Абитурский май-2006

дневники Собаки

Что ж, замечательно. Вскочив в полдень, что вообще-то нам несвойственно, мы всего за полтора часа собрались и пошли выгуливать Фросю в овраг. Бродили долго; Фрося нашла тухлятину; я зачем-то принялась карабкаться на дерево (с двенадцати лет не предпринимала подобных попыток), залезла на ветку, Энг меня снял. Предложил залезть на другую; пришли пятеро семиклассниц из 1825, принялись крутиться на тарзанке. Я вцепилась в ветку и истошно верещала; Энг перекинул меня на другую сторону и принялся ходить вокруг, дабы найти позицию, в которой можно было бы меня поймать и самому не свалиться. Помнится, висела вниз головой, обхватив злосчастную ветку ногами-руками, и орала истошно – должно быть, зрелище презабавное. Обозвал меня пандой.

Придя домой, дулись друг на друга, затем устроили бучу на полтора часа – хм, этот день делится на кусочки по полтора часа – впрочем, без должного интересу. При свете дня это вовсе неэстетично.

На пару опоздала всего-то на полчаса; впрочем, не страшно. Это же лекция по лит-ре ХХ века, стало быть, ничего важного не упустила.

Лекторша наша – очаровательна. Косит под Ахматову (нос, челочка, шаль), но эффект скорее комический. Вместо конкретных знаний потчует нас личными ассоциациями и впечатлениями. Считает нас всех идиотками:

– Не пугайтесь этого термина, детки: это кумулятивная сказка…

– Мне кажется, Есенин всегда чувствовал себя преемником Пушкина… Смотрите, у меня всегда была такая подсказочка: Пушкин – Александр Сергеевич, а Есенин – Сергей Александрович… Только вы меня не выдавайте…

Десятки раз диктует по буквам «архетип» и «онтологию». Сравнивает «Тихий Дон» с «Ночным дозором», «Прощание с Матёрой» – с «Пятым элементом», «Пастуха и пастушку» – с «Девятой ротой»…

– Вы, наверное, помните – у Тютчева есть стихотворение, непрограммное: Probléme. Латинскими буковками: p-r-o-b-l-e-m-e. Там есть: «камень… упал с горы… в долину… и когда его поднимут – неизвестно…» Вы не слушайте меня, я безбожно перевираю строчки… А у Заболоцкого – чувствуете связь? – «камня мертвый крик». Ну-ка, скажите, кто поднял камень? Правильно – Мандельштам! Вы помните, детки, – у него есть сборник «Камень»…

И это ее по-детски наивное: «Я не готова к сегодняшней лекции…»

Нынче пробежали галопом Астафьева, Трифонова, Распутина, Шукшина и Солженицына. Три страницы конспекта. В самом конце она с удивлением узнала, что, оказывается, будет еще занятие через неделю. «А о чем же говорить? Я вроде всех уже рассказала…» Между прочим, одна девочка каждый день приезжает из города Кимры. Два с половиной часа в один конец.

Ох, синестезия и лейтмотивы!

Недавно встретила ее в филологическом сортире: она потерянно ходила туда-сюда. На мое «здравствуйте» отвечала тем же. По-моему, она NPC.

Цветут каштаны, яблони, черемуха, сирень. Лучший день в году. Такое счастье бродить по улицам и всё это видеть. Энг-то смотрит в себя, под Пьера, может, косит? Ничего вокруг не замечает.

Прочла пушкинский «Роман в письмах». О, вещь!!! Прельщает меня деревенская жизнь. «Питер – прихожая, Москва – девичья, деревня же наш кабинет.» Чертовски спешная жизнь – всё некогда; так и умру ведь, не прочитав ни Мабиногион, ни Слово о полку. Да что там – я и учебник истории-то осилить не могу!

Энти звала в Брянск, на концерт Лоры, в воскресенье. Трассой. До последнего была уверена, что еду с Энгом. Но вчера она позвонила, и мне что-то расхотелось. «К Вар в квартиру вас набьется семь человек, может, я вам дам ключи от своей квартиры? Определись, где вы ночуете? Лора с субботы на воскресенье – у Вар, будет общение… Ты учти, она не любит пустой болтовни.» И Энг вдруг отказался: подготовка к игре.

Значит, я – болтушка… Совсем расхотелось ехать. Плюс к тому – еще и без Энга. Помню, в прошлый раз я же им всех там затрахала. Я же в другом городе без него дня прожить не могу!

А кроме того, после поездок у меня из головы мгновенно вылетает всё выученное. А скоро экзамены.

Маяковского читаю. Не замечала у него в стихах столько пошлости, откровенной непристойности. Не отрицаю, что это юношеская психика, травмированная «жестоким миром», но скорее всего – здоровая похоть через край. Все этим грешили – Серебряный век все-таки. В смысле ВРЕМЯ ТАКОЕ БЫЛО.

Пьесы – ужасны. Стиль!!! Все персонажи говорят многословно, в стихах это уже прижилось, но в обычной речи такое просто не выговорить! Безграмотность поэта, дорвавшегося до прозы: при выборе из двух эпитетов сует в безразмерную строку оба, при выборе из двух глаголов – противоестественно сливает их в один:

Смотри, ты призаметил эти две линейки, горизонтальную и вертикальную, с делениями, как на весах?

Смотри, фейерверочные фантазии Уэллса, футуристический мозг Эйнштейна, звериные навыки спячки медведей и йогов…

Я понимаю, что нужны ОСОБЕННОСТИ РЕЧИ. Да, специально утрировано – знаю. Но ТАКИЕ ОСОБЕННОСТИ может исторгнуть лишь больная психика!

Уровень креатива у меня – фенечку сплести. Или хард подоткнуть. На то, чтобы поменять стиль одежды или пришить лямку к шерстяному бэгу – уже не хватает.

В начале второго начинают поквакивать лягушки; к двум орут на весь район. Даже Энг услышал, разволновался и пообещал как-нибудь ночью сходить в овраг – послушать их вблизи. Что ж, никто его за язык не тянул…

Я стала безумно сентиментальной и романтичной (надеюсь, все-таки не беременна). В эти дни мая трудно не быть счастливой, такое тихое деятельное спокойствие во всем. Хожу по улицам лунатиком (хотя, возможно, со стороны это выглядит как целеустремленный галоп). Суетиться, спешить и пыхтя совокупляться в такое время – совсем не в тему.

Вместо Брянска лучше в воскресенье пойду с Энгом на турнир АКИФ в Ясенево. По флаерам. Ибо что может быть грустнее неиспользованного флаера?

Достала из холла 286-й, развинтила (о, это подвиг!!!), выкрутила хард из железного ящичка и матплату. Всё остальное выкинула во двор. Правда, у харда несколько иной втык для шлейфов, и на нем не обозначен размер – очень жаль.

Энг прав: от рухляди надо избавляться. Две недели назад мы с ним деятельно соскребали со стен и дверей мои наклейки и объявления (типа «Hot Dog’s Room» и «Увеличение такс», а также остатки таблицы Менделеева и одноногую Сейлормун). Теперь у квартиры значительно более ободранный вид.

Энг вчера удивился, когда я сказала ему, что женщины бывают такими, о которых не скучают, но любят вблизи (как правило, они ничего из себя не представляют и вдали просто теряются), и такими, по которым именно что скучают – на расстоянии. В быту они невыносимы.

Я, пожалуй, принадлежу ко второму типу.

С матерью можно (иногда, когда она в настроении) вспомнить былое, с бабулькой – послушать об ее жизни с дедом и вообще, но Энга при ней ругать не стоит – получится «ну я же говорила, вы не пара» и общее непонимание; с Катюхой зато можно всласть перемыть косточки мужикам, сведя всё к вечному «ну вот, и у других не лучше; они же нас любят, так чего нам еще надо?»

С Энгом же даже не знаю, о чем говорить. Сидит, уткнувшись в зачитанного до дыр Пратчетта, и бурчит что-то невразумительно. «Пошли поваляемся» – повод потрахаться. На мои восторженные «ой, смотри, самолет!!! (сирень / голубь / бэбик какой / забор снесли / цветуёчек вырос)» – хватает за руку и тащит домой. При всём этом любит. Не понимаю.

Вчера весь день провела у бабульки, пять часов, не разгибаясь, драила полы. Прекрасно общались. Принесла ей обратно ее постиранное позавчерашнее белье, чуть всю кожу с рук не содрала. Приехал Энг, пошли в «Копейку» за фонарем, что я давеча приметила.

Непонятное отчуждение. Да, симпатичный парень, но чужой. С его стороны также ноль эмоций и какая-то нетипичная вежливость.

Очень трудно переключиться с бабулькиной волны на обычную жизнь. В метро медленно отходила, читая историю.

Дома обозлилась по-настоящему. «Я ужасно голоден.» – «Есть суп из сырка.» – «Ну нет, я уж лучше подожду, пока картошка пожарится.» И сидит, ждет. Я с ног валюсь, мать готовит, я чищу лук – он сидит читает. Я его убью когда-нибудь.

Решила лечь на раскладушке. До половины шестого промаялась холодом и мерзкими снами, перебралась к Энгу с Фроськой. Обрадовался.

Забила на универ. Ходили в сберкассу, в поликлинику (узнавать, когда стоматолог принимает). На обратном пути меня шатало – тащил домой, ругался.

Говорит, со мной тяжело. Господи, то одно, то другое. То я вампир, то просто выматываю, то устает он от меня…

Раньше-то мы с Катюхой думали: будет у нас по БЧВВЛ, и вот оно счастье. Оказывается, нет. Проблемы закончатся только в гробу.

«Ты постоянно грузишься», «чуть что – сразу ревешь». Черт, носится со своей любовью ко мне, как с милостью несусветной. Мол, говно ты, Шунка, но я, так уж и быть, тебя люблю.

В 11 подвалила Катюха. Завидую я ей черной завистью. Нет у них мелочных обид и недомолвок. Может, мы и вправду не пара? Не совпадаем по фазе. Я истеричная болезненная скандалистка, а он дымит мне в нос…

Напряженно читала «Историю русской поэзии» и всю лирику, оставленную на июнь. Чуть не сошла с ума, особенно под конец – ахматовская экзальтация не для слабонервных. Везде, по сути, одно: мужик и баба, баба и мужик. Моя лит. эмпатия, естественно, привела к очередной выяснялке с Энгом. Нынешнее свидание большей частью было гнусным донельзя, а чуть дело пошло на поправку – тут Энгу и уезжать пора. Скучаю, будто и не видались.

Хотя при нем сил нет и делать ничего не могу. Страшное отупение наступает, даже заплестись при нем не могу – только если с собакой уйдет.

А пока – в голове адская смесь из Заболоцкого, Блока, Ахматовой, Северянина, Хлебникова, Маяковского, Некрасова, Фета… Нынче – Твардовский. Чем больше читаю, тем меньше связаны собственные мысли…

Боже мой, что я нашла у Тютчева! Правда, лишь с бабулькой таким и поделишься.

Все темней, темнее над землею –

Улетел последний отблеск дня…

Вот тот мир, где жили мы с тобою,

Ангел мой, ты видишь ли меня?..

…Доплела шнурок из двухцветного бисера, прицепила замочек, подарила матери.

Читаю Горького. В детстве, помнится, была в него влюблена. Теперь – жуткое желание спорить с ним обо всем, с этим упертым юношеским идеализмом, романтическими штампами и страстной убежденностью в безусловной правильности антропоцентризма. Иногда хочется «пожалеть» его по-бабски – и в этом тоже поспорить, поучить.

Сижу на кухне, слушаю рок-баллады, как обычно, более ничего. В последнюю уборку вынесла все кассеты и диски к матери в комнату; сняла «иконостас» со стены.

Я – «девушка в голубом». Такой вот есенинский образ, по милости Хэлки. Страстная поклонница Тютчева и Тэффи) Интересное преображение встрепанной хиппушки…

Энг разъезжает по играм – сезон… Сделал наконец-то свой «Странный город». По ночам я выходила в шелках и цыганской юбке и болтала с ним по мобильнику… Хорошее житье – если бы не эта томящая неопределенность… Приезжает теперь раз в неделю, и тут уж приходится попыхтеть) Прекрасны прохладные июньские ночи…

Так много всего происходит… Всегда странно вспоминать прошлое или читать дневниковые записи – так удивительно плотно укладывается жизнь, так много случайных всевозможных встреч и параллельно – мысли, книги, учеба, работа, еще что-то: концерты, театр, тусовки…

После страшной недели Гончарова и Достоевского вся эта вереница встреч, новостей, слухов, вся эта вновь нахлынувшая жизнь (Энг и универ), поездки к бабульке – такое счастье…

Однако у меня нет босоножек!!! Нелегкий выбор меж резиновыми галошами и наплевательски-стоптанными домашними тапочками, похоже, разрешится в пользу последних, ибо жара стоит страшная, в метро особенно.

Из окна пахнет так вкусно: старым отцовским табаком «Captain Black»… Обожаю нюхать мягкие пачки «Явы» – и загорающиеся спички.

Осталось четыре дня…