответы малышей были мне не особо интересны. Кто-то отдыхал в Болгарии на море, язык показался очень похожим на русский… После пары я строго подошла к Ольге Александровне с вопросом – кажется, про качество шипящих. Надо было понять, собирается ли преподаватель давать нам систему или тут та же петрушка, что и на хорватском.

Да, система была. И было не скучно. Ольга Александровна вела занятия одновременно на двух уровнях – для первокурсниц и для нас с Машей Лебедевой. С малышами она не выходила за рамки материала, всегда держала в голове, что они уже знают, а что нет. Объяснив материал малышам, Ольга Александровна поворачивалась в наш уголок и спрашивала нас, например, как выглядела та или иная форма или лексема в старославянском. Вот лакомство для историков языка!

А еще были занятия в лингафонном кабинете: эта была третья пара языка в неделю, а вечерке полагалось всего две. Дополнительная пара не оплачивалась преподавателю и не учитывалась при подсчете часов для приложения к диплому. Но освоить болгарский с двумя парами в неделю невозможно, сказала Ольга Александровна, и следующие пять лет никому из нас в голову не приходило пропустить лингафон.

Мне и раньше доводилось бывать в лингафонном кабинете – на дакоте, английском, хорватском – но там мы просто смотрели фильмы или слушали что-то на кассетах. А то и просто занимались, не включая аппаратуру.

Тут было не так. Мы слушали маленький отрывок, пытались уловить, о чем речь. Ольга Александровна выписывала на доску незнакомые нам слова и грамматические формы. Затем мы повторяли отрывок вслух, фраза по фразе, в специально оставленных для нас паузах. Закончили – отматываем на начало и по новой. Или можно было включить не запись, а воспроизведение, и послушать, как получилось. Реклама «Изворна вода “Девин”» про мальчика, которому отец выиграл в тире плюшевого медведя, до сих пор в памяти – со всеми интонациями.

Речь соседок проникала сквозь наушники, приходилось сосредотачиваться. Ольга Александровна за пультом следила за работой каждой из нас, переключаясь между столами. Обычно она подключалась тихо и незаметно, но иногда указывала нам на ошибки. Это было всегда так неожиданно, что я подскакивала на месте.

Постепенно работа усложнялась. Пошли цепочки клитик (это я любила и спокойно барабанила их, раскачиваясь на стуле), грамматические трансформации. Тут нам с Машей Лебедевой было раздолье. Начались всякие модальные перевертыши («он пошел в кино – он не пошел бы в кино, если… – если бы он не пошел в кино…»): они переворачивали миры с ног на голову и взрывали мне мозг. Появились задания типа «один раз послушать новость болгарского радио, всё понять и тут же пересказать». После прослушивания мы получали листочки, куда требовалось вписать нужные предлоги и артикли.

А еще была позорная часть работы в лингафоне, когда Ольга Александровна по очереди включала наши записи на весь класс. То-то удовольствие слушать свое бормотание перед всеми товарками! Конечно, и у других были ошибки, но то другие, а то я!

А на обычные занятия, не лингафонные, я в первом семестре почти не попадала: они накладывались на что-то важное. Приходилось брать конспекты у одногруппниц и догонять группу дома. Ольга Александровна не говорила, что я безнадежно отстану без практики, требовала лишь знать всё, что прошли на занятиях. Домашние задания я писала в тот же вечер – чаще всего на кухне у бабушки, замотавшись в пуховый шарф, под невыразимо печальную музыку российских телесериалов.

Ольга Александровна никогда не ставила нам оценок за письменные задания. Работы она отмечала особым значком – «проверено» – и подчеркивала ошибки, если они были. Пять минут в начале каждого занятия были отведены на вопросы по ошибкам. В первые месяцы мы, бывало, спрашивали: «Какого объема должно быть сочинение?» Ольга Александровна пожимала плечами: «Странный вопрос, девочки». Пустых формальностей и объема ради объема она никогда не требовала.

Примерно через месяц после начала занятий я подошла к Ольге Александровне и спросила, как в болгарском обстоит дело с клитиками (как раз в то время клитики начали меня будоражить). Я была тогда убеждена, что перемены преподавателей предназначены для консультаций, и ожидала ответа на пару минут. Но Ольга Александровна пригласила меня зайти через пару дней на кафедру, когда у нее будет окно.

На кафедре мы были вдвоем. Сорок минут Ольга Александровна обстоятельно и последовательно показывала мне, как могут стоять клитики в литературном болгарском языке и как они стоять не могут. Мне не пришлось задавать никаких вопросов: Ольга Александровна уже заранее продумала и систему, и порядок, в котором с ней следует знакомить. И всю эту сложнейшую систему с примерами она расписала на пару страниц. А я была так ошарашена – уважительным отношением, неловким этим индивидуальным занятием, честью, оказанной мне, – что забыла листок с ее записями на кафедре. Но систему поняла.

В декабре богемисты-третьекурсники пригласили нас в Пушкинскую гостиную на Миколайки. Мы с Олей и кем-то еще спели детскую песенку «Шаро и първият сняг», которую разучили на занятии у г-жи Димитровой. Кто-то из нас при этом держал в руках игрушечного щенка. Ольга Александровна наблюдала за нашим выступлением со второго ряда.

После празднества богемистов Ольга Александровна, г-жа Димитрова и мы с Олей душевно засели в лаборантской. Разговор сам собой зашел о музыке. Оказалось, Ольга Александровна любит «Соломенных енотов» и Свина.

Вскоре Ольга Александровна пригласила меня ходить к ней на историческую грамматику болгарского языка с болгаристками-третьекурсницами – те только что освоили болгарскую диалектологию, но ее я смогу добрать позже. Это была возможность узнать, как живой старослав превратился в живой болгарский! Конечно, я стала ходить. Было очень сложно. Старославянский был необходимым минимумом, отправной точкой. Не хватало мне и знаний современного болгарского, чтобы опознать формы и понять, куда всё идет. Я выписывала клитики из Троянской повести и валашских грамот. Меня уводило всё дальше от палеославистики – прямо в исторический синтаксис.

Приползая домой из университета в одиннадцать вечера, я принималась рыдать. Парень, с которым я встречалась четыре года, бросил меня и нашел школьницу, а я всё пыталась «восстановить отношения». Это был тяжелый и черный год. На парах Ольги Александровны я забывала о своих бедах. Мозг кипел.

Не было и речи о том, чтобы отвлечься на ее занятии, вспомнить о чем-то постороннем. Принцип Ольги Александровны был – на практических занятиях по языку дергать каждого не реже, чем раз в четыре минуты, «держать в профессиональном напряжении». Она никогда не спрашивала нас в том порядке, как мы сидели, и позже объясняла нам на методике, почему так делать нельзя: ведь так студенты заранее знают, какая строка кому достанется в упражнении, находят каждый свою и в ожидании своей очереди выключаются, пока отвечают другие.

В конце каждого курса, за неделю до сессии, мы писали итоговую контрольную, а на экзамене разбирали допущенные ошибки, опознавали свои слабые места и запоминали, что следует подтянуть к осени. В традиционном экзамене не было нужды: Ольга Александровна и так всегда точно знала «потолок» каждой из нас.

Это и была наша планка на занятиях – только «потолок», и каждый раз он был всё выше. Ни одно занятие мы не пробуксовывали, каждое было настоящей работой и давалось нелегко. Ольга Александровна не делала скидок на наше нерабочее настроение или пробелы в теории. Когда мы просили объяснить что-то сверх текущего материала, она задумывалась на пару секунд и давала максимально корректное определение. Чаще всего оно было нам не совсем понятно. Но я уверена, что в этом и состоит уважение – не снисходить до нашего уровня, не упрощать сложное в ущерб научной точности. Чувствовалось: мы не просто учим язык, чтобы худо-бедно говорить на нем, – мы подходим к языковой системе как настоящие ученые.

С хорватским, основным иностранным, у меня было уже совсем плохо, и я официально перевелась на болгарский, уверив учебную часть, что с тремя парами языка в неделю как раз доберу два года разницы. Вот тебе и «полгода для специальности»! В специальности я разочаровалась. На старших курсах почти не осталось предметов, требующих работы мозга. Только болгарский и держал меня в университете, остальное казалось бессистемным и бессмысленным. На каждом занятии включалась моя дурная привычка: я непрестанно следила, хорошо ли преподаватель справляется с подачей материала, не надо ли что-то добавить, поправить, помочь ему? Только на занятиях Ольги Александровны такого не было.

С первого же семестра у нас появилась еще одна форма отчетности – домашнее чтение, как у настоящих болгаристок. Мы читали неадаптированный художественный текст на болгарском языке – первой зимой десять страниц, затем двадцать, пятьдесят… К старшим курсам дошло до ста пятидесяти.

Каждая взяла автора по душе. Катя захотела «что-нибудь современное» и выбрала «Естественный роман» Георги Господинова. Ольга Александровна пыталась ее отговорить: «Там много физиологической лексики. Вы не найдете ее в словарях, Вам придется спрашивать у меня, нам обеим станет неловко…» – но Катя настояла на своем и к шестому курсу так пресытилась «Естественным романом», что отказалась работать над ним на занятиях по художественному переводу.

Я отчаянно просила «что угодно не про любовь» и получила пасторальный сборник анекдотов Элин Пелина «Под монастырской лозой». Когда закончился сборник, я взялась за повесть Эмилияна Станева «Когда тает иней» о работе двух лесничих. К старшим курсам захотелось чего-то посерьезнее, поаутентичнее. Я взяла «Под игом» Ивана Вазова – роман девятнадцатого века, полный диалектной и устаревшей лексики, с довольно архаичным порядком клитик.

Сдавали домашнее чтение поодиночке, на кафедре, за черным столом у окна. Сперва надо было пересказать текст – к счастью, пересказывать по-болгарски следует в настоящем времени, а то бы путаться нам в незнакомых аористах. Затем лексика. «Как по-болгарски пощечина?» «Что такое хурка»?

Когда у нас пошел художественный перевод, сдавать домашнее чтение стало труднее. «Как бы Вы это перевели?» – указывала Ольга Александровна на прозвище Боримечка или на заковыристый монолог, полный диалектизмов и местного колорита, и нужно было перевести тут же с листа.

В последнем семестре долгожданного домашнего чтения не было. Ольга Александровна раздала нам диски с болгарскими фильмами. Мы должны были расшифровать любые пять минут фильма и сделать субтитры.

Уже на втором курсе Ольга Александровна предложила нам попробовать себя в студенческом конкурсе художественного перевода. Предложенный рассказ пришелся мне не по душе. Наши девочки участвовали, но не заняли никаких мест: знаний было еще мало. Ольга Александровна собрала нас в лаборантской и принялась разбирать с девочками их переводы. Весь рассказ идет в аористе, так что неясно, какого пола рассказчик, и почти все сделали его юношей. Но один раз в тексте используется личная форма, и становится ясно, что это девушка. Какая глупая ошибка! – злюсь я про себя. Как можно быть такими невнимательными! Название рассказа – прямая отсылка на рассказ Сэлинджера. Никто из малышей его не читал, но я-то! Ух, и почему я не переводила? Уж я бы им всем показала!

А не переводила я потому, что времени не было совсем. В тот год я взяла пять пар древнегреческого у классиков и спала в среднем пять часов за ночь. Конкурс проводился каждый год. Вперед вырвалась болгаристка Тоня, на год младше нас. Каждый раз я думала: ну уж этой-то весной выкрою пару суток на перевод! Но времени не хватало. Единственный раз я подалась на этот конкурс только через пять лет, на третьем году аспирантуры, а потом уже не проходила по возрасту.

После второго курса мы всей группой отправились на летний семинар в Велико Тырново (не поехала только Наташа). Подружки-неразлучницы Катя и Оля уже прошлым летом были на семинаре в Лозене и отчаянно там скучали, хоть и привезли пару песен.

На нашу группу полагалась одна стипендия – мы тянули жребий. Повезло кому-то из младших.

Это была моя первая вылазка за пределы страны. На семинаре с помощью новой знакомой – болгаристки Саши с ФИЯРа – я познакомилась с юношей-словенцем. От него я впервые услышала словенский – и влюбилась, так он напоминал старослав, так был певуч и нежен. Болгарский был как раскаленная солнцем черепица. Словенский – горный ручеек.

Осенью я стала ходить в словенскую группу на первом курсе вечерки к О. С. Плотниковой и на истфак к Катарине Огринц – снова пять пар сверх программы.

Мой болгарский тогда был на пике – я наконец-то вышла в речь и со словенцем переписывалась по-болгарски; но из-за словенского началась мощная интерференция, и язык пополз вниз.

Соотношение сил в группе изменилось. Раньше впереди были мы с Машей Лебедевой – сильные теорией, обстоятельные и усидчивые. Непоседы Оля с Катей были серединка на половинку, а Таня и Наташа едва тянули (в группе мы остались вшестером: Лиза перевелась в Питер, пришлый люд отвалился). Теперь Оля с Катей вырвались вперед за счет языковой практики, способности ухватить в раз услышанном тексте самую суть, толково и по порядку пересказать. В лингафоне мы как раз начали последовательный перевод, и девочки показали себя очень хорошо.

В середине третьего курса Ольга Александровна занялась с нами художественным переводом. Мы прочли рассказ и получили из него отрывок на пару абзацев. Перевод оказался делом кропотливым и неподатливым. Как я ни старалась, мерзкий герой рассказа в моем переводе получался каким-то симпатичным и вызывал сочувствие. Туи показались мне словом малоприличным – а ну как читатель не так прочет? – и я заменила их на кипарисы, которые в месте действия рассказа никогда не росли. И никто из нас не удосужился посмотреть в словаре, что такое първородителки. Первый блин комом.

Художественный перевод постепенно поддавался, увлекал. Тексты всегда приносила нам Ольга Александровна (только «Под игом» предложила взять я). Отрывки из них мы скоро начали выбирать сами: вот это самое трудное, это стоит взять. А иногда весь рассказ был хорош, от начала до конца. Большие куски я делила на фрагменты поменьше – свои переводы первого фрагмента мы читали и разбирали по очереди, затем переходили ко второму. Я отмечала на листочке огрехи каждого перевода (видеть чужие удачи я тогда еще не умела) и так всех допекла своей дотошностью, что меня с моим протоколом оставляли на потом, когда выскажутся все остальные. На разбор отрывка уходило целое занятие. Ольга Александровна призывала нас вести обсуждение по-болгарски, но какое там! Девочки, бывало, не на шутку сердились, чуть не кричали, отстаивая свое переводческое решение, а я сердилась на их лень: подумали бы еще, порылись бы по словарям – нашли бы вариант лучше!

За три с половиной года мы перевели не так много: фрагмент рассказа «Его посетил Господь» Станислава Стратиева; «Пионы и незабудки», «Первые шаги» и отрывки из «Естественного романа» Георги Господинова; «Соленое и сладкое» и финал рассказа «Разбуди меня, когда август закончится» Деяна Энева; отрывки из «Наследницы» Здравки Эвтимовой; «Убей муху!» и приложение к роману «Все и никто» Йордана Радичкова; половину главы из «Под игом» Ивана Вазова. Занятия по художественному переводу у нас были раз в три-четыре недели. Каждое такое занятие для меня было праздником, в каждый перевод мы вкладывали много сил.

Мы не читали специально никаких теоретических работ по переводу и стилистике, а Ольга Александровна избегала терминологии. Чуковского, Нору Галь, Лидию Чуковскую, Флорина, Эко я прочла уже позже, сама. Лишь однажды я пришла к Ольге Александровне с вопросом, как переводить поговорки, как всегда, рассчитывая на краткий ответ «так-то и так-то», и была порядком удивлена, когда она перечислила мне четыре подхода к проблеме и посоветовала читать «Непереводимое в переводе» Влахова и Флорина.

Через четыре года мы с Тоней постарались передать наши знания и навыки маленьким болгаристкам-второкурсницам, уже сами выбирая тексты. Через пять лет я начала преподавать перевод школьникам. Всеми своими победами на переводческих конкурсах я обязана школе Ольги Александровны – и, думаю, не я одна.

Свои первые переводы со словенского я приносила Ольге Александровне. Помню, о моем переводе комедии Тоне Партлича «Чай для двоих» она сказала: «По-моему, Вы подошли к этому тексту серьезнее, чем он того заслуживает. Я не видела оригинал, но мне кажется, что он уступает Вашему переводу». В искренности Ольги Александровны я никогда не сомневалась, но, радуясь моим переводческим успехам, она, как мне кажется, хватала через край.

Как-то Ольга Александровна поделилась с нами случаем из работы в дневной группе – той, что была на год младше нас. На первом курсе те дошли до поговорки «Лика-прилика, като два стръка иглика» и замешкались с переводом. «Схожи-похожи, две страшные рожи», – в шутку перевела Ольга Александровна – и встретилась с молчаливым недоумением группы. «Никога не бива да се шегуваш с първи курс» (никогда нельзя шутить с первым курсом), – заключила она.

В марте Софийский университет запросил у нас пятерых обменников на месяц. Ольга Александровна отправила меня на стажировку вместе со своей аспиранткой Яной. Еще поехали три болгаристки-пятикурсницы из группы Е. В. Тимониной. Днем я сидела с диалектным архивом БАН, вечером – с дипломами в университете (зимой мне поменяли тему диплома: я стала диалектологом).

В День славянской письменности мы с Олей выступили на концерте со студенческим гимном «Богатство», лиричной «Вървят ли двама» и зажигательной «Да живее рокендрола». «Ух, девочки! Здорово!» – сказала нам Ольга Александровна. Видно было, как она довольна, что мы сумели встряхнуть кафедру!

Так началась наша четырехлетняя песенная эпопея. Мы с Олей пели на болгарском, македонском, словенском, сербском, польском, английском, японском – и на открытии кафедральной международной конференции, и на вручении дипломов школьникам-победителям олимпиад, и на тех же Днях славянской письменности, и на студенческих кафедральных посиделках под Новый год, где Оля на правах лаборантки разливала травяной чай.

Осенью четвертого года я пришла к дневной группе Ольги Александровны на болгарскую диалектологию – наконец-то! Как положено вечерникам на чужих занятиях, я притулилась в уголке и попыталась быть незаметной, но Ольга Александровна попросила меня представиться группе и рассказать о своей стажировке в Софию. Я с восторгом пустилась вспоминать сотрудниц БАН, которые опекали меня и помогали разобраться с картотекой, и преподавателей-диалектологов из Софийского университета, которые по вечерам дымили самокрутками на своей волшебной кафедре под куполом, глушили коньяк и слушали классический рок.

На диалектологии болгарского языка было сложно, но безумно интересно. Архаика Родоп, изолексы Северо-востока, печальная судьба ятевой границы, сложнейшие фонетические рефлексы, экзотика Баната… Диалектные тексты мы переводили не на русский, а на литературный болгарский.

Там-то, на диалектологии, я и услышала в первый и последний раз, как Ольга Александровна гневается на студентку. Девочка из группы никак не могла вспомнить семантику компонентов трехчленной системы артиклей, которую мы проходили накануне, и капризно тянула: «Ну что вам от меня нужно?» Ольга Александровна резко ответила: «Мне нужно, чтобы Вы проснулись и начали работать!» Я не знала, куда деться от стыда и ужаса, и разревелась.

Мы прочли «Переводчика» Елены Алексиевой – страшный рассказ о синхронисте, который угорел на работе. Не успела я огорчиться, что у болгаристок вовсю идет в лингафоне синхронный перевод, а нам, вечерницам, так и оставаться неучами, как он начался и у нас. У Оли дело спорилось, у остальных – по-разному. Меня после лингафона шатало. Как-то посреди занятия я чуть не свалилась в обморок: затошнило, стало не хватать воздуха… Ольга Александровна подключилась: «Маша, Вы совсем позеленели. Может, пойдете, выпьете кофе?» Я отказалась.

Той же осенью я стала бегать на лекции Ольги Александровны для славистов-пятикурсников по методике преподавания славянских языков. Курс был коротким – всего полсеместра. Он шел по субботам первой парой, и в этом было что-то праздничное и неправдоподобное – на вечерке не учатся по субботам. На первое занятие я бежала от метро и вдруг поняла, что забыла номер аудитории. Я запросто позвонила Ольге Александровне: «Где мы?» – «В такой-то», – ответила она любезно.

Стиль преподавания зависит от темперамента, усвоила я на тех занятиях. Не стоит пытаться копировать других преподавателей: получится неестественно, темперамент рано или поздно вырвется наружу. Стиль у каждого свой. Сама Ольга Александровна была корректной, строгой, собранной. Ни одной мелочи в преподавании она не делала на автомате, по привычке. Ее уважение обязывало нас работать в полную силу.

Один раз, курсе на третьем, вся наша группа оказалась не готова к занятию. Как так вышло, не знаю: быть может, Ольга Александровна забыла дать нам домашнее задание (совсем на нее не похоже). Видно было, что она в гневе, хоть и сдержанна, как всегда. «Что ж, значит, занятия не будет», – сказала Ольга Александровна и стремительно вышла из аудитории.

Лекции по методике я записывала на диктофон. Сейчас они лежат в сети в свободном доступе. Отрадно думать, что они помогут еще многим.

В конце апреля я вернулась с долгой стажировки в Любляне, где писала диплом и изучала историю словенского языка. На болгарском меня отчего-то так рано не ждали и удивились, когда я пришла на занятие. Ольга Александровна попросила рассказать, чем я занималась, куда ходила: в театр, может быть, или на выставки? «В пещеры», – отвечала я. Болгарский после стажировки выветрился из головы.

Куда идти дальше, после защиты? Ясно было, что я хочу заниматься словенскими клитиками по диалектам. Может быть, расширить тему до клитик в южнославянских языках, и меня возьмет Ольга Александровна? Поступать в аспирантуру в Любляне? Не факт, что потяну.

По совету и рекомендации Ольги Александровны я поступила в аспирантуру на славянскую кафедру, к О. С. Плотниковой (а полгода спустя по ее же рекомендации меня взяли в одну из факультетских лабораторий – и я работаю там до сих пор).

Всё навалилось сразу. Как-то весной, после очередного занятия, я попросила Ольгу Александровну уделить мне несколько минут. Ольга Александровна попрощалась с Галиной Павловной, с которой обычно уходила вместе, и вернулась за стол.

Я села и расплакалась. У меня не готово домашнее чтение к экзамену по английскому, не было публикаций по теме, и язык я едва помню. Только недавно нашлась куча публикаций, но они все по генеративной грамматике, а нам ее не давали. Мне не сдать экзамены в этом году. За зиму я четыре раза болела ОРВИ и один раз отитом. Из-за болезней я почти не появляюсь в двух своих группах, где веду словенский. Агентство заваливает меня переводами и снижает мне тариф за непрофессионализм. По вечерам как будто обруч сдавливает голову, я задыхаюсь, могу только лежать и плакать от боли. Я не могу заставить себя вставать по субботам на философию науки. Я не тяну. Брать ли академ?

Ольга Александровна тогда сказала: «Не надо. Постепенно всё сдадите». Я действительно освоила генеративную грамматику, подтянула язык и всё сдала – уже на третьем году. Но до сих пор не знаю, права ли она была. Сейчас я бы сказала той замученной девочке: «Бросать всё и срочно отдыхать». Ольга Александровна не умела отдыхать, как она позже нам признавалась. Чтобы разгрузить голову, она гуляла по аллеям и проспектам вокруг университета.

Педпрактику я собирала с миру по нитке: вела словенский в ШЮФе, древнерусский у историков, пару занятий по словенскому истграму у словенистов. Ольга Александровна поручила мне провести разговорное занятие в нашей болгарской группе. Группа изумлена: у нас никогда не было замен. На занятии я записываю огрехи девочек, чтобы проанализировать в конце пары. Как учила Ольга Александровна, слабым поправляю только каждую третью ошибку, чтобы они хоть что-то говорили. Иногда и поправлять не приходится – не задумываясь, я копирую ее жест «переставьте клитики», и девочки сами выправляют порядок слов.

Ольга Александровна предлагает мне провести пару в лингафоне. С пультом нужен опыт и сноровка, у меня пока лишь конспекты ее инструкций. Материала, который Ольга Александровна подготовила для меня, хватает на половину пары, затем она меня сменяет, и начинается обычное занятие. Я иду на свое место, у меня дрожат колени.

Меня впервые в жизни отправили переводить переговоры, не сказав даже тему, только название фирмы: «Горенье» – и всю ночь я составляла словарик бытовой техники. Накануне я позвонила Ольге Александровне, меня трясло. Я завалила ее жизненно важными вопросами: прилично ли мне как переводчице прийти на встречу в черных колготках? Уместны ли рукава три четверти? А юбка до колен? У меня нет ни одной белой блузки!

Совсем вылетело из головы, что мне на это отвечала Ольга Александровна; помню лишь, как она диктовала мне международные аббревиатуры порта отправки и порта прибытия.

Переговоры оказались о строительстве моста. Придя домой, я от изнеможения сразу же уснула – и была разбужена звонком Ольги Александровны: она беспокоилась, как всё прошло.

На шестом курсе, согласно учебному плану, у нашей группы уже не должно быть языковых занятий, но никто и подумать не может, что болгарский возьмет и закончится, – ни мы, ни Ольга Александровна. Она продолжает вести наш переводческий кружок, а Оля ходит на лингафонные занятия к ее болгаристкам-дневникам. Собственно языковых занятий уже нет: «Вы уже профессионалы, чему мне Вас учить?»

Новый набор – словакисты и болгаристы. Мы с Олей устраиваем для первокурсниц настоящий посвят – с клятвой, угощением, песнями и квестами. В группе Ольги Александровны – умница Варя, моя ученица из ШЮФа. Это я посоветовала ей пойти на болгаристику. «Я Вам так благодарна за Варю», – говорит Ольга Александровна позже. Через год с небольшим Варя навсегда уедет в Польшу, но Ольга Александровна этого уже не застанет.

Приближается день рождения Ольги Александровны. Мы всегда про него забывали, но тут мне захотелось как-то поблагодарить ее за эти годы. Я собираю девочек для группового фото. Это непросто – Маша Лебедева уже давно не ходит с нами, но она успевает прийти с философского, и Наташа приходит, и даже фотограф опаздывает совсем немного. Фото готово. Нас шестеро: Оля с Катей, мы с Машей, Наташа и Таня. Я делаю рамку из потертой джинсы и пишу по фотографии красным контуром: «С днем рождения! Вечерка 2008–2014».

Еще я делаю книжку-раскладушку. Мы пишем в ней, как благодарны Ольге Александровне и рады, что учимся у нее. Перемены перед занятием на это не хватает, мы опаздываем на болгарский на двадцать минут – но наконец всё готово. Всем скопом идем на пару. Ольга Александровна обескуражена нашим опозданием – а затем и подарками. Она вытирает слезы и предлагает нам вместо занятия попить чаю. А книжку посмотрит дома (как же мы намельчили, соображаю запоздало, – будто не видели все эти годы, как она подносит текст к самым глазам). Я тоже начинаю реветь. И мы пьем чай.

Весной мы с Олей и Тоней стали лауреатками конкурса молодых литераторов и переводчиков России и Болгарии «Славянское братство» (Тоне не привыкать – она уже не раз побеждала на студенческих конкурсах, мне тоже довелось пару лет назад со словенским, Оле внове). Не бог весть какие тексты, да и соперников раз-два и обчелся, но Ольга Александровна нами гордится.

Наша группа выпускается, болгаристки-дневники тоже. Мы – пятый не то шестой выпуск Ольги Александровны. Я делаю стенгазету «Българските хроники». Мы с Олей отбираем фотографии обеих групп: вот девочки с Ольгой Александровной на лингафоне, вот мы репетируем к кафедральному концерту, плетем мартеницы на Бабу Марту, празднуем на кафедре Новый год; вот Оля и Тоня на награждении лауреатов переводческих конкурсов, вот я веду словенский в ШЮФе, вот мы с Варей представляем свои лекции на открытии Фестиваля языков… Фотографии со стажировок я оформляю как открытки, рисую карту Болгарии: видно, какое фото откуда. Последняя открытка – от нас маленьким болгаристкам: «Живите в кайф – самое время!» С заголовком мне помогает художница Аня. Наверху – фото с сайта кафедры с подписью: «Наша Ольга Александровна». Пусть все видят, чьи мы ученицы!

«Стенгазета получилась прямо праздничная – не побоюсь этого слова, хоть Вы его и не любите», – лукаво говорит мне Ольга Александровна.

На июньском заседании кафедры преподаватели что-то празднуют. Ольга Александровна делится с нами негодованием: болгаристки с ФИЯРа пробрались синхронистами куда-то, где она с напарницей синхронила годами. Пора нам с Катей встать на смену, мы прекрасные специалисты… Я вижу, что Ольга Александровна хлебнула лишнего, и ухожу: мне тягостно видеть ее в таком состоянии.

Начинается новый учебный год, нас ждут новые занятия переводческого кружка.

Я подхожу к дальним воротам университета и вижу Ольгу Александровну. Какая радость – вот так поймать ее в свободную минуту! Сразу же делюсь своими бедами: начальница в Инславе не берет меня на международный съезд – дескать, ей приходили на меня жалобы от коллег из Македонии; но я знаю, что это ложь. И еще она говорит, что я не интеллигентна. Это ужаснее всего.

«Думаю, она сказала бы, что и я не интеллигентна», – говорит мне Ольга Александровна, и я смеюсь – действительно, кто дал начальнице право судить людей?

В лифт с нами заходит Степанов – тот, что на занятиях называл нас розанчиками, – и сразу начинает рассыпаться в комплиментах: «Марья Михална, вы стали такая степенная, такая дородная, прямо чеховская героиня!»

Мы идем к кафедре, и я реву. «Что такое, Маша, он Вас обидел?» – тревожится Ольга Александровна.

Нет, конечно. Я сама не знаю, что со мной такое. Наверное, просто устала от авральной работы и нападок в Инславе, стосковалась по доверию и участию. Как же хорошо, что есть Ольга Александровна!

Больше мы не виделись. Через несколько дней ее положили в больницу – рак мозга. Операция не помогла, и в октябре Ольга Александровна скончалась.

Я не была на похоронах – я хотела запомнить ее живой.

Мы остались одни на ветру, сами по себе, за взрослых.

Через четыре года при ремонте нашу стенгазету содрали со стены и безнадежно порвали. Тогда мы вновь стали общаться с Олей. Если эта память уничтожена, мы-то остались.