ИСКУССТВО – ЭТО ЖИЗНЬ

ГРЭМ МАКНИЛЛ для «League of Legends»

Даже ночью в Ноксусе никогда не бывало тихо.

Нельзя собрать в одном городе столько тысяч людей со всей империи и ожидать тишины.

Из шатров, разбитых у воды, доносились походные песни пустынного народа загайя. На арене уравнителей грозно звенели клинки. За железной загородкой в загоне выли драконьи гончие, учуявшие запах крови с северных скотобоен.

Каждую ночь в какофонию криков пьяной солдатни вливались горестные вопли женщин, потерявших мужа или сына, стоны ветеранов, которым приснился кошмар, и вопли зазывал, ведущих ночной промысел.

Да, даже ночью в Ноксусе не сыскать тихого квартала.

Кроме этого.

Здесь стояла гробовая тишина.

Когда городской гул внезапно затих, Мара прижала к груди сумку с кистями, красками и углем. Отсутствие звука было столь непривычным и неожиданным, что девушка, вопреки здравому смыслу, остановилась среди улицы и осмотрелась по сторонам.

Она была в старом и богатом, но ничем более не примечательном районе Ноксуса, который назывался Мортораа – "Железные врата". Свет полной луны отражался от разномастной брусчатки сотнями хищных глаз. Здания по обе стороны улицы были сложены из каменных блоков, в обработке которых чувствовалась рука мастера – возможно даже, каменщика войны. Улица упиралась в святилище в форме беседки с куполом; внутри несколько человек при оружии склонились перед обсидиановой статуей волка. Заметив взгляд Мары, незнакомцы одновременно подняли головы, и девушка сочла за лучшее побыстрее миновать тех, кто молится в ночи с мечом в руке.

Не стоило разгуливать здесь в темноте.

Таво был против этой затеи, но Мара заметила зеленый сполох в его глазах и поняла, что приятелем движет не беспокойство, а зависть. Таво всегда считал себя лучшим художником в их дружеском кругу. Его уязвило то, что этот заказ достался Маре, а не ему. Когда в студию, которую они делили на пятерых, доставили аккуратно сложенное, красивым почерком написанное письмо, Чериз и Конрад пришли в восторг и попросили Мару запомнить все, что она увидит, а Зурка просто напомнил заранее отмыть кисти.

"Как думаешь, тебе удастся с ним поговорить?" – спросила Чериз, когда Мара открыла дверь. Над гаванью затихал звон ночного колокола. Необходимость выйти за порог, во тьму, внушала девушке одновременно страх и приятное волнение.

"Раз он заказал портрет, говорить придется, – сказала она и кивнула на темное небо. – Надо будет обсудить, чего именно он хочет, особенно учитывая то, что естественного освещения не будет".

"Странно, что он хочет позировать для портрета ночью", – заметил Конрад, у которого сна не было ни в одном глазу и который стоял, закутавшись в простыню, как в плащ.

"Интересно, какой у него голос", – добавила Чериз.

"Наверняка самый обыкновенный, – фыркнул Таво, перекатываясь на другой бок и взбивая свою худосочную подушку. – Он не бог. Он простой смертный. А теперь замолчите наконец, я пытаюсь заснуть!"

Чериз подбежала к Маре и, хихикнув, чмокнула ее в щеку. "Удачи! Возвращайся и расскажи нам все, даже самое мерзкое!"

И хотя улыбка сошла с ее губ, Мара кивнула. "Хорошо. Обещаю".

В письме было подробнейшим образом указано, как добраться до особняка заказчика: и адрес, и точный маршрут, которого следовало придерживаться. Мара хорошо ориентировалась в столице. Она исходила ее от края до края в те дни, когда желудок сводило от голода или когда выручки, которую вся их пятерка получала с заказов, не хватало на оплату студии и хозяин не пускал их под крышу до полной выплаты долга.

Однако этот квартал был для нее терра инкогнита. Конечно же, Мара знала, что именно здесь находится тот самый особняк. В Ноксусе каждый знал, где живет он, хотя почти никто туда не наведывался. Мара шла – и с каждым шагом у нее крепло впечатление, будто она попала в неизвестный город в недавно присоединенных землях. Улицы казались незнакомыми и становились все более узкими и пугающими, будто хотели в конечном итоге смять и раздавить ее. Неестественная тишина также не добавляла уверенности, и Мара спешила вперед в надежде отыскать хоть какой-нибудь источник света, будь то уличный фонарь или тусклая свеча, оставленная на подоконнике для ночного визитера…

Но, помимо луны, света не было. Сердце екнуло в груди, а ноги сами ускорили шаг, когда за спиной послышалась чья-то крадущаяся поступь или, быть может, слишком шумный выдох.

Резко свернув за угол, Мара оказалась на круглой площади с фонтанчиком посредине. В городе, где люди жили практически друг у друга на головах, подобная роскошь была неслыханной.

Мара обошла фонтанчик, любуясь серебряным светом луны в чаше с водой и работой скульптора, мастерски выковавшего из грубого железа безголового воина в тяжелых доспехах и с шипастой булавой в руке.

Из шеи статуи била струя воды – и Мара вдруг поняла, кого она должна была изображать. По коже пробежали мурашки.

Она миновала фонтан и поторопилась к черной мраморной стене с красными прожилками. Как и было обещано в письме, ворота из шлифованного сребродрева были открыты.

Сложенный из бледного, незнакомого Маре камня особняк внушал трепет, даже не будучи монолитным, как обычные ноксианские монументы. Чем пристальней она всматривалась, тем очевиднее становилось, что отнести его к единому архитектурному направлению не получится – скорее, он был наслоением стилей, сменявших друг друга на протяжении нескольких веков.

Его главной отличительной особенностью была башня из грубо отесанного камня, торчавшая над основной частью здания. Из-за нее складывалось впечатление, будто весь особняк был выстроен вокруг обиталища какого-нибудь древнего шамана. Контраст был разительный, но Маре даже нравилось такое сочетание эпох – по нему, казалось, можно изучать историю имперской архитектуры. Закрытые ставнями окна были темны, и лишь с вершины башни исходило слабое алое свечение.

По усыпанной гравием дорожке Мара прошла через ухоженный сад с фигурно подстриженными кустами, аккуратными ручейками и странно пахнущими, поразительно яркими невиданными цветами. Вкупе с площадью перед домом все это намекало на сказочное богатство владельца. Мару приятно грела мысль о том, что именно еевыбрали для выполнения этого заказа.

Сотни ярких бабочек с необычными узорами на крыльях порхали с цветка на цветок. Хрупкие существа, которые проходят чудесное превращение, чтобы обрести легкость и красоту. Мара никогда прежде не видела, чтобы бабочки летали ночью, и радостно рассмеялась, когда одна из них опустилась ей на ладонь. Форма тельца и узоры на распахнутых крыльях были невероятно похожи на крылатый клинок, украшавший все ноксианские знамена. Бабочка снова вспорхнула в воздух, и Мара некоторое время наблюдала за ней и ее подружками. Ей было непривычно видеть вокруг столько редких и чудесных созданий.

На ходу Мара гладила цветные листья, собирая на кончики пальцев чудесные ароматы и поднимая в воздух мерцающую в лунном свете пыльцу. Затем она остановилась перед особенно красивым цветком пламенно-алого цвета.

Ни шуримская киноварь, ни пилтоверская охра никогда не давали столь насыщенного красного цвета. В сравнении с этим цветком мерк даже безумно дорогой пигмент из Ионии. Мара закусила губу, борясь с непреодолимым искушением, а затем протянула руку и сорвала несколько лепестков с ближайшего цветка. Оставшиеся лепестки тут же свернулись, а стебель будто отпрянул в испуге. Чувствуя себя ужасно виноватой, Мара подняла глаза на особняк, но ставни были по-прежнему закрыты, и за ней, казалось, никто не наблюдал.

Мара поднялась на крыльцо и замерла, хотя дверь была не заперта. В письме было ясно сказано: "Войди", но ей овладело странное замешательство. Что если ее заманили в ловушку и теперь устроят жестокую расправу? Для ловушки все это было слишком сложно… Мара мысленно отругала себя за то, что поддается нелепым страхам вместо того, чтобы радоваться подарку судьбы.

Набрав в грудь воздуха, она перешагнула порог.

Между тяжелыми, темными ребрами балок, державшими сводчатый потолок фойе, сохранились фрески с изображением первых кровавых дней империи. Слева и справа за широкими проемами угадывались длинные галереи, но в темноте было невозможно понять, кто или что в них изображено. Длинная изогнутая лестница вела в мезонин с аркой, но дальше ничего было не различить. Единственным предметом в самом фойе было нечто, задрапированное тканью и очертаниями напоминающее мольберт. Мара нерешительно подошла к нему: быть может, именно здесь ей предстояло творить?

Она бы хотела ошибиться. Свет для портрета был плохой: на выложенном елочкой паркетном полу дрожала лужица лунного света, но все остальное тонуло во тьме, как будто свет сам избегал темных углов.

"Есть здесь кто-нибудь? – спросила Мара, и ее голос эхом откликнулся в гулком помещении. – Мне прислали письмо…"

Слова повисли в воздухе; девушка тщетно ждала какого-нибудь знака, что она не одна среди ночи в чужом доме.

"Кто-нибудь? – повторила она. – Есть кто живой?"

"Я здесь", – ответил ей голос.

Мара вздрогнула от неожиданности. Это был мужской, зрелый голос с аристократическим выговором, который как будто бы исходил сверху, будто бы шептал ей прямо на ухо. Художница оглянулась, ища взглядом собеседника.

Но рядом никого не было.

"Ты – Владимир?" – спросила она.

"Да, я – Владимир, – ответил он, и в голосе его прозвучала такая печаль, будто слышать собственное имя было для него мучительно. – А ты художница".

"Да. Это я. Меня зовут Мара Бетцения. Это я художница".

Едва произнеся это, она тут же устыдилась своей несообразительности, потому что ее заказчик не спрашивал, а утверждал.

"Хорошо. Я давно тебя жду".

"О, прошу меня простить. В письме было сказано, что я должна выйти, лишь когда пробьет колокол в гавани".

"Все верно. Ты прибыла вовремя, – сказал Владимир, и на этот раз Маре показалось, что она различила во мраке движение чего-то еще более темного. – Я один виноват в том, что так долго не посылал за кем-то вроде тебя. Честолюбие не делает нас умнее, правда?"

"Разве это честолюбие? – тут же откликнулась Мара, зная, как падки на лесть богатые заказчики. – Быть может, ты ждал нужного момента, чтобы запечатлеть свой истинный облик?"

Сверху донесся смех. Мара не смогла решить, смеется Владимир или насмехается.

"Каждый раз я слышу примерно то же самое, – пояснил он. – Что же до истины – она переменна. Скажи, тебе понравился мой сад?"

Мара почувствовала подвох и ответила не сразу.

"Понравился. Я и не знала, что на ноксианской земле можно вырастить нечто столь прекрасное".

"Правильно, нельзя, – отозвался Владимир, которого такой ответ явно позабавил. – На столь бедной почве всходят лишь живучие растения, которые заполоняют собой все. Но они не могут быть так прекрасны. Цветок, который ты убила, называется ночецветом".

У Мары пересохло в горле, но Владимир, похоже, на нее не злился.

"Давным-давно ночецветы росли на архипелаге далеко на востоке. Благословенный уголок! Место редкой красоты и просветления. Я жил там некоторое время, пока его не уничтожили – ибо такова участь всего, чего касается человек. Что же до ночецветов… я взял несколько семян в роще, за которой ухаживал один взбалмошный лесной дух, и привез их в Валоран. Здесь мне удалось уговорить их прорасти, хоть на это и ушло немало слез и крови".

"Должно быть, ты хотел сказать "пота и крови"?

"Помилуй, зачем растущему цветку пот?"

Мара не нашлась с ответом. Голос Владимира звучал так обольстительно, так музыкально, что она могла бы слушать его всю ночь. Усилием воли стряхнув с себя эти чары, она кивнула на занавешенный тканью мольберт.

"Мы будем работать здесь?"

"Нет, – ответил Владимир. – Это всего лишь первая".

"Первая… что?"

"Моя первая жизнь", – ответил он в тот момент, когда Мара потянула за край покрывала.

Картина была очень старой; от воздействия солнечных лучей краски поблекли, а мазки казались плоскими. Но само изображение не утратило выразительности: почти взрослый юноша в архаическом бронзовом нагруднике, с реющим знаменем, на котором был вышит зловещий кривой клинок. Время стерло детали, но голубые глаза юноши смотрели по-прежнему пронизывающе. У него были правильные черты лица, а слегка наклоненная голова притягивала взгляд. Он был удивительно хорош собой.

Мара наклонилась ближе и разглядела за спиной юноши целую армию огромных звероподобных бойцов, которые никак не могли быть людьми. Их силуэты и лица также пострадали от времени, и Мару это нисколько не расстроило.

"Это ты?" – спросила она, надеясь, что Владимир наконец покажется ей, чтобы рассказать о портрете.

"Давным-давно, – ответил все тот же голос, от которого теперь веяло холодом, – во времена, когда боги вели междоусобные войны, используя мир как игральную доску, а смертных – как пешки… в те времена я был лишним наследным принцем в давно погибшем королевстве. Когда пришел черед моего отца преклонить колени перед живым богом, он отдал меня в качестве заложника. Предполагалось, что страх за мою жизнь обеспечит его верность: если бы отец предал нашего нового повелителя, меня бы тут же казнили. Но отец давал пустые клятвы. Ему не было до меня дела, и уже через год он нарушил договор".

История Владимира была странной и фантастической, как шуримские мифы, которые Конрад рассказывал ночью на крыше студии, чтобы попугать собратьев-художников. Те сказки были плохо прикрытым морализаторством, но это… В рассказе Владимира чувствовалась суровая правда, без лишних эмоций.

"Однако мой новый повелитель не убил меня, а придумал кое-что гораздо более веселое. Для него, по крайней мере. Он предложил мне верховное командование в походе против отцовского королевства. Я с радостью согласился. Уничтожив город отца, я принес моему покровителю его голову. Я был верным охотничьим псом, знающим, что такое ошейник".

"Ты уничтожил собственный народ? Но почему?"

Владимир выдержал паузу, словно показывая, что ответ очевиден.

"Потому что даже без вмешательства богов-воителей отцовское королевство не досталось бы мне, – пояснил он. – Старших братьев у меня было с избытком, и я не прожил бы так долго, чтобы пережить их всех".

"Зачем это понадобилось твоему господину?"

"Когда-то я думал, что он увидел во мне задатки величия – что-то, что позволило бы мне раздвинуть границы человеческих возможностей, – ответил Владимир с тихим вздохом, от которого у Мары по спине побежали мурашки. – Но, скорее всего, он просто решил научить одного из своих смертных питомцев парочке новых трюков, как скоморох учит обезьянку танцевать, чтобы потом позабавить толпу".

Мара вновь перевела взгляд на юношу на картине. На сей раз она заметила недобрый блеск в его глазах: намек на жестокость – или, быть может, на обиду и горечь.

"Чему же он тебя научил?" – спросила она, понимая, что, возможно, пожалеет об этом, когда услышит ответ. Но какая-то часть ее должна была знать.

"Такие, как мой покровитель, умели побеждать смерть, мастеря из кости, плоти и крови нечто воистину удивительное, – продолжал Владимир. – Он передал мне кое-что из этого искусства, которым сам владел в совершенстве. Мне же пришлось до предела напрягать волю и разум, чтобы освоить даже простейшие чары. Позже я узнал, что им под страхом смерти было запрещено делиться знаниями с людьми. Мой покровитель, однако, получал особое удовольствие, идя против законов собратьев".

Смех Владимира эхом отразился от стен – бесплотный и невеселый.

"Он не мог играть по правилам – и из-за этого в итоге погиб".

"Он умер?"

"Да. Когда один из его сородичей предал остальных, они утратили власть над миром. Враги моего покровителя ополчились против него, и он доверил мне армию, чтобы я защитил его. Вместо этого я убил его и выпил часть его силы в отместку за все жестокости, которым он подверг меня за долгие годы. Отняв его жизнь, я вступил на путь, который оказался гораздо длиннее, чем я мог себе представить. Кровавый дар был одновременно благословением и проклятием".

Мара различила в тоне Владимира и упоение, и меру печали, как если бы это убийство оставило на его душе незаживающий рубец. Действительно ли он терзался – или просто пытался ее разжалобить?

Угадать намерения невидимого собеседника было слишком сложно.

"Но довольно об этой картине, – сказал Владимир. – Да, она важна, но это лишь одна из прожитых мною жизней. Прежде чем обессмертить эту, ты должна увидеть остальные. Без этого не обойтись".

Заметив движение, Мара развернулась к лестнице. Тень, заливавшая ступени, отступала мягкой черной волной. Облизав губы, Мара снова подумала о том, что находится в гулком доме наедине с человеком, который только что сознался в убийстве отца и своего ужасного наставника.

"Ты колеблешься? Неужели? – поторопил ее голос. – Ты уже здесь. И я уже открыл тебе немалую часть своей души".

Мара понимала, что этими словами ее заманивают наверх. Уже одно это должно было бы заставить ее бежать домой, к друзьям. Однако, несмотря на то что она осознавала опасность, Маре было лестно стать объектом внимания Владимира, испытать на себе магию его взгляда.

"Иди ко мне, – продолжал он. – Я объясню твою задачу. Если же она окажется тебе не по силам – я не стану тебя удерживать".

"Я хочу все узнать", – сказала тогда Мара.

Пройдя под аркой в мезонине, Мара оказалась в широком коридоре со стенами из темного камня, такими холодными на ощупь, что перехватывало дыхание. На стенах крепились бессчетные ряды лакированных дощечек.

А к дощечкам были пришпилены тысячи бабочек с расправленными крыльями.

Маре это зрелище показалось печальным. "Что это?"

"Одна из моих коллекций", – ответил Владимир. Его голос доносился отовсюду и ниоткуда одновременно. Он манил ее дальше по коридору.

"Зачем ты убил их?"

"Чтобы изучать. Какая еще может быть причина? Век этих созданий столь короток, что оборвать его мгновением раньше – не преступление".

"Бабочки бы с тобой не согласились".

"Но посмотри, что я узнал благодаря каждой смерти".

"О чем ты?"

"Помнишь бабочек в саду? В природе таких не существует. Они уникальны, потому что я сделал их такими. Благодаря полученным знаниям я создал новый, прежде не существовавший вид".

"Как такое возможно?"

"Я играю роль бога и решаю, кому жить, а кому умереть".

Мара потянулась к бабочке с ярко-алыми кольцами на верхних крылышках. Но стоило ей коснуться засушенной красавицы – и крылья осыпались, а все тело распалось хлопьями, как древняя шелушащаяся краска.

Мимо пронесся порыв холодного ветра, и Мара в страхе попятилась, но по галерее пришпиленных бабочек уже пошла волна разрушения. Сначала сотни, потом тысячи бабочек рассыпались в пыль, которая закружилась в воздухе подобно пеплу потревоженного кострища. Зажмурившись, Мара закричала и побежала по коридору, в панике пытаясь стереть с лица прах погибших насекомых – но он набивался в рот и в уши, даже проникал под одежду и царапал кожу.

Лишь почувствовав, что освещение и звук изменились, Мара остановилась, отплевываясь, и открыла глаза. Она была в просторной круглой зале.

Стерев пыль с лица и отряхнув одежду, художница осмотрелась. Стены были сложены из грубо отесанного камня. Скорее всего, это было основание древней башни. По стенам карабкалась винтовая лестница с высокими ступенями, а откуда-то сверху спускалось странное рубиновое свечение. Пахло горячим металлом: ветер иногда приносил этот запах из огромных кузниц, которые утоляли потребность империи в оружии и броне.

На стенах висели портреты, и Мара начала осторожно обходить залу по кругу, подробно рассматривая каждый. Ни одна картина не была похожа на другую ни по стилю, ни по оформлению рамы: здесь было все, от грубой абстракции до высочайшей степени реализма, из-за которой казалось, будто с холста смотрит живой человек. Мара узнавала руку некоторых мастеров-живописцев, живших и творивших сотни лет назад.

На картине в фойе был изображен юноша в полном расцвете сил, тогда как на здешних картинах тот же самый человек представал в самые разные моменты жизни.

На одной он был среднего возраста, все еще здоровый и крепкий – но уже с горечью во взгляде. Другой художник запечатлел его таким старым и больным, что Мара засомневалась, что полотно написано при жизни модели. На третьей картине он истекал кровью перед гигантской статуей из желтовато-белого камня, а на заднем плане раскинулось поле боя.

"Как так может быть, что это все ты?" – спросила Мара.

Голос струился вниз вместе с рубиновым светом.

"Я живу не так, как ты. Дар, который я получил вместе с кровью покровителя, необратимо изменил меня. Мне казалось, ты поняла".

"Да. То есть мне кажется, что поняла".

"На этих картинах запечатлены разные моменты из моих многочисленных жизней. Не все приятно вспоминать, а многое написано простыми ремесленниками. На заре существования я был так честолюбив, что считал каждое деяние достойным художественного воплощения, но теперь…"

"Но теперь?.." – повторила Мара, когда пауза затянулась.

"Теперь я запечатлеваю на холсте обновление своей жизни лишь в переломные моменты для всего мира. Поднимись по ступеням – и узнаешь, что это значит".

Обойдя галерею, Мара оказалась как раз у подножия лестницы. Казалось, что каждый шаг вел ее к этому моменту – и не только сегодня, а с того самого дня, когда она впервые взяла в руки кисточку, чтобы рисовать животных на маминой ферме в Крексоре.

"Почему я? – спросила она. – Почему здесь именно я? В Ноксусе есть художники и получше".

Ее слуха коснулся тихий смешок.

"Какая скромность… Да, есть художники гораздо техничней тебя. Твой завистливый коллега Таво, к примеру, понимает перспективу лучше, чем когда-либо сможешь ты. Юная Чериз – гений цвета, а детали в работах стоического Зурки можно рассматривать бесконечно. Конрад же навсегда останется бездарным мазилой, но это ты и сама понимаешь".

"Ты знаешь моих друзей?" – удивилась Мара.

"Конечно. Неужто ты думала, что я выбрал тебя наобум?"

"Не знаю. А почему ты меня выбрал?"

"Чтобы запечатлеть столь важный поворотный момент, нужен тот, кто вкладывает в работу сердце и душу. Не ремесленник, а истинный художник. Вот почему ты здесь, Мара Бетцения. Потому что для тебя важно каждое движение кисти. Каждый мазок краски, выбор каждого оттенка для тебя наполнен смыслом. Ты вникаешь в самую суть картины и с радостью вкладываешь в нее частицу души, чтобы запечатлеть на холсте частицу жизни".

Маре доводилось слышать лесть заказчиков и пустые комплименты коллег по цеху, но слова Владимира были совершенно искренни. Сердце Мары затрепетало от столь высокой похвалы.

"А почему именно сейчас? Почему ты хочешь, чтобы твой портрет был написан именно в этот момент? Как ты сказал?.. Ты заказываешь свои портреты лишь в переломные дни для всего мира…"

Владимир ответил ей, и на сей раз его голос как будто оплетал ее кольцами.

"И этот день скоро настанет. Я прожил здесь очень долго, Мара. Это я выгнал Железного призрака из Бессмертного бастиона. Ямногократно наблюдал, как пришедшие ему на смену правители лезли к власти по трупам своих братьев, пока сами не становились жертвой предательства и собственного честолюбия. Я прожил достаточно долго, чтобы разглядеть опухоль, зреющую в сердце империи. Она подобна ночецвету, пустившему корни в старую, испорченную землю. О, как я танцевал в крови – на пару с ней – сотни и сотни лет… но теперь ритм музыки сменился, и танец близится к завершению. Процессия дураков, в которой вышагиваю и я, вся эта жизнь… не годится для того, что грядет".

"Ничего не понимаю. Что грядет?"

"В прошлые разы я мог ответить на этот вопрос, – сказал Владимир. – Но сейчас… я затрудняюсь. Знаю лишь то, что пред лицом перемен я должен и сам измениться. Я слишком долго бездействовал, позволив льстецам и прихлебателям меня избаловать. Но теперь я готов забрать то, что мое по праву, то, чего я так долго желал, – собственное королевство. Это бессмертие, Мара. Мое и твое".

"Бессмертие?.."

"Именно. Разве не подвиги воинов, не творения художников обретают бессмертие? Их наследие живет намного дольше краткого смертного века. В Демасии почитают древних воинов и неукоснительно следуют их догматам. Великие пьесы, написанные тысячу лет назад, все еще ставят на сцене, а скульптуры, высвобожденные из мраморной глыбы рукой резчика задолго до Рунических войн, до сих пор вызывают благоговение у тех, кому удается их найти".

Мара предельно ясно осознала, что подняться по ступеням значило согласиться на нечто необратимое, нечто роковое. Сколько художников и художниц стояло здесь прежде нее? Сколько из них осмелились поставить ногу на первую ступень?

Кто потом спустился обратно?

Сколько развернулись и ушли?

Мара была уверена, что Владимир не лгал: она все еще могла покинуть дом и целой и невредимой добраться в свою студию. Но как в таком случае жить до того самого дня, пока Волк или Овечка не придут за ней, зная, что ей не хватило решимости на то, чтобы сотворить нечто по-настоящему великое?

"Мара", – позвал Владимир, и на этот раз источник голоса был прямо перед ней.

Она подняла глаза – и увидела его.

На фоне падающего сверху сияния вырисовывался его силуэт, гибкий и тонкий. По плечам рассыпались белые волосы, над ним взметнулось облачко алых бабочек.

Его глаза, ярко-синие на старом портрете, теперь полыхали красным.

Они пульсировали в такт с ее сердцем.

Владимир подал ей руку с длинными, аристократически сужающимися пальцами и длинными ногтями, больше похожими на блестящие когти.

"Оставим ли мы бессмертное наследие?" – спросил Владимир.

"Да", – ответила Мара.

Она оперлась на его руку, и они вместе начали подниматься по лестнице в алое сияние.