ИСТОКИ И СТАНОВЛЕНИЕ ТЕОРИЙ СОЦИАЛЬНОГО КОНСТРУИРОВАНИЯ ГЕНДЕРА И ИХ МАРКСИСТСКО-ФЕМИНИСТСКАЯ КРИТИКА

В обсуждениях темы дискриминации женщин, марксистского феминизма, «женского вопроса» имеется много неясностей. Идут споры, раскалывает ли феминизм левых, буржуазный ли он, есть ли сейчас дискриминация женщин, что такое гендер, марксистское ли это понятие и т. д. и т. п. Но чтобы лучше понять, что за идейное течение или движение перед тобой, нужно обратиться к его философской основе. Для марксистов особенно важно понять, как она сочетается с марксизмом.

В связи с тем, что тех левых, кто считает, что дискриминация женщин существует и феминизм актуален, гребут под одну гребенку и называют «буржуазными неолеваками», сливающими классовую повестку, нужно понять, какие движения и течения за ними могут стоять, также нужно понять, каков марксистский взгляд на обсуждаемые движения. Также надо разобраться, что из себя представляет феминизм, какие в нем направления и на какие теории они опираются.

Начать стоит с того, что на Западе большое распространение получил интерсекциональный феминизм, и среди западных левых он имеет значительную поддержку. Таких левых на постсоветском пространстве обычно называют "евролеваками", чтобы от них дистанцироваться, обозначив свою марксистско-ленинскую линию, либо вообще «лево-патриотизм», т. е. красконство (красный консерватизм).

Поэтому для понимания темы надо разобраться, что такое интерсекциональный феминизм https://ru.m.wikipedia.org/wiki/Интерсекциональность , квир https://ru.m.wikipedia.org/wiki/Квир , гендер и теория социального конструирования гендера, и каков марксистский взгляд на это все и отдельно на «женский вопрос», а также что из себя представляет марксистский феминизм.

Тема эта нуждается в подробном освещении, поэтому этот материал не умещается в одну статью и будет опубликован в нескольких частях.

Гендерные теории базируются на теории социального конструирования гендера, поэтому 1 статья будет посвящена ее становлению и истокам. Во 2 статье будет рассмотрен интерсекциональный феминизм и слегка затронут радикальный феминизм https://vk.com/@slowfema-2-marksistsko-feministskaya-kritika-intersekcionalnogo-femin, а в 3 статья будет о марскистском «женском вопросе» и марксистском феминизме.

Гендер

Первоначально в социальные исследования категория «гендер» была введена, чтобы заменить доминировавшие в общественных науках понятия половой роли и полоролевого подхода.

Полоролевой подход в рамках структурно-функционального анализа основывался на биологически детерминированном и социально обусловленном разделении ролей между мужчинами и женщинами (инструментальная vs экспрессивная). В работе «Американская семья» (1955 г.) Парсонс пишет: «Фундаментальное объяснение распределения ролей между биологическими полами заключается в том, что вынашивание и выкармливание детей создает преимущественную связь между матерью и маленьким ребенком, что в свою очередь предполагает, что мужчина, лишенный этих биологических функций, должен специализироваться в другом, инструментальном направлении». Дифференциация половых ролей по его мнению, уменьшает соревновательность супругов за статус, снижает вероятность конфликтов, становится «меньше возможностей для развития зависти супругов друг к другу и чувства неполноценности каждого из них» (Парсонс), она служит интеграции семьи как подсистемы в общество и обеспечивает ее стабильность. Критика структурного функционализма за его биодетерминизм велась с разных сторон, в т. ч. с марксистской, и затронула и проблему пола. Но о марксистской его критике и марксистском взгляде на эту проблему будет рассказано позже, а сейчас о критике со стороны иных направлений.

Идея различения биологического и социального пола высказывалась еще в 1935 г. Маргарет Мид в книге «Пол и темперамент в трех примитивных обществах». Позже появилось понятие «гендер», в английском языке слово gender изначально означало грамматический род. В 50-х понятием «гендер» начали употреблять психиатры, и первым из них был американский сексолог Джон Мани. В 1955 году в своих работах, посвящённых изучению транссексуальных и интерсекс-людей, впервые использовал это слово для терминологического различения биологического пола и социальной роли. Популяризировал его в западной науке в конце 1960-х (в отечественной науке – в 1990-х гг.) американский ученый Роберт Джесси Столлер, автор книги "Пол и гендер" (1968 г.). Он выступил на конгрессе психоаналитиков в Стокгольме с докладом о понятии социополового или, как он назвал его, гендерного самосознания, положив начало изучению процессов гендерной идентификации и гендерной социализации. Столлер впервые обозначил различие понятий пола (англ. – sex) и гендера (англ. – род). Его концепция строилась на разделении биологического и культурного: изучение пола, считал Столлер, является предметной областью биологии и физиологии, а анализ гендера может быть рассмотрен как предметная область исследований психологии, социологии, анализа культурно-исторических явлений.

Затем началось переосмысление понятия гендер, в результате чего в википедии можно увидеть следующее описание этого процесса:

«Ранние феминистские теории рассматривали гендер как конструируемую категорию, зависящую от социального контекста, а биологический пол понимали как нечто единое и универсальное. ...такие (как были приведены выше, прим. моё) определения ставят гендер в прямую зависимость от пола, подразумевают бинарность обеих категорий и однозначное соответствие между ними. Определение гендера через пол основано на представлении о биологическом поле и половых различиях как основополагающих и неоспоримых — то есть, по сути, противоречит социально-конструктивистскому назначению понятия «гендер», возвращая его в рамки биологического детерминизма. Современные феминистские и гендерные исследования рассматривают гендер не как производную биологического пола, а как одну из базовых категорий социального деления и неравенства, находящуюся в сложном и многоуровневом взаимодействии с биологическим полом.» https://ru.m.wikipedia.org/wiki/Гендер

В ходе становления гендерной терминологии в 1970-е гг. в феминистской мысли возобладало представление о том, что гендер является культурной характеристикой пола, в основании которого находятся природные (анатомические) характеристики. Затем в результате разработки и уточнения сопутствующих терминов -- идентичностей, гендерных ролей, порядков, укладов и систем ко второй половине 1980-х гг. образовалось целое направление критики первоначального подхода. Был подвергнут сомнению тот факт, что отношения, складывающиеся между полами в обществе, являются производными от принадлежности к биологическому полу, гендер стал определяться и как причина, и результат повседневных взаимодействий, обозначаемых как мужские и женские и контролируемых обществом. Определенность принадлежности к одному из двух полов, как и их бинарость, тоже было предложено считать социальной конструкцией, которую надо деконструировать. Пол тоже некоторой частью гендерных исследователей стало предлагаться рассматривать тоже как «спектр». Произошло это переосмысление на базе теории социального конструирования гендера, которая в среде феминистски ориентированных исследователей гендера получает широкое распространение во второй половине 1980-х гг. и распространяется в виде интерсекционального феминизма.

Теперь подробней, как это все произошло и что это значит в свете марксизма.

Теории социального конструирования гендера появились в момент, когда как реакция на разложение структурно-функционалистских и эволюционистских концепций в современной социологии Запада (речь идет в первую очередь о Т. Парсонсе и его последователях) стали выдвигаться на передний план субъективистские и иррационалистские теории. Так же, как и ранее, на рубеже 19 - 20 вв. в них проявляется усиленное внимание к проблемам специфики общественного познания, его отличий от познания естественнонаучного. Конкретно это выражается в усилении феноменологических, символико-интеракционистских и других субъективистских школ и направлений, в возрождении "понимающей" традиции в социологии. Еще одна характерная для того этапа развития западной социологии черта — чрезвычайное возрастание интереса к марксизму, хотя чаще всего под видом марксизма подавался "неомарксизм", т. е. его интерпретация, данная теоретиками Франкфуртской школы и их последователями. Таковы основные черты ситуации в буржуазной социологии на момент появления теорий социального конструирования гендера.

Натурализм структурного функционализма и вообще позитивизма выражался в подходе к социальному миру как к явлению объективному, независимому от сознательной человеческой деятельности и своего бытия в сознании людей. В конечном счете все разновидности натурализма смыкаются на игнорировании человеческой сознательности, творческого отношения человека к миру. В противовес этому в концепциях субъективизма основное внимание уделяется анализу именно сознания, причем последнее оказывается единственным и исключительным основополагающим фактором социальной жизни. Разновидности субъективизма многообразны: от «методологического» субъективизма феноменологической социологии до лингвистического априоризма, развиваемого некоторыми представителями философии лингвистического анализа. Однако всем им присуще одно — игнорирование объективной естественно-исторической обусловленности жизни общества. Если натуралистические системы социологии являются продуктом фетишизации природных (или квазиприродных) факторов социальной жизни, то субъективистские системы представляют собой попытки преодолеть свойственные буржуазному обществу многочисленные проявления отчуждения, обнаружить смысл человеческой жизни, найти человеку место в «бесчеловечной» действительности. Концепции понимающей социологии являются наиболее последовательным выражением идеалов социологического субъективизма.

Социальное конструирование гендера

В рамках этих субъективистских направлений и появилась теория социального конструирования гендера, и у нее несколько источников. Прежде всего это социальный конструкционизм — социологическая теория, основоположниками которой считаются Бергер и Лукман, сформулировавшие его идеи в книге «Социальное конструирование реальности», и социальный психолог К. Герген («Социальная психология как история»). Социальный конструкционизм, помимо общего влияния указанных направлений, основывается на идеях «социологии знания» К. Маннгейма и феноменологической социологии Щуца, сконцентрировавшихся на области повседневности и «жизненном мире», развивая феноменологическую традицию. В гендерных исследованиях на этой базе и на базе драматургического интеракционизма И. Гофмана и этнометодологии Г. Гарфинкеля, также опирающихся на феноменологию, и сформировалась теория социального конструирования гендера («создания гендера»). Впоследствии она смыкается с постмодернизмом в некоторых гендерных теориях, например, ставших основой для квир-теории (Д. Батлер).

Социальный конструкционизм

С т. з. социального конструкционизма социализация мужчин и женщин, как и вообще, мышление, знание, образуется под влиянием социальной среды, в чем, казалось бы, нет ничего антимарксистского, но вопрос в том, как понимается это влияние среды. Мышление и знание понимается Бергером и Лукманом (вслед за их предшественником Маннгеймом), как «надстройка», а среда как «базис», и это одна из вариаций попыток переосмыслить и переопределить эти понятия, введенные Марксом. Из влияний среды при этом исключается основополагающее для марксизма влияние классовой принадлежности человека и классовых противоречий, имеющих истоки в экономическом устройстве. Главенствующее внимание ими уделяется изучению "социальных порядков", "реальностей" различных групп с т. з. культуры, социальных институтов и опыта повседневности.

Бергер и Лукман, (как и Гофман с Гарфинкелем) полемизируют с теорией полоролевой социализации, сформулированной в работах Т. Парсонса и Р. Бейлса, М. Комаровски, которая доминировала в западной социологии вплоть до 1970-х годов. Ее суть заключается в том, что половые роли усваиваются в процессе социализации, которая происходит путем научения и интериоризации культурно-нормативных стандартов, стабилизирующих социальную систему. Сторонники социального конструирования гендера (небеспочвенно с т. з. марксизма) усматривали там акцент на пассивности личности, которая трактуется как относительно пассивная сущность, воспринимающая образцы культуры, но не создающая их. В своей идее конструирования они напротив, подчеркивают деятельностный характер усвоения опыта, т. е. субъект создает гендерные правила и гендерные отношения, а не только усваивает и воспроизводит их, и это говорит о возможности за счет таких индивидуальных изменений изменять социальную структуру. Утверждая, что социализация созидается в повседневности, Бергер и Лукман приходят к выводу, что для понимания её оснований необходимо обратиться к анализу «микроконтекста социального взаимодействия». Термин «социализация» у них начинает рассматриваться не только как процесс усвоения ролей, но и как процесс выработки новых правил, и понятие «гендер» служит обозначением этого повседневного мира взаимодействия мужского и женского, воплощенный в «практиках», представлениях, нравах. Это системная характеристика социального порядка, от которой невозможно отказаться – она постоянно воспроизводится и в структурах сознания, и в структурах действия. Задача исследователя – выяснить, каким образом создается мужское и женское в социальном взаимодействии, в каких сферах и каким образом оно поддерживается и воспроизводится.

Казалось бы, и в самом том, что конструкционисты считают, что социализация происходит «активно», тоже нет ничего антимарксистского, но важно, как они понимают эту активную роль человека. Вся эта теория придает преимущественное значение культуре — социальным институтам, стереотипам и сосредотачивается на «понимании» происходящего через трактовку его «социальных символов» (влияние символического интеракционизма и герменевтики). Социальные конструкции имеют, с точки зрения конструкционизма, в первую очередь языковую природу. Центральные понятия конструкционизма связаны с языком – «нарратив», «голос», «описание», «дискурс» и т. п. Под социальным конструированием объекта часто понимается возникший в результате социальных интеракций способ говорения о данном объекте, его описания. Этот способ, в свою очередь, зависит от доминирующего дискурса – от сложившейся в обществе и «общепринятой» совокупности способов говорения о реальности в целом.

При этом у них оказывается отсеченной связь с материальной основой общественного бытия. Какие трудности человек преодолевает в процессе социализации, как он добывает средства, как он меняется под влиянием материального выживания и труда, и как в этом воспитывается ребенок — опыт принадлежности к определенному классу и классовые противоречия либо игнорируются, либо это приравнивается ко всем остальным влияниям. Это и неудивительно, т. к. еще их предшественник К. Маннгейм критиковал Маркса за «диалектический вид экономического детерминизма».

Ставя во главу угла индивида, теоретики этого направления рассматривают общество и культуру как явления, возникающие в ходе межличностного взаимодействия, и концентрируются на микроуровне социологического исследования. Общество и его структура ими видятся не как нечто данное объективно и независимо от индивидуального сознания, а как постоянное возникновение и смена определенных элементов индивидуальной мотивации. Это же характерно и для драматургического интеракционизма и этнометодологии, которые непосредственно занимались вопросами гендера. Таким образом, они абсолютизируют социально-психологические характеристики человеческого взаимодействия и кладут их в фундамент теоретической модели общества. Но, хотя общество не существует вне человеческой активности и с материалистической точки зрения, общественно-исторический процесс с т. з. марксизма — это всегда и во всем единство объективного и субъективного. И необходимость познания объективных законов общества не противоречит необходимости познания субъективного мира людей. В марксистской социологии и социальной психологии заложено внимание к изучению субъективного фактора социального процесса, но при этом они прежде всего ориентируются на целостный общественный организм. Социальная психология в нем отражает лишь одну сторону, не определяющую, но зависимую, производную от его материальной основы, а ко всей социальной структуре применяется классовый анализ.

Располагая богатым эмпирическим материалом, феноменологи, интеракционисты и этнометодологи имеют возможность уловить некоторые объективные процессы в коммуникативной сфере — формирование смыслов, их воплощение в речи и языке, роль предположений и ожиданий в процессе понимания, реализация культурных норм в коммуникативных процессах, приписывание тех или иных свойств собеседнику и его влияние на взаимодействие, а затем и обратное влияние на производство новых смыслов и норм. Это делало особо привлекательным эти направления для исследователей межполовых отношений, которые видели в них не только способ изучения, но и потенциал как философии, способной быть инструментом изменений. Оно дало почву для развития гендерных теорий. Но объяснение социальных закономерностей через свойства коммуникации, правила которой опираются на обыденное знание, не может удовлетворять этим задачам. Анализ коммуникации и микровзаимодействий открывает широкие перспективы социологического исследования, но материалистическое понимание общества предполагает, что, наоборот, форма непосредственного общения и «языки» обусловлены всей системой общественных отношений. Такой подход предполагает понимание коммуникации не столько как процесса внешнего взаимодействия изолированных личностей, сколько как способа внутренней организации и внешней эволюции общества как целого.

Многие направления западной социологии, исходя при изучении социального мира из духовных факторов и стремясь разбираться с надстроечными явлениями внутри надстройки, наоборот, считали, что анализ межличностных отношений, форм непосредственной коммуникации, к которым сводятся ими все социальные отношения, позволяет раскрыть специфику социального целого. Экзистенциалистская герменевтика, структурализм, философия лингвистического анализа и феноменологическая социология, а также и этнометодология стремились выявить структуры сознания именно через язык — через исследования «языка науки», семантики мифов, философских сочинений или фрагментов «естественного языка», в понятие «язык» стали вкладывать широкое значение. Раз язык является порождением и неизменным атрибутом любого человеческого общества, то сторонники этих направлений полагали возможным основывать социологические исследования на языковых данных.

В основе диалектико-материалистического рассмотрения языка, общества и мышления лежат положения марксистской теории о диалектическом единстве двух основных функций языка — коммуникативной и экспрессивной. К. Маркс писал, что «ни мысли, ни язык не образуют сами по себе особого царства, они — только проявления действительной жизни». Отношения языка, сознания и действительности носят динамический характер в силу того, что мышление — это всегда деятельность, которая направлена на познание действительности, и она фиксирует результаты этой деятельности в языке, который способен оказывать и обратное влияние на мысль ввиду того, что язык это средство выражения мысли, и следовательно, формирования ее. Всякий конкретный язык в течение веков складывался как раз в качестве производного от мыслительной деятельности, направленной на познание объективного мира, а значит, представляет собой энциклопедию человеческого опыта, но, с другой стороны, в каждом конкретном речевом акте мышление сообразуется с конкретными социальными, культурными и прочими условиями и, следовательно, в каждом речевом акте происходит процесс осмысления данных условий, и поэтому в каждом речевом акте объективная действительность всегда как бы вновь входит тем или иным образом в язык. Учет анализируемых с таких позиций общественно-исторических условий развития и функционирования языка лежал в основе предлагаемой советскими марксистскими исследователями трактовки вопросов, связанных с языком и сознанием. В этом же методологическом ключе решался вопрос о воздействии социальных факторов на язык. Задача, по их мнению, состоит в том, чтобы раскрыть явным и конкретным образом социально детерминированные языковые схемы отражения мира действительности.

Феноменологическая точка зрения (рассмотрение общества через обыденные представления о нем и сосредоточение на коммуникации) может плодотворно применяться только в рамках более широкого понимания общества, иначе неизбежна подмена социологии психологией. Существует противоречие между специфическим характером феноменологического подхода к анализу сознания и языка и «универсалистскими» претензиями как основателя феноменологии (Гуссерля), так и его последователей. Теорию, способную объяснить частное, авторы ее выдают за универсальное средство решения коренных социологических проблем: природы социальной реальности, смысла человеческих взаимоотношений, основ социальности.

Социальная реальность, по мнению социальных конструкционистов, довлеет над всеми прочими типами реальности, именно в социальных отношениях решается, что люди будут считать реальностью, и это не имеет никакого отношения к тому, как мир устроен сам по себе. Такая позиция логично приводит к отрицанию того, что кто-либо может высказываться о реальности с достаточной степенью достоверности: любое высказывание будет социальной конструкцией, которая не имеет права претендовать на истинность, и существовать "привилегированных описаний реальности" не должно. Далее на основе этого конструкционистами делается вывод о том, что нужно дать равное «право голоса» всем социальным группам и принимать высказывания о реальности каждой из них в качестве равноценных, а т. к. их теория имеет претензию на изменение общества, то такой подход направил бы социальное конструирование во благо установления социальной справедливости, поскольку это бы соответствовало ценностям демократии и мультикультурализма, тогда как научный реализм, с конструкционистской точки зрения, неоправданно позволяет науке претендовать на роль единственного причастного к истине источника знания, научное же знание всегда ангажированно и его невозможно очистить от влияния личных мнений исследователя. Этот подход и взяли на вооружение гендерные исследователи, он был сформулирован как концепция "ситуационного знания" и лег в основу многих гендерных теорий.

Подобный релятивизм в отношении научного знания о мире является необоснованным с т. з. диалектического материализма. Он не отрицает возможность ангажированности науки классовыми интересами и установками сознания, но это не доказывает невозможности выявления более точных научных теорий. Если признается существование реальности в виде объектов вне сознания, то какие-то ее описания могут быть точнее, чем иные, и более точные описания должны иметь определенные «привилегии». Любое описание мира, несомненно, не является полным и исчерпывающим и несет в себе ряд ошибок и искажений, но за счет выявления более точных описаний в процессе конкуренции научных теорий и возможно развитие науки, и в конечном счете, уточнения знаний разных социальных групп. Проблема ангажированности науки, в частности, интересами правящего класса решается марксистами по-другому, не за счет отрицания возможности достижения объективной истины.

Истина

Исходный пункт гносеологии марксизма — это признание объективной реальности, существующей независимо от человеческого сознания и отображаемого им. Знание, адекватно отображающее объективную реальность, есть объективная истина, поскольку конкретно-историческая форма этого знания обусловлена наличным уровнем и потребностями развития практики как материального, предметно-чувственного взаимодействия субъекта и объекта. «Материалистическая диалектика Маркса и Энгельса ˂...˃ признает относительность всех наших знаний не в смысле отрицания объективной истины, а в смысле исторической условности пределов приближения наших знаний к этой истине» (В. И. Ленин). С материалистической точки зрения свобода производна от необходимости, а объективность истины производна от объективной необходимости исторического прогресса. Объективно-истинное знание несет в себе прогрессивное содержание, оно детерминировано исторической необходимостью материального и духовного освобождения человека и потому является социально-значимой истиной. Человек познает действительность, чтобы преобразовать ее. И утверждая "классовость науки", Ленин писал: «материализм включает в себя, так сказать, партийность, обязывая при всякой оценке события прямо, и открыто становиться на точку зрения определенной общественной группы». Человек не может познавать мир независимо от его оценки. Настаивая на том, что истина — это произвольное творение субъекта, и утверждая множественность истин, плюралисты и релятивисты ссылаются просто на факт наличия разных теорий, идеологий и моделей реальности. Этот факт не доказывает равноценность, он может означать многосторонность объекта исследований, и это не исключает его целостности, объективной и закономерной связи его различных сторон. Поэтому содержательный синтез знаний о них не только объективно возможен, но и с прогрессивным развитием науки происходит в высших формах систематизации научного знания. Предметный, практический и оценочный аспекты объективно-истинного знания внутренне связаны и субординированы, их следует рассматривать как исходное, центральное и завершающее определения объективной истины. Отрицание системной связи этих определений, согласно В. И. Ленину, ведет к идеализму.

Драматургический интеракционизм

Непосредственно посвящены гендерной тематике работы И. Гофмана и Гарфинкеля, но подробно будет рассказано о драматургическом интеракционизме И. Гофмана, который предлагает рассмотрение жизни как бесконечного спектакля, а личности как особого стиля исполнения ролей в этой жизненной драме. В 1954–1957 годах Гофман работал в качестве приглашенного исследователя в психиатрической клинике. По итогам он написал книгу «Сумасшедший дом» (1961) с подзаголовком «Об обращении с нарушенной идентичностью», исследование о «Поведении в социальных ситуациях» (1967) и фрагменты книги «Ритуал взаимодействия» (1967). Основной термин для анализа человеческой деятельности в гофмановской социальной драматургии – исполнение (performance) – обозначает все проявления активности индивида или «команды» индивидов за время их непрерывного присутствия перед конкретными зрителями, какой-то житейской «аудиторией», и это понятие будет одним из ключевых для теории социального конструирования гендера. Гофман выделяет два различных вида коммуникации (знаковой активности): произвольное самовыражение, которым люди дают информацию о себе в общезначимых символах, и непроизвольное самовыражение, которым они выдают себя. Гофман говорит о «переднем плане» (front) исполнения как о той его части, которая регулярно проявляется в устойчивой форме, определяя ситуацию для наблюдающих это исполнение, — и об «обстановке», «декорациях» исполнения, пространственной расстановке участников взаимодействия, о разделении сценического пространства житейских игр на заднюю (закулисную) зону, где готовится исполнение повседневных рутинных действий, и переднюю зону, где это исполнение представляют другим. «Команда» – очередное «ситуационное» понятие, используемое Гофманом вместо обыкновенного «структурно-функционалистского» понятия «социальная группа». Команда – тоже группировка, но не в контексте исторически длительных и устойчивых отношений социальной структуры или организации, а в контексте очередной постановки какого-либо рутинного житейского взаимодействия, где надо насадить и удержать нужное определение ситуации. Это определение включает рабочее соглашение (консенсус, согласие) о необходимом «командном этосе», который должен поддерживаться молчаливо принимаемыми правилами вежливости и приличия.

Гендеру посвящены работы Гофмана «Гендерная реклама» и «Устройство отношений между полами» (1977). В этих работах социальная организация отношений между полами рассматривается в контексте изучения публичного порядка и анализа ситуаций взаимодействия. Гендерные различия — или просто гендер — проявляют себя как базовая характеристика порядка публичного взаимодействия (публичного порядка). Теория социального конструирования гендера основана на различении биологического пола и социальной категории принадлежности к полу. Гендер рассматривается как работа общества по приписыванию пола, гендер конструируется как отношение неравенства и дискриминации. При этом отношения между мужским и женским как социальными категориями могут изменяться. Деконструкция гендера представляет собой контекстуализацию представлений о мужском и женском с целью обнаружения в них отношений неравенства и гегемонии.

Гофман выделял такие формы коммуникации, как ритуалы, церемонии, вообще закрепленные формы эмоционально мотивированного поведения, которые превращаются в модели уместного в конкретной ситуации поведения. Последние он назвал «гендерные дисплеи» (которые можно перевести как «проявления»)

Гоффман дает следующее определение гендерного дисплея: «Если гендер можно определить как культурно установленный коррелят пола (как следствие биологии или научения), то гендерный дисплей относится к конвенциональным изображениям этих коррелятов». Его дисплеи функционально «обеспечивают доказательства принадлежности актора» к сообществу, и «дисплеи являются в той же степени важными, в какой важно само это равенство». Гофман различает дисплеи симметричные и асимметричные. Симметричные дисплеи уравнивают акторов, асимметричные — свидетельствуют об иерархии в их отношениях. При этом социолог подчеркивает, что важнейшей разновидностью асимметричного дисплея выступает гендерный. Гендерный дисплей по его мнению — один из самых эффективных механизмов социализации, гарантирующий долговечность, институциональную стабильность гендера, он закрепляет гендерную иерархию с помощью устоявшихся наборов ситуационных символических средств, которые обеспечивают репрезентацию индивида в той или иной ситуации. По мнению Гофмана, «гендер является одной из наиболее укорененных характеристик человека. Феминность и маскулинность — это нечто, что может быть выражено, пусть и достаточно поверхностно, в любой социальной ситуации. Предписанное «мужское» и «женское» поведение уходит своими корнями в глубокую историю организации общества, и само предписывание это и есть производство гендера, причина которого в социальных отношениях, в противоположность эссенциалистскому подходу, видящему причину различий между феминностью и маскулинностью в биологии человека.

По Гофману «женщины социально приравниваются к мужчинам-подчиненным, в то время как и женщины, и мужчины-подчиненные социально приравниваются к детям». «Младшие» обязаны подчиняться «старшим», как ребенок подчиняется родителям: «Они должны дважды подумать, прежде чем открыто высказывать свое неудовольствие, поскольку тот, кто проявляет мягкую заботу, в любой момент может сменить курс и продемонстрировать другую сторону его власти». Так через дисплеи, несмотря на социальные изменения, воспроизводятся старые гендерные иерархии. В современном обществе отношение мужского и женского предстает как отношение различия, основанное на неравенстве возможностей. Асимметрия отношений маскирует дискриминацию под различие. Так, с помощью анализа речевой коммуникации мужчин и женщин показывается, что женщина менее активна, больше слушает, меньше говорит. В сфере профессиональной деятельности женщины, как правило, занимают исполнительские позиции. Аналогичная ситуация складывается в сфере политики.

Гофман исходил из того, что сохранение гендерного неравенства обеспечивается за счет символического насилия, т. е. формирования и поддержания гендерных стереотипов, определенных символов и образов, которые объясняют и усиливают, а следовательно, производят и воспроизводят «паттерны господства и подчинения» между мужчинами и женщинами. Именно таким образом в процессе взаимодействия индивиды создают разделяемые культурные схемы (фреймы), которые влияют на характер этого взаимодействия. Средства выражения принадлежности к полу Гофман называет формальными конвенциональными актами.

В драматургическом интеракционизме Гофмана гендерная иерархия рассматривается как основа нормативного поведения, постоянно воспроизводящегося посредством дисплеев и взаимодействий, которое в результате воспринимается как «должное», т. е. «предопределенное самой природой».

С т. з. марксизма это ключевой вопрос — в чем же причина существования иерархий, в чем источник силы и власти? В теории Гофмана (и соц. конструкционистов) источники власти, как видно из их рассуждений, находится в сфере идей — это культурные схемы, традиции, дисплеи и т. п. Желание доминировать прежде всего рассматривается просто как особенность социума и человека, природа ее никак не объясняется. Они ставят актуальный и закономерный вопрос для феминизма и марксизма: почему ни массовый выход женщин в общественное производство в ходе промышленного переворота и позднейшей индустриализации, ни полученный женщинами доступ в сферу среднего и высшего образования, ни обретение ими гражданских прав не смогли сразу же принципиально повлиять на «статусную иерархию во взаимодействиях женщин и мужчин». Традиции отношения к женщинам, как к подчиненным относительно мужа/мужчин, предубеждения относительно их ума и домашнего семейного предназначения остались и были живы вплоть до разрушения СССР, хотя после революции 1917 г. и был сделан рывок в их изживании. Проблема соц. конструкционистской и гофмановской теории, а затем и последующих теорий социального конструирования гендера в том, что более детально они не объясняют, почему так получилось, и почему у культуры и социальности есть такая особенность, не позволяющая поменяться быстро, все объясняется из самой социальности, в которой есть какие-то способы организации, а у человека есть способы их понимания и создания, и это скорее его эмпирическое наблюдение и констатация факта (хотя и очень полезная и обогащающая понимание вопроса), в сравнении с марксистским подходом.

Марксизм объясняет эту ситуацию как инертность культурной надстройки относительно базиса. Культура не сама определяет себя, т. е. патриархальные нормы и гендерные стереотипы существуют не потому, что люди предпочитают некие привычные нормы, и человеку так комфортнее, или еще по каким-то психологическим и иным причинам — строения его сознания, подсознания или мышления, либо потому что существуют некие структуры сознания, производящие из себя символы. И не по причине того, что люди строят свою жизнь в соответствии законами, законы это та же изменяющаяся культура, а равенство по закону не обозначает реального равенства прав и возможностей. Открытие марксизма в том, что он разработал диалектически-материалистический подход, с т. з. которого источник власти у того, у кого экономические ресурсы, и культура это надстройка, оформляющая и обосновывающая конкретные экономические отношения. Систематическое общественно-значимое насилие может применять человек/соцгруппа/класс, у которого есть не просто физические ресурсы, а прежде всего материальные, экономические рычаги.

Культура эволюционирует настолько, насколько для этого будут материальные основания, т. е. в каком состоянии производительные силы и производственные отношения, т. к. она зависит от базиса. Поэтому для преодоления описанных проблем надо обеспечить экономическое, материально независимое положение женщины от мужчины в их отношениях, и женщин от мужчин в обществе. И поэтому для того, чтобы понять, было ли равноправие в СССР или есть ли оно в любой другой период, нужно проанализировать, существует ли экономическая независимость женщин от мужчин, и кто от кого зависит больше, какие материальные условия созданы для равенства. И вот тут многие марксисты смотрят поверхностно, считая, что формальное объявление того, что будут построены детские сады или вообще женщинам в 1917 г. был выдан пакет социалки, который во многом был планом на будущее, — то это означает, что равенство достигнуто. Но это не так, это были именно планы на будущее, которые объективно в тот период была возможность реализовать лишь частично.

Материалистический подход к вопросу возможности реализации власти и применения насилия заключается в том, что систематическое угнетение и насилие без экономических рычагов невозможно, одной физической возможности для него мало. На уровне общества это означает, что насколько социальная группа имеет экономических ресурсов, настолько она и может обеспечить себе защиту. В случае же отношений полов даже при переходе к социализму (в СССР) экономическая зависимость женщин от мужчин не была достигнута, хотя к ней были сделаны значительные шаги. На начальном этапе, в условиях межвоенного периода, материальные условия для экономической независимости женщин быль сильно ограничены, т. к. на развитие системы общественного воспитания не было ресурсов. Женщины все равно имели затруднения в уходе (в случае форсмажора) с ребенком от мужа, т. к. одной воспитать и выжить с ребенком может не хватить ресурсов, либо они могут настолько сократиться, что терпеть злоупотребления мужа будет субъективно меньшим злом для женщины. Чтобы мочь не терпеть традиционное патриархальное насилие и преодолевать предрассудки, женщина должна иметь прежде всего экономическую возможность выжить самостоятельно с детьми, не подорвав физическое здоровье, и тогда у нее появится другое поведение, так же как и у мужчины, который будет знать, что жена уйдет, если что не так, и что либо он никуда не денется от алиментов, либо от воспитания своих же детей. Чтобы создать всеобъемлющую систему, защищающую женщин от экономической зависимости и существенного проседания их экономического положения в связи с материнством, нужна специальная социальная политика, которую возможно осуществить именно при социализме, и в этом должна заключаться марксистская программа в сфере достижения равенства мужчин и женщин. Для этого нужны, во-первых, достаточные ресурсы государства, во-вторых — наличие таковой цели в идеологии и политической программе. Без этого женщина, отягощаемая заботой о детях, и при капитализме становится менее конкурентноспособной на рынке труда и занимает заведомо проигрышное положение, и при социализме без соответствующей социалки экономическая зависимость от мужчин тоже сохраняется, хотя и снижается в связи с уменьшением безработицы, устранением классовой эксплуатации и социального неравенства. Поэтому женский вопрос актуален как отдельная тема марксистской повестки. Затем уже такое положение будет самопроизвольно порождать равноправную культуру, но чтобы к этому прийти, предприняв все эти материальные шаги, нужно поставить это как цель, хотя и в рамках целостных социалистических преобразований. Т. е. идея равенства полов и женской, а шире и человеческой, эмансипации должна овладевать теми, кто непосредственно осознал необходимость борьбы с капиталистической эксплуатацией, это должно быть частью прогрессивного классового пролетарского сознания, как неприятие угнетения человека человеком.

Теория же Гофмана, как и вообще теории социального конструирования гендера, психологизирует либо дрейфует в сторону структурализма в объяснении причин устройства социальности и построения "социальных порядков", сосредотачиваясь на изучении визуальных образов (особенно подробно Гофман разработал тему рекламы), символов, отражения различения полов в языке и речи, пространственной сегрегации (общественные туалеты, различные стили интерьеров помещений для мужчин и женщин и пр.). Этот эмпирический материал исследований сам по себе много сообщает, но важен и его анализ, который в данной теории ограничивается констатацией того, что есть определенные модели отношений полов и различия в поведении — это "гендер", но не происходит объяснения целостного комплекса причин, порождающего это. Различия, и то, как они воспроизводятся, подробно изучается, но их порождение относится на их же счет, они сами причина себя. Получается, что гендерные модели в обществе производят гендерные различия на уровне индивидов, а потом уже индивиды конструируют эти же самые различия, либо иные, на уровне социума. Возможность изменения гендерных различий видится тоже через осознание и переопределение женственности и мужественности, изменение моделей поведения, т. е., собственно, гендерных дисплеев. Т. е. никак не затрагивается то, что должна вестись работа по изменению базиса, порождающего социальные институты, а затем все остальные "нормативности". Поэтому эта теория скорее уводит от источников неравноправия, помещая их в сферу идей, и не выходит в анализе за пределы надстройки.

С т. з. марксизма же нельзя отрицать относительную самостоятельность надстройки — необходимость и возможность ведения работы в ней для формирования нового поведения и норм, и важность такого не самопроизвольного, а намеренного воздействия на нее, — но надо понимать, как это происходит, в каких условиях и кто это воздействие может произвести. Надо видеть истинные источники власти, которые влияют на культуру. Прежде всего власть опирается на экономическую составляющую, на базис, и культура образуется та, которая защищает и отражает интересы власть имущих, и при капитализме власть имущие — это буржуазия, а эксплуатируемые классы такую культуру потребляют и воспитываются на ней.

Формирование классового сознания, т. е. осознание своей классовой принадлежности и интересов — это шаг к сопротивлению и изменению своего положения, и эта антиэксплуататорская культура — прогрессивная культура, и она формируется в борьбе за изменение общественного устройства против капитализма и за социализм. Для такого сознания и такой культуры характерно неприятие любого угнетения, неравенства и унижения, приверженность научному объективному знанию и стремление к эмансипации личности.

В этом ракурсе изменения в моделях отношений полов можно и нужно связать с изменениями в базисе, хотя эта связь и не прямая, а такая, какая действует и в отношении любых норм и идеологий, и нужно искать материальную основу, чтобы учесть весь комплекс оснований, порождающий определенные нормы. Связь эта происходит через множество передаточных звеньев, и связь норм, моделей отношений, проявлений и всего того, что называют гендером, имеет свою специфику, базирующуюся, в конечном счете, на разной роли и занятости в воспроизводстве населения и в «производительном труде». Она обуславливается как физической разницей, так и общественно-экономическим устройством, и если физическая часть неизменяема (беременность, роды, кормление грудью), то она зависит от условий, в которых осуществляется, а остальное, т е. труд по выращиванию и воспитанию нового члена общества, зависит от условий и то, как он происходит, меняется вместе с ними. Следовательно, для достижения равенства полов нужно стремиться его организовать так, чтобы женщина не попадала в экономическую зависимость, осуществляя его, не теряла физическое здоровье от последствий секса (роды, беременность, несовершенство и небезвредность контрацепции и ее отсутствие, аборты — все это несло раньше для женщины серьезные риски, и сейчас они не исчезли), и чтобы отцы детей принимали в их выращивании такое же участие, и это можно сделать разными путями, о которых нужно писать отдельно.

Помещение источника власти в сферу пола ведет к тому же самому биологизму — принципиальной невозможности устранения неравенства, т. к. искоренить разницу в органах невозможно. Если источник власти располагается в сфере гендера, то причины его все равно никак детальнее не объясняются, кроме как просто существованием желания и возможности мужчин доминировать. «Отношения власти» — природные или культурные? Откуда у мужчин власть? Непонятно. Так, сексуальность тоже признается отдельной сферой отношений власти. Казалось бы, тут имеет место материальная основа для этого, но анализ сосредотачивается на деконструкции «репрессирования сексуальности» в ущерб анализу материальных аспектов, связанных с сексуальностью. Например, таких, как контрацепция и ее относительно недавнее появление, ее несовершенство, деторождение. Уязвимость женщин в связи с этим в конкретных условиях, выстраивание стратегий приспособления, характерных в целом для женщин —поиск «надежного мужа», определенные требования надежности и безопасности к секс. партнеру и т. д. — все это приводит к тому, что различия в поведении будут значительные, т. к. проблемы беременности и изнасилования женщинами (хоть сколько нибудь сопоставимо) мужчинам не грозят.

С т. з. диамата способ выживания и приспособления человека к среде связан прежде всего с трудом, с тем, как он организован. Доминирование рассматривается в контексте развития общественных отношений — производительных сил, производственных отношений и экономического устройства, сформировавшегося на базе этого. Систематическое или системное насилие же связывается с экономическими основаниями для него, а не с принадлежностью к полу (биология) или гендеру (культура), хотя и особенности биологии не отрицаются. Это иное, марксистское исторически-материалистическое опровержение эссенциализма и биологизма, а также идеализма.

Но они пошли другим путем. В теориях социального конструирования гендера столько внимания уделяется языку различных групп и «речевому дискурсу» в изучении и изменении половых ролей и материальной жизни мужчин и женщин, что в крайних вариантах такого подхода изменение "баланса власти" в данной «оптике» видится возможным чуть ли не через один лишь язык, а в лучшем случае через изменение «повседневных практик». Из этого их последователями выводятся такие способы борьбы с угнетением, как делание "видимым" опыта дискриминируемых групп, придается значение их «репрезентации», в которой тоже придается большое значение языку.

Эта теория тесно сближается с социо-лингвистическими подходами и в таком виде перетекает в интерсекциональную и постмодернистскую феминистскую теории, которые развиваются во взаимном влиянии. Этому способствует расцвет постмодернизма в философии с его «симулякрами» и «ускользающей реальностью», в которой теперь якобы невозможно установить «объективную реальность», и все внимание нужно сосредоточить на том, что известно точно — на том, что сказано, показано или написано, и это будет формировать «дискурс». Это все представляет собой никак не диалектико-материалистический подход, и если он и присутствует в гендерных теориях, то только в виде одного из «ингридиентов», или в виде «переосмысленного» марксизма (неомарксизма).

Данная критика не означает отрицание или приуменьшение проблем неравенства полов, она означает, что не всякая теория адекватно их объясняет и предлагает действенные пути их преодоления. О каком изменении реальности с помощью таких теорий может идти речь? Об этом, и о самой интерсекциональной теории — в следующей статье.

Василиса Хитрова https://vk.com/id162573566