Сопротивление

Полная луна в почти чёрном ночном небе светит так ярко, что кажется лампой в комнате для допросов, направленной прямо в лицо. Уличный фонарь, освещающий край парковки, не выдерживает конкуренции и, мигнув пару раз, гаснет. Андре́с Мантекас вздыхает, медленно отходит от зарешёченного окна и опускается на койку. Это его первая ночь в американской тюрьме.

Когда тело возвращается в состояние покоя, противная резкая боль, до того сконцентрированная в правой коленке, лучами расходится по всей ноге. Андрес, поддавшись минутной слабости, поминает чёрта и всех его близких родственников, но тут же напоминает сам себе: нельзя думать о боли; чем больше думаешь, тем сильнее болит. Он осторожно ложится, пристраивает руку под голову и начинает размышлять.

Гражданской войны или государственного переворота в Лигории не случится. Хулио, его вице, далеко не дурак и наверняка уже объявил о том, что будет временно исполнять обязанности президента. Народ и военные его поддержат, а Мануэла поможет. Возможно, Штаты попытаются привести к власти кого-то своего, но это вряд ли удастся: клеймо предателя – не та характеристика, с которой допускают в президентский дворец, а утопить страну в крови, чтобы насадить новую власть, американцы не посмеют. Зато надавить, в том числе через похищенного президента, могут, и тут надо действовать на опережение. Обратиться в ООН с просьбой назначить срочное заседание Совета Безопасности, написать в Международный суд, созвать встречу глав латиноамериканских государств, в конце концов. Хулио не дурак, он вместе с товарищами со всем разберётся, а пока нужно держаться.

Боль понемногу отступает, и Андрес вытягивает правую ногу по диагонали, чтобы она целиком поместилась на койке. Поза не слишком удобная, и встать ему потом, вероятно, будет непросто, но хуже не станет, а это самое главное. Андрес старается прогнать все мысли и долго смотрит на освещённый луной бетонный потолок, прежде чем уснуть.

***

День приносит с собой дождь. В камере быстро становится холодно и сыро, а одеяла на рост Андреса не хватает. Сперва он тянет одеяло к груди, чтобы сохранить остатки тепла, а потом резко садится на койке. Левая нога затекла, правая по-прежнему болит, но оставаться без движения – значит замёрзнуть, а это сейчас совсем ни к чему. Надо беречь силы.

Андрес не первый раз за решёткой – профсоюзных активистов во времена диктатуры часто арестовывали – и знает, что надо делать. Первый пункт из списка – разведать обстановку и разузнать, что с товарищами, – пока приходится отложить, а вот второй – установить чёткий распорядок дня – как раз кстати. Андрес умывается, делает зарядку, стараясь не налегать на больную ногу, и думает, что дальше. В камере ещё вчера обнаружилась книга, и, хотя он не очень силён в английском, можно почитать. Обязательно прогулки два-три раза в день – размеры камеры, к счастью, позволяют. Решать математические примеры в уме во время долгого ожидания Андрес наловчился ещё в юности, а вот вспомнить стихи, которые когда-то выучил наизусть благодаря Мануэле, не помешало бы. Главное – и это третий пункт списка – не зацикливаться на провале, не позволять одним и тем же мыслям крутиться в голове. Чем больше думаешь о чём-то, тем больше шансов, что оно сорвётся у тебя с языка во время допроса с пристрастием. Андрес уверен, что ломать пальцы и вырывать ногти здешние дознаватели не будут, но есть множество способов пытать человека, и физические – далеко не самые худшие.

Во время прогулки по камере, когда Андрес старается сосредоточиться на шуме дождя, а не на боли в ноге, заслонка в середине двери скрипит и приподнимается, расчищая путь для подноса с бутылкой воды и чем-то вроде рагу. Андрес подходит забрать обед или ужин и слышит тихое:

– Ты говоришь по-испански?

– Да, – отвечает он не задумываясь.

С другой стороны двери раздаётся выдох облегчения.

– Наконец-то! Я думал, с ума сойду, если каждый день буду слышать только английский.

– Ты не американец? – спрашивает Андрес. Ему тоже приятно слышать человеческую речь, ещё и на родном языке, спустя сутки молчания и хочется продлить это мгновение.

– С Пуэрто-Рико, – говорит охранник. – А ты?

– Из Лигории, – скрывать это, кажется, не имеет никакого смысла, но что-то внутри Андреса всё равно неприятно царапает, когда он произносит название родной страны.

– Ух ты, – удивляется охранник и, наклонившись к самой заслонке, шепчет: – Если тебе чего-нибудь надо, в рамках разумного, само собой, скажи, постараюсь устроить.

– Только одно, – боль снова простреливает ногу, и Андрес прикрывает глаза, стараясь справиться с ней. – Скажи своему начальству, что у меня травмирована нога и требуется осмотр врача.

– Понял, – заслонка падает, отрезая камеру от внешнего мира, где есть другие люди. Рагу с жилистым мясом в бледном свете из окна выглядит особенно тошнотворно, но Андрес аккуратно доносит поднос до койки, медленно садится и, пристроив его на левом колене, принимается за еду. Надо набраться сил.

В следующий раз еду (рис с разваренными почти в пюре овощами) приносит другой охранник, по всей видимости, бывший военный, который топает не хуже слона и молчит не хуже рыбы. Андрес возвращает ему поднос с посудой от рагу и, слушая постепенно затихающий топот, предполагает, что к врачу он попадёт завтра. Сейчас же пора спать. Андрес снова вытягивает больную ногу и закрывает глаза, стараясь избавиться от всех мыслей и чувств.

***

Наутро боль становится ещё сильнее, и Андрес уже не может согнуть правую ногу. При попытке подняться с койки он едва не падает, но всё-таки удерживает равновесие и, стиснув зубы, идёт к умывальнику. Андрес вспоминает своего предшественника и наставника Чако, бывшего герильеро с деревянным протезом, скончавшегося несколько лет назад, и старается повторить его манеру ходить, подволакивая ногу. Становится легче. Можно уже не думать о боли и сделать зарядку.

Долго стоять всё-таки тяжело. Андрес сидит на кровати, читая по памяти “Простые стихи” Хосе Марти, и доходит до строк про пажа, когда снова раздаётся скрип заслонки.

– Начальство сказало, что тебя нельзя в санчасть перевести: особо опасен, – в голосе пуэрториканца слышно сожаление. – Посадили за наркотрафик или терроризм…

– Я сам не знаю, за что, – говорит Андрес, осторожно поднимаясь с кровати, и направляется к двери. Практически все партии наркотиков, которые идут транзитом через Лигорию, уничтожаются силами национальной безопасности, а о терроризме говорят исключительно в контексте международного сотрудничества по преданию преступников суду. – Как тебя зовут?

– Хорхе, – отвечает пуэрториканец, принимая от Андреса поднос с ужина. – Тебя?

– Андрес, – сегодняшний обед с виду похож на опарышей в мясе. Андрес с трудом сдерживает рвотный позыв и, только дотронувшись до белых жгутиков, убеждается, что это макароны. – Рад познакомиться.

– Взаимно, – кивает Хорхе, забывая о двери между собеседниками, и легко стукается о неё лбом. – Ай!

– Береги голову, – замечает Андрес. Стоять ему всё тяжелее, но разговор прерывать нельзя: именно сейчас он подходит к самому важному. – Не знаешь, как там у меня на Родине?

– Нет. Я узнаю и завтра тебе расскажу, – тихо произносит Хорхе. – Договор?

– Договор, – подтверждает Андрес и, доковыляв до койки, едва не опрокидывает на неё поднос. Левая нога, на которую приходится основной вес, подрагивает, глаза приходится прикрыть, чтобы поесть без рвотных позывов, и шансы, что обед окажется на полу, крайне велики, но Андрес съедает всё в считанные минуты. Поставив поднос на пол у койки и сглотнув неприятный привкус вместе с водой из бутылки, он повторяет строки Марти:

– Скажи трактирщице — она

Румяней всех и чернобровей —

Пусть поцелуй мне приготовит

В тот день, когда придет весна, – и ненадолго позволяет себе думать о Мануэле Корейо, депутате Национального Собрания, своей жене.

Затем Андрес садится за найденную в камере книгу и успевает разобрать семь страниц до того, как принесут ужин. Слонорыб всё так же шумен и молчалив, еда всё так же выглядит противно и безвкусно, но дождь наконец кончился. Совершая прогулку после ужина, Андрес останавливается у окна посмотреть на звёзды и замечает, что фонарь на парковке снова горит. Ему хочется верить, что это хороший знак.

А потом включается адский визг, и голова Андреса раскалывается на миллион осколков.

***

У него до сих пор звенит в ушах, хотя, кажется, запись выключили уже давно. Голова будто чугунная, руки болят из-за того, что несколько часов прижимали подушку к голове в безрезультатных попытках заглушить визг. На краю сознания тлеет мысль, что это, скорее всего, ультразвук или что-то близкое к нему, о чём рассказывали военные, но сосредоточиться на ней не получается. Кажется, боль из ноги распространилась на всё тело и теперь пульсирует то в затылке, то в лодыжках, то в груди. Андрес усилием воли выдёргивает себя из этого болота и поднимается с кровати, чтобы умыться. Нога уже в самом деле как деревянная, но он разминает её во время зарядки и напоминает себе, что чем больше думаешь, тем сильнее болит. Головная боль понемногу стихает, и в процессе умножения пятидесяти восьми тысячных на триста шестьдесят тысяч семьсот сорок Андрес засыпает.

Просыпается он от стука в дверь.

– Обед! – громко объявляет Хорхе и уже тише интересуется: – Андрес, ты как?

– Нормально, – Андрес поднимается и, подхватив поднос со вчерашней посудой, ковыляет к двери. Близость новостей придаёт ему сил. – Держи поднос.

– Спасибо, – говорит Хорхе и, понизив голос, продолжает: – В твоей Лигории сейчас неспокойно. На днях была атака на президентский дворец. Президента похитили, а жена его погибла.

– Погибла? – сердце Андреса каменеет и летит вниз, прибивая ноги к полу.

– Ага, и тридцать человек охраны с ней, – сообщает Хорхе, передавая еду через заслонку. – Гробы уже на Кубу отправили, говорят, там почти все из Гаваны.

– Понятно, – поднос с кашей и очередной бутылкой воды ходит ходуном в руках Андреса, и ему стоит больших трудов удерживать еду. – Спасибо, – слово застревает в горле, оборачивается болезненным спазмом, который никак не преодолеть.

– Было бы за что, – отвечает Хорхе и, опустив заслонку, уходит. Мир снова ограничен четырьмя стенами и зарешёченным окном, но боли в нём, кажется, хватит на все континенты.

Андрес ковыляет до койки, садится на неё и машинально ставит поднос на пол. Он вспоминает ночь похищения, когда, узнав от начальника службы охраны о нападении, бросился искать Мануэлу. Он хотел спрятать её в безопасном месте, защитить, но не смог ни того, ни другого. Им не хватило нескольких секунд, чтобы закрыть дверь в убежище, и на её глазах его, оглушённого прикладом, выволокли на улицу американские солдаты, кричавшие что-то о преступлениях против человечества и США. Она не испугалась и пошла за ними, чтобы там, среди крови и трупов тех, с кем дружила, чьих жён поздравляла с Рождеством, обратиться к командиру отряда. Она сказала ему на хорошем английском: “Офицер, если вы забираете моего мужа, чтобы судить его, заберите и меня. Я всё время была рядом с ним и ответственна за всё то же, что и он”. Он ничего не ответил, и тогда она, профессор Национального университета, которая не склонялась ни перед кем даже во времена диктатуры, бросилась перед ним на колени и умоляла: “Возьмите меня с ним!” Такой Андрес видел её в последний раз, когда его вели к вертолёту: растрёпанной, коленопреклонённой, плачущей, безмерно прекрасной и сильной. Такой она и “погибла” – красивое слово, скрывающее обыкновенный выстрел, звук которого он слышал почти перед самым взлётом, но тогда не понял, кто был мишенью. Куда целился этот американский капитан – в лицо или в сердце? Зачем он убил её, маленькую, не угрожавшую ничему, кроме его совести, женщину, которая просто хотела быть рядом со своим мужем?

Мануэла была – даже мысль об этом отзывается ударом кинжала в груди – достойна своего имени. Настоящая Мануэла Саенс. Только Симона Боли́вара рядом с ней не оказалось. Он не смог вырваться из лап врагов и собрать верные ему силы. Он не смог спасти её.

Грудь как будто пытаются зашить поперёк без нитки. Андрес давится овсяной кашей, выпивает бутылку воды, валится на койку и, закрыв глаза, шепчет “Простые стихи”. Ему кажется, что стоит остановиться – и он задохнётся от боли, захлебнётся слезами, скапливающимися в горле. Всё исчезает, время и пространство расплываются, и бьющий по нервам звук вкупе с ослепительно ярким мигающим светом снисходит на Андреса истинным благословением.

***

Сперва ему кажется, что он оглох и ослеп, но через несколько минут чувства начинают возвращаться. Андрес приподнимается на локтях, старательно игнорируя боль в ноге, и смотрит в окно. Уже светает. Экзекуция продолжалась всю ночь.

Андрес садится и начинает разминать ногу. Она, кажется, болит меньше, чем вчера и позавчера, но он догадывается, что дело не в этом. Просто сердце болит сильнее.

Он находит в себе силы умыться, сделать половину упражнений зарядки и вернуться на койку, чтобы читать английскую книгу, но не может одолеть ни страницы. Слова прыгают, строчки расплываются, а смысл ускользает, дрелью ввинчиваясь куда-то в затылок. В пятнадцатый раз прочитав предложение “Nothing caused him to think any more about it just then, but another time when he was passing along a distant road he heard its motor nearby on another road, and then it passed them”, Андрес сдаётся, роняет книгу на пол и закрывает глаза. Его подташнивает. Приходится встать и проковылять к окну, чтобы вдохнуть хотя бы немного свежего воздуха. На улице хорошая погода, и солнце играет в лужах.

– Обед! – кричит Хорхе из коридора. Есть Андресу не хочется, а быть в одиночестве – тем более, поэтому он подбирает с пола поднос с посудой и идёт к двери.

– Есть новости из Лигории? – вопрос животрепещущий, как сердце, вырезанное из ещё дышащего человека. Андрес знает, что ему может быть очень больно услышать ответ, но не просить его не может.

– Есть, – Хорхе принимает поднос и шепчет, проталкивая еду через заслонку: – Американцы требуют отдать контроль над нефтью, отменить пошлины. Буш говорит, что в противном случае лигорийцам будет очень плохо. Их парламент вроде как в ООН заседание созвал по поводу похищенного президента, но ничего пока, ищут. Интересно, где он сидит?

– Здесь, – произносит Андрес, протягивая руки к подносу. – Президент Лигории – это я.

Хорхе ахает и выпускает из рук поднос. Тот наклоняется, тарелка падает вместе с бутылкой, и весь положенный заключённому обед оказывается на полу.

– Я принесу ещё один, – быстро говорит Хорхе и уносится куда-то по коридору. Андрес подбирает с пола бутылку воды и возвращается на койку. Что он там думал про американцев, что они не посмеют утопить Лигорию в крови? Посмеют, ещё и не то посмеют ради контроля над нефтедобычей. А что маленькая и мирная Лигория сможет противопоставить огромной армии США? Ситуация патовая. Хулио, конечно, не дурак, но и не волшебник, чтобы находить выход из безвыходных положений. Надо было действовать раньше: мобилизовать народ, как Фидель, или поднять в ружьё армию и возглавить её, как Чако. Только он не юрист, способный часами говорить ярко и убедительно, и не военный с реальным боевым опытом. Он профсоюзный активист, бывший бригадир столичного хлебозавода, и он оказался абсолютно бесполезен для своей страны в час, когда был нужен ей сильнее всего.

Хорхе не возвращается. Вместо него вечером приходит Слонорыб, появление которого невозможно пропустить. Андрес поднимается с койки, отдаёт ему поднос с остатками соуса от обеда и получает что-то пахнущее рыбой и бутылку воды. Воду он выпивает сразу же, а рыбное нечто на подносе ставит возле двери. Возможно, оно питательно и полно полезных веществ, но набираться сил Андресу больше незачем. Он ложится на койку и смотрит в потолок до тех пор, пока не начинается светомузыка.

***

Андрес уже не закрывает ни глаза, ни уши. Он пропускает через себя тревожащий звук и дёрганый свет, становится одним оголённым нервом и к утру чувствует себя избитым на допросе в управлении тайной полиции. Вставать не хочется, да и сил почти не осталось, но беречь их незачем, и Андрес поднимается с койки. Он медленно-медленно ковыляет к умывальнику, там долго брызгает в лицо холодной водой, потом растирает ей же больную ногу, которую моментально сводит судорогой. Андрес падает на колени, и только опора в виде умывальника предотвращает столкновение его головы с полом. Подниматься трудно и больно, но он заставляет себя это сделать и снова идёт к койке. Сил на зарядку уже не остаётся, поэтому Андрес просто ложится и смотрит в потолок – ровный, серый, без трещинок. В голове у него проплывают бесконечные ряды чисел, и он складывает, умножает, делит, извлекает квадратный корень, даже не задумываясь, зачем.

Обед вместо Хорхе приносит Слонорыб, и это нарушение заведённого порядка помогает Андресу хотя бы немного прийти в себя. Он добирается до двери, отдаёт поднос и, старательно складывая неповоротливые английские слова в предложение, спрашивает:

– What happened to Jorge?

– He won't be here anymore, – отвечает Слонорыб, впихивает Андресу поднос и уходит, топоча так громко, как будто решил побить собственный рекорд.

Андрес остаётся стоять возле двери, и в голове у него бьётся мысль: “Его больше здесь не будет. Его больше не будет. Его больше нет”. Воображение рисует загорелое добродушное лицо с широкой улыбкой и кровоточащей дыркой по середине лба. Андреса выворачивает наизнанку. К счастью, его желудок пуст и пачкать пол просто нечем. Андрес пытается дойти до койки, но больная нога подворачивается. Он падает, ударяясь о металлический каркас, и даже не пытается подняться. Держаться больше незачем.

***

Мануэла мертва: он не сумел быть для неё Боливаром – Освободителем. Его Родина, маленькая и прекрасная Лигория, будет стёрта в пыль ковровыми бомбардировками или станет колонией Соединённых Штатов, как много лет назад во время диктатуры: он не сумел быть для неё Фиделем или Чако – Спасителем Нации. Добрый охранник Хорхе заключён в тюрьму или убит: он не сумел быть для него хорошим товарищем. Андрес вспоминает разговоры о штурме дворца Ла-Монкада в Чили и думает, что, возможно, сумеет быть Альенде.

Соорудить петлю из простыни и одеяла оказывается не так уж и сложно. Гораздо сложнее и неудобнее затянуть её на шее, а потом привязать к решётке, особенно если рост человека выше среднего. Андрес наклоняется к окну и думает, что по крайней мере всё закончится довольно быстро. Закончив, он ещё раз проверяет узлы, выпрямляется и с удовлетворением ощущает натяжение ткани. Затем делает шаг вперёд больной ногой, едва не спотыкается и внезапно понимает одну простую вещь: его не допросили.

Эта мысль, как огонёк свечи, освещает все события последних семи дней. Американские военные и во время захвата, и в вертолёте не раз произносили сентенции про преступления, за которые придётся ответить перед судом. Если бы им нужно было просто убрать президента Лигории, они бы убили его ещё во дворце. По прибытию на территорию США его не допросили, а сразу же поместили в тюремную камеру. В течение следующих двух дней его снова не допросили, вдобавок отказали в оказании медицинской помощи, но приставили испаноговорящего охранника. Затем начали звуковую атаку. Затем сообщили о смерти Мануэлы. Затем к звуку прибавили свет. Затем сказали о плачевном положении Лигории. Затем убрали испаноговорящего охранника с намёком, что он ликвидирован из-за общения с похищенным. В итоге получили президента Лигории с совершенно расшатанными нервами, которого легко запутать и заставить свидетельствовать против себя на допросе.

Развернув эту фантастическую схему у себя в голове, Андрес чувствует облегчение и смеётся. Кто бы мог подумать, что демократия превзойдёт диктатуру в изобретательности мучений? Петля из простыни больно врезается в шею, и, вспомнив о ней, Андрес торопливо развязывает узлы. Если он правильно понял замысел американцев, то очень скоро должны появиться конвой и дознаватели, а радовать их видом петли на решётке Андресу совсем не хочется. Кроме того, существует вероятность, что сообщённые ему сведения лживы, и надо аккуратно выудить у дознавателей больше информации, не раскрывая лишнего. Проговаривая про себя этот четвёртый пункт списка, Андрес удовлетворённо улыбается. Он не Боливар, не Альенде, не Фидель и не Чако и никогда ими не станет. Но он может и будет защищать Лигорию всеми своими силами.

Слышится топот конвоя. Дверь камеры открывается, и полноватый блондин в сером костюме бросает отрывистое:

– Introduce yourself.

– I am Andrès Josè Mantecas, President of Ligoria, – говорит Андрес и, подняв голову, смотрит дознавателю прямо в глаза.