Новая методология онтологических полаганий

В.Ф. Гальцев

В семинаре принимали участие: Р.Ю.Максишко, В.А.Павлов, А.Д.Ростоцкая

Гальцев: Размышляя в русле поставленной темы, я попытался раскрыть некоторые идеи, чтобы утверждения выглядели независимыми, не порожденными какими-то обусловленностями и предвзятостями предыдущего уровня, и постарался выйти на достаточно чистые формулировки, которые исторически существуют испокон века и не загромождены никакими культурными наслоениями, и во многом апеллируют к неким очевидностям или очень простым исходным вещам, не требующим особой проблематизации. В итоге я постепенно оказался в месте изначальной философии – исконном поле, где возникают первичные вопросы бытия и рождаются первые ответы о его смысле. В качестве своих версий ответов я положил некую идею или квазиструктуру, и общая картина мало-помалу стала вырисовываться в некую теософию. Через эту квазиструктуру, как на конструкторе, можно разглядеть развитие разных направлений философии, где, как выключателем, можно отключить некие входные или выходные каналы, посредством чего оформляется целая ветвь философии. Таким образом, вырисовалась картина, где онтология сама по себе занимает не то первичное место, как в русле европейской философии нового времени. С применения и употребления слова «онтология», которое у нас полузакрыто, полупотаенно, в каком-то смысле даже немного стыдливо присутствует, необходимо было снять флер заумности, почти эзотерики, мол, в нем отражаются только базовые идеи: гносеология, онтология и философия. По сути, объем расширения, объем знаний, которые вытекают из этих простых первичных философских полаганий, вообще-то говоря, довольно скудный. Слово «онтология» оказалось запертым в культурных традициях и нешироком применении. Мне захотелось расширить и выложить его если не в бытовой оборот, то хотя бы с расширенными границами здравого смысла, и из этого у меня получился выход в теософию. Теперь я хочу предложить вам некие проходы, какими я туда двигался, и, если это будет интересно, и будут вопросы, я с удовольствием на них отвечу.

Павлов: Может быть, вопросы теософии лучше отнести к департаменту религиоведения?

Гальцев: Религия, как и наука, по сути, вторична, инструментальна, и за ней стоят гораздо более существенные потоки или стихии, которые целиком не ухватываются ни одним институтом, ни вторым. Поэтому приходится идти дальше и глубже, и искать более первородные вещи. Скорее, всего минуя разные департаменты, надо идти в хэд-квотер, т.е. в философию или даже выше (жестом указывая куда-то вверх).

Максишко: Я как естественник и в прошлом геолог, впервые встретился со звукосочетанием «онтология» в университете на своей кафедре, только у меня была «палеонтология» 😉. И у нас под этим термином подразумевалась наука о древних живых существах – только уже не живых, а вымерших.

Гальцев: У меня было еще смешнее. Я в первый раз встретился с этим словом в библиотеке.

Максишко: Только через букву «а» 😊.

Гальцев: Да. Это была «Антология русской поэзии» 😊.

Но пойдем дальше. Итак, слово «онтология» изначально связано с проблематикой «бытия» и «сущего». Хайдеггер настолько изящно развел эти определения, что я не только не понял его до конца, но и не встречал автора или материала, свидетельствующем о чьем-то глубоком понимании. (Хайдеггер, допускаю, непревзойденный «разводчик»). Для более доступного понимания, я предлагаю ограничиться понятием «реальности». То есть, изначально – еще до Канта – гносеология и онтология были противопоставлены, а потом связаны в некое представление, что настоящая кондовая университетская философия всегда занимается двумя большими темами: онтологией и гносеологией, или, иными словами, что есть мир и почему он нам так дается. Такое восприятие без особых изменений докатилось до нас, и теперь я хочу снять с глаз всевозможные очки, и взглянуть на мир, на ту же реальность, о которой мы говорим, немного проще.

И далее я начинаю делать некие утверждения.

Наша реальность содержит несколько слоев, и первый из них – это мир очевидности, который устроен в соответствии с нашими органами чувств. В первую очередь мы мир видим именно как видимый. У кого есть зрение, тот сразу же упорядочивает окружающий его мир в соответствии со своей панорамой своего видения. То есть, он видит предметы, различает их, размещает в пространстве, упорядочивает во времени. Но вообще говоря, мир, поданный как объемная картина, является самым первым, близким и понятным до очевидности пространством, в котором человек живет. Это мир, устроенный, как дом, как улица, как то, что каждый очень хорошо себе представляет, размещен в соответствии с геометрией трехмерного пространства и линейным временем, и именно это задает ему его близость, понятность и домашность. Он домашний потому, что очевидно укладывается в наши самые базовые первичные восприятия.

В этом смысле слепой человек имеет совершенно другую картину мира, и я боюсь даже представить, что это за мир, который его окружает.

Мир очевидности дополняется такими же сенсорными восприятиями: слухом, обонянием, вкусом, осязанием. Они очень живо напрямую связаны с нашими органами чувств. И в этом смысле человек, который лишен всех чувств – зрения, слуха, обоняния, вкуса, осязания – практически лишен внешнего мира. Следуя за этим, он практически лишен и внутреннего мира – он вообще не человек.

Мы – люди, благодаря тому, что нам сразу подогнали реальность, которую мы воспринимаем органами чувств.

Мир очевидности – это самое простое, что всем нам доступно. Понятно, что с развитием языка мы увеличиваем количество воспринимаемых объектов, но это не противоречит простой базовой схеме восприятия.

Далее у нас начинается мир невидимый, который имеет несколько подслоев, постепенно заполняющимися некими соотношениями. Мы их не видим, но настолько привыкли воспринимать их и закладывать в окружающие предметы и связи между ними, что этот мир также воспринимается как мир очевидный, хотя он совершенно невидим. Он постигаем нами за счет неких закономерностей, которые мы в себе сохраняем как неположенное описание мира. И я туда отношу сначала мир ненаучный, который начинается от мира здравого смысла, простых соотношений и связей предметов, в чем живут люди, не претендующие ни на какие научные квалификации, но пользуются этим миром, применяя какие-то очевидные, доставшиеся им от родителей, или открытые в опыте взаимоотношения. Этот ненаучный мир, хоть и невидим, но имеет свое устройство, и мы это учитываем.

Максишко: Извини, Владимир, а воспоминания прошедших событий, например? Они ведь давно уже покинули мир очевидности.

Гальцев: Они остаются у тебя в области феноменов. Они только тебе даны и только ты с ними можешь как-то разбираться.

Максишко: Ну, почему? Достаточно большое количество людей знает, что в 1917 году в России произошла революция, или еще какое-то важное событие – триста спартанцев в Фермопильском проходе. Это тоже какой-то невидимый участок мира, лежащий за пределами очевидности.

Гальцев: Соглашусь, исторические коннотации, включая воспоминания, тоже придают дополнительные характеристики объектам, и, в особенности, субъектам, включенным в фокус-ситуацию. Ты приводишь исторические факты, делаешь такие отсылки, которые тоже имеют отношения к нашей сегодняшней реальности. Они сотканы из некой исторической ткани и живут в исторической действительности, в которую мы можем войти, и, в целом, это тоже напоминает невидимый мир, и его даже можно поместить в новый подслой невидимого мира, но тогда встанет вопрос полноты и исчерпаемости всей глубины невидимого мира, а еще пуще – его неисчерпаемости. Но это, скорее, тема следующего моего доклада, а сегодня я хочу вернуться к миру предметов и связей между ними, скорее в его «настоящем», чем «прошлом» или «будущем». (Хотя это тоже интересные темы для исследований и последующих докладов.) В мире предметов артефакты – это все равно просто предметы.

Максишко: Хорошо. Тогда для лучшего понимания приведи какой-нибудь самый элементарный пример невидимого мира.

Гальцев: А вот, например, мир науки – второй после мира ненаучного в страте мира невидимого. Мы потом увидим все в локальной ретроспективе. Научный мир – это мир, которому просто присвоен такой статус авторитетности. Слово «научный» зачастую используется именно в этом качестве, чтобы поднять значимость утверждений и обнаруженных взаимосвязей. Как только появляется слово «научный», все сразу начинают реагировать: «О! Ну-ка, ну-ка, интересно». За научностью сразу лежит слово «законосообразный», или утвержденный большим коллективом ученых, прописанный через институции.

Максишко: Британские ученые доказали…

Гальцев: Да. И степень убедительности этого слова и даже иногда достоверности многократно увеличивается, хотя это далеко не всегда справедливо. Например, до Галилео Галилея все считали вслед за Аристотелем, что скорость падения тела пропорциональна его весу: чем тяжелее тело, тем оно быстрее падает. И все жили в этой концепции, считали это правдой, многократно это подтверждали, поскольку за нею тоже стояло слово «научность», и это еще, мол, Аристотель сказал. То есть, значимость поднята, но на самом деле истина еще не пройдена.

Максишко: В средние века и чуть позже Аристотеля называли «Сам». «Сам сказал». «Сам считал» – Настолько он был в авторитете.

Гальцев: В этом смысле мир научный вменяет предметам и явлениям некие свойства не по законосообразности. Мы заранее знаем, как будет падать тело, потому что этому уже есть «научное» объяснение, и тогда все сразу начинают «понимать», что там на самом деле происходит. Это и есть проявление невидимого мира. Мы видим только явление и сразу просчитываем некий закон, стоящий за ним, и у нас открывается другое видение. Этот мир невидимый, но в то же время понимаемый, интеллигибельный. Научный мир отличается от предыдущего только некой статусностью и рангом рациональности, взаимоперекрещенной доказуемости, ссылочности. У ненаучного мира нет такого высокого статуса, рациональности и доказуемости. В нем часто строится двойной силлогизм и первое с третьим уже плохо связаны, но мы все закрываем на это глаза, зная, что это ненаучно, но как-то объяснять надо, и даже пройдя полтора шага, мы чувствуем себя легче, словно что-то поняли, хотя все это не более чем шутки и иллюзия.

Третий подслой невидимого мира я назвал миром невообразимым. Это мир, в котором мы вообще не можем выстроить очевидность. Условно говоря, если покойники вдруг начали вставать, очень долгое время мы будем находиться в состоянии невообразимости, поскольку у нас нет никаких объяснений этого явления, это не укладывается в видимые картинки и невидимые системы объяснений и т.д. И если нам скажут, что британские ученые каким-то образом открыли, что вся вселенная четырехмерна, и что мы живем на какой-то ее границе и ощущаем себя трехмерными, но на самом деле – четырехмерны, и там действуют совершенно другие законы, мы не можем этого вообразить. У нас в таком случае нет очевидного плана, который давал бы нам инструменты для продвижения.

Любые инопланетяне, любые формы сознания, разума и т.п. – все это невообразимо и непостижимо.

Максишко: Это же предположение. И невообразимые предположения могут тянуться из научного мира.

Гальцев: Научная фантастика в этом смысле идет из мира вообразимого и научно сконструированного. Но как только она выходит за свои границы и начинает предлагать сущности, которые не имеют в очевидном мире прототипов и каких-то сэмплов, то мы оказываемся в таком месте, где вся ткань нашего представления состоит из дыр. Мы не знаем, как они связаны, куда наступить, что сказать. По сути, каждое утверждение может быть тут же сфальсифицировано или проблематизировано именно потому, что у нас нет первых слоев этого мира. И даже если этот невидимый мир предстанет перед нами со всей очевидностью, он остается для нас невидимым, открывающим страшную глубину непостижимости и непознанности.

Это у меня второй толстый слой из четырех, который в себе содержит несколько подслоев.

Следующий мир я назвал мистическим. Это тоже большой толстый слой, состоящий из мира божественного, покрытого идеей Бога, который, как известно, всевелик, весущен, всенепостижим и т.д. И он как некая сущность кладется в мир неким сознанием. Религиозное сознание изначально так воспитывается, что эта сущность в нем предполагается и имеет некое первородное значение, а потом человек, понимая, что Бог в мире есть, даже начинает его видеть, и понимает, что разные события связались потому, что Богу так было угодно. Идея Бога в этом слое является ключевой.

Второй подслой в мистическом мире – это мир мистификаций, когда вещи, непонятые в первых двух слоях – в мире очевидности и в невидимом мире – начинают кем-то выстраиваться в новые системы объяснений, создаются невидимые связи и законосообразность, у которой не только ненаучный и небожественный статус, но чисто мистический, когда вещи, не имевшие доселе системных объяснений, которые в совокупности создавали бы ощущение понятности, могут быть предложены, как альтернативные варианты мистических взаимосвязей. Эту страту я назвал подслоем мистификаций. Таков метод их производства, когда мы не знаем, что положить в качестве их объяснений, но создаем при этом некую модель. Мистификация в данном случае – слово не ругательное.

Максишко: В твоей схеме мистификация имеет возможность дорасти до науки, если обрастет соответствующими атрибутами: доказуемостью, общепризнанностью и т.п.

Гальцев: Да. Это только статусы. Когда значимость раздута до предела, обязательно к ней приклеится слово «научная», и она начинает жить своим чередом. До этого времени любые придумки, фантазии, системы объяснений носят характер тайноведения, оккультизма, закрытого консенсуса.

Максишко: Меня такая схема радует: всякое мракобесие может стать наукой.

Гальцев: А многие секты, особенно нерелигиозные и даже антирелигиозные, создаются именно по этой причине. Там тоже производится некий мистификат, люди потом начинают к нему относиться как к системе объяснений, и он постепенно начинает разрастаться. Пока он локален, если они там внутри дарят друг другу квартиры, что-то продают или кровь пьют – это секта. А если это вдруг становится целой религией большой страны, попробуй потом унасекомь ее. Нет, она уже большая.

Или наоборот, она обрастает какими-то научными признаками, как научный коммунизм. Мне на госэкзамене в МГУ пришлось доказывать, что это не наука, а профессора, которые сидели там годами, улыбались тому, что студент такой молодой, а уже выпендривается.

Последний четвертый толстый слой я назвал психологистическим миром. Первый подслой в нем – это мир личных презумпций. Это очень важная страта, потому что практически все вещи, кроме может быть глубоко объективно кастрированных, на самом деле смазаны в ней флером нашего личного отношения. Зеленые деревья могут выглядеть красивыми. Серое небо может выглядеть скучным. Просто идущая женщина может выглядеть симпатичной и привлекательной, вызывать какие-то желания. Но стоит нам начать с кем-то о чем-то говорить, как мы практически утрачиваем способность говорить объективно и по существу. Мы все время исторгаем из себя некий поток личных отношений, презумпций, эмоций, обид, наездов и еще чего угодно. Там от реальности остается вообще очень мало. И хотя мы думаем, что говорим про реальность, на самом деле мы все время говорим о системе собственных презумпций.

Второй подслой психологистического мира – это мир психологических ожиданий, закономерностей, или то, что мы примерно слышали и знаем о поведении и психологии людей, об устройстве их внутреннего мира. Этими познаниями психологического характера мы тоже дополняем этот мир, когда в нем появляются другие люди или сущности. Они не носят научный характер, потому что психология – это тоже в некотором смысле околонаучная система утверждений, которые мы в произвольном порядке по произвольным адресам раскладываем, а потом начинаем в этом устраивать фейерверки и путешествия. Психология также выполняет объясняющую роль, позволяя ориентироваться в сложном мире людей, где все по большому счету непредсказуемы, невидимы, неочевидны, но, чтобы как-то существовать и встраиваться в него, мы должны начинать что-то про них выкладывать. Я называю это миром психологии, когда мы дополняем наш мир какими-то невидимыми, но психологически оправданными закономерностями: нас кто-то научил, мы где-то прочитали и стали замечать, что люди такого-то типа ведут себя так-то, – и это нам помогает ориентироваться.

Если резюмировать все четыре толстых слоя и в них где-то десяток тонких подслоев, то реальность предстает нам, как икона. Ведь настоящая икона сначала рисуется, но на самом деле там рисуется не то, что нарисовано, а потом порывается двенадцатью слоями определенного лака, и только после этого она начинает светиться и что-то изображать, или отражать.

Это первый пункт моего сегодняшнего доклада. Он обозначает именно это: в первую очередь мы должны начать расщеплять реальность, понимая, что она не однослойна, не одномерна. Она не такова, как все мы говорим «реальность», и все делают вид, что сразу поняли, о чем идет речь. Реальность – это очень сложное образование, но слава богу – по крайней мере в моем подходе – она поддается некоторой дифференциации и тем самым позволяет говорить об отдельных слоях с некими разделениями и позволяет лучше понимать устройство восприятия самой реальности.

Есть вопросы?

Павлов: Владимир, скажи, пожалуйста, человек в вертикальном разрезе держит на себе, как на стержне, все эти слои, которые различаются уже на нем? Устройство человека задает удержание и скоординированность этих слоев.

Гальцев: Да, Виктор, ты угадал красную нить моего доклада. Нет больше вопросов?

Максишко: У меня есть один небольшой вопрос, но ты уже начал на него отвечать – психологический толстый слой разделен у тебя на две части. Почему бы первую часть не отнести к миру невидимому и ненаучному, а вторую часть – к миру предположений?

Гальцев: Потому что человек как отдельная природа выпадает из рядоположенности предметов, явлений внешнего мира. Он представляет собой обособленное существо, которое содержит в себе некий упакованный универсум – я его называю интраверсум – некий мир, огромный, бесконечный, живущий совершенно по другим законам. Постигая связь вещей, мы можем ограничиваться наукой: физикой, химией, математикой, геологией, географией и т.д. Как только мы доходим до человека, он явно на много порядков сложнее любых научных описаний. В этом смысле он существенно нелинеен. Если математика – достаточно линейна, и ее рациональность и логика быстро постижима, то в человеке мы оказываемся в совершенно безграничном океане сложности связей и переживаний. Его внутренний мир по сложности сопоставим с внешним миром.

Максишко: Можно это понять так, что четвертый толстый слой – это внутренний мир человека?

Гальцев: Он сначала внутренний в том смысле, что презумпции человека незаметно для него вкрадываются в описание мира. Начиная взаимодействовать с миром, он очень часто подменяет объективное отношение к миру как к реальности испражнениями собственного сознания, своей психики. Творя что-то и совершая на его взгляд адекватные объективные действия, на самом деле он все время выражает себя, или, лучше сказать, демонстрирует и реализует.

Максишко: Но ты тем самым противопоставляешь мир и человека. Это ты специально делаешь и дальше будешь пояснять? Или так получилось?

Гальцев: Да. Чуть дальше оно придет.

Павлов: Если человек – это некий стержень, на который нанизаны описанные тобой слои, то что будет, когда один стержень подходит к другому стержню, ведь слои у каждого из них по-своему построены? Как они соприкасаются и взаимодействуют?

Гальцев: Смотри, когда я перечислял слои, то имелось в виду, что они носят категориальный характер. Слои у всех одного типа: научный, психологический, здравосмысленный, очевидный и т.д. Да, каждый может быть устроен по-разному, наполнен совершенно разными законами и соотношениями, и плюс к этому у каждого они в момент построения какого-то взаимодействия еще могут быть выстроены с разным градусом значимости. Например, человек, который потерял все деньги, не будет думать о том, как он завтра пойдет на работу или обсуждать с кем-то как правильно выгуливать собачку, потому что он сейчас озабочен другим. Или ученый, который ходит вечно грязный и неопрятный с расстегнутой ширинкой, подходя к доске писать какие-то формулы – упакован в своем мире, и в нем не укладываются какие-то другие вещи. И ответить на вопрос: как два человека с разными профилями значимости и наполнением своих миров устанавливают контакт не представляется возможным.

Павлов: Мой вопрос относился к общему полю. Есть ли оно и где находится, и как осуществляется коммуникация?

Гальцев: Как получится…

Максишко: Как, собственно, и происходит всегда в жизни.

Гальцев: Ты же понимаешь, что перед тобой 8 миллиардов людей, из которых ты в лучшем случае знаешь тысячу, но и с этой тысячей у тебя все по-разному. Более того, кроме этой тысячи людей, с которыми у тебя коммуникация как-то получается, есть еще сто тысяч, которых ты встречал и с которыми не только ничего не поучилось, но вы никак не связаны, и ты просто не замечаешь, что это были попытки контактов. Они ушли. Остались только выжившие.

Максишко: Ну, да. Они неконгруэнтны. Но Виктор, как методолог, интересуется, а как это можно наладить?

Павлов: Это значит, что общее поле, тем не менее существует. Поле, в котором я отбрасываю кого-то, или наоборот, выбираю тех, с кем могу говорить.

Гальцев: Я думаю, что во многом контакт нормируется целями. Если ты выполняешь какую-то свою задачу при встрече и беседе с кем-то, то ты и налаживаешь с ним контакт. Вот сейчас ты зачем-то пришел на семинар и беседуешь с нами, и мы чего-то хотим, и цели эти похожи, и тогда коммуникация стала возможной. А если ты заходишь в подъезд, а к тебе подходит человек и говорит: «Отдай все деньги, или я тебя зарежу», у вас совершенно разные цели, и ваша коммуникация будет устроена как-то иначе.

Павлов: Владимир, я обожаю такие расклады 😉. У меня только попроси в подъезде денег.

😊

Гальцев: Но это уже его несчастье оказаться в твоем подъезде в неправильное время с неправильными целями и начать выстраивать неправильную коммуникацию. Я просто пытаюсь ответить на предыдущий вопрос.

Павлов: Я понимаю, но смотри, есть, тем не менее, что-то общее во всех этих ситуациях. Есть нечто, встраивающее меня в эту иерархию: здесь общаюсь, а здесь не общаюсь. Мой вопрос про это нечто.

Гальцев: Виктор, я тебе отвечу словами Щедровицкого, что деятельность гетерогенна, гетерохронна и гетерархированна. То есть, – это бесконечность, помноженная на бесконечность большое количество раз. Установить там порядок и задать какие-то простые схемы взаимодействия мышления и сознания – почти невозможно.

Павлов: Я спрашиваю не про технологию, а про способ.

Гальцев: Пожалуйста. Вот ты встречаешься с человеком, и первый контакт происходит на уровне очевидности и простых банальных вещей: привет, привет, как дела, как жизнь… Вы просто встретились в одном месте и не можете пройти мимо. Вы не будете обсуждать науку, и почему черная дыра пожрала еще две галактики недалеко от нас, потому что мир, в котором вы соприкоснулись в данное мгновение, не предполагает разлива ваших интересов. А потом, если он твой друг, или ученый, мнение которого тебе интересно, вы спокойно перейдете на более существенные темы – вы станете говорить о чем-то другом. Так выстраиваются каналы коммуникации – достаточно предсказуемым образом.

Павлов: Я тебе скажу, к чему я клоню. Рамку, которую ты определил как мистическую, я бы вынес и сделал накрывающей, объемлющей.

Гальцев: Мы можем поменять рамки, переконфигурировать их. Пока это просто четыре рядоположенных слоя. Каике-то можно поднять, какие-то – уменьшить. Я бы сейчас не стал этого делать, тем более, что дальше я собираюсь осветить другую накрывающую тему.

Максишко: В любом случае эти слои не идут последовательно один за другим, не пронумерованы и не иерархированы.

Гальцев: Теперь, я думаю, можно переходить ко второй части, где я немного коснусь некой феноменологии, а точнее даже – прафеноменологии. Это то, о чем Гуссерль не говорил, но по сути об этом придется поговорить. Гуссерль предложил очень хороший механизм – эпохе́ – как отказ от объяснения реальности, да и вообще от любой оценки, признания. Только слово можно назвать, и если все говорят «про реальность», то я тоже могу о ней говорить, но я ни за что не буду отвечать, ни тем более спорить о том, какова она и есть ли она вообще. Эпохе – это такой промежуточный ход, который не утверждает и не отрицает, не развивает и не пробламатизирует, не углубляет и вообще не интересуется. Он блокирует любые контакты. В его заявлениях все время идет блокировка объективной реальности. Феноменология имеет аппарат, чтобы выстроить реальность как вторичную по отношению к сознанию. Для этого у нее достаточно средств, чтобы так все описать будь оно ничто, или матрица, или сознание, порождающее вокруг себя некую картинку, а потом они где-то встречаются, и мы начинаем разговаривать на языке слов, а не картинок. Картинки не коммуницируют. Они не проникают друг в друга. Но при помощи слов мы выстраиваем некие иллюзии того, что мы друг друга понимаем и как будто бы живем в одинаковой реальности. Хотя она не одна, они все разные – у каждого своя, но слова нам позволяют избежать этих трудностей. Мы засыпаем, словно живем в одной реальности, и это нам нравится, и это самый легкий способ сосуществования и самопроявления.

Но Гуссерль ни разу не обратился к первоисточнику всего. И поскольку человек просыпается в своем сознании и обладает определенными возможностями, действиями и феноменообразующим аппаратом, то он этому и рад: раз так вышло – ну, и слава богу. Значит, человек этим изначально обладает, и далее мы решаем вопросы очевидности и, как говорил Гуссерль, – беспредпосылочности. То есть, человек как бы сразу попадает в середину процесса жизни сознания и дальше начинает обсуждать, а как оно так устроено, чтобы быть беспредпосылочным? Тем самым он неявно декретирует некое эпохе на первопричину всего этого. Он не отвечает на вопрос: как и почему это возникло, насколько все миры разные, или, наоборот, одинаковые, почему мы считаем эти сущности схожими, почему нам дается сама по себе возможность что-то обсуждать и продвигаться куда-то по вектору истины. И это происходит именно потому, что у него присутствует второе скрытое эпохе на природу нашего сознания.

И тут я делаю первые шаги и формулирую следующее утверждение: чтобы иметь возможность почувствовать какой-то цвет предмета как красный, в человека надо сначала положить эту способность ощущать что-то как красное. Чтобы возник запах картошки, у меня должны быть какие-то первичные каналы, по которым воздух, наполненный парами, проникая в меня, вдруг образовывал бы у меня феномен жареной картошки, чтобы я понял, что он имеет специфическую окраску, он таков и только таков, и я его ни с чем не спутаю. Но он мне уже преддан. Я могу почувствовать жареную картошку только потому, что в меня кто-то уже положил эту способность.

Если переиначить, то можно сказать так: чтобы этот внешний и объективный мир возник в человека должна быть заложена способность его распознавать.

Мы сейчас живем в картинке большого взрыва: сначала ничего не было, потом произошел какой-то бешеный взрыв, в котором вдруг одновременно появилось пространство, где могут существовать первоатомы, волны и пр., и оно уже сразу организовано, и из него возникает вся вселенная – с галактиками, звездами. Планетами, черными дырами и т.п.

По аналогии я утверждаю, что сознание тоже устроено, как первый большой взрыв. То есть, пространство сознания сначала наполняется атомами, из которых потом можно будет строить феномены.

Для того, чтобы я мог различать разные цвета, в меня должны быть положены такие возможности – как некие чувствилки. Если мне какую-то чувствилку забудут положить, то я буду дальтоником. Если мне забудут положить все чувствилки – я буду слепым, поскольку во мне нет прафеноменного набора, чтобы порождать феномены. Если я не порождаю феноменов, ничего не возникает, что бы ни находилось при этом снаружи. Если что-то в человеке не порождает внутреннего события как внутренних сущностей, которые объединяются одним словом «феномены», то ничего и нет. Это может быть человек, который ходит, что-то говорит, что-то делает, но если у него этого мира нет, то у него нет и сознания – это робот, зомби, покойник… все, что угодно.

Мало того, чтобы вещи, с помощью которых я начинаю воспринимать мир, были в меня положены, но первооснова и первородный мир, в котором феномены только и могут существовать, изначально заполняется определенными прафеноменными инстанциями, способными каждый раз порождать и продуцировать некие феномены. Набор этих прафеноменов строго определен. Кто-то позаботился, чтобы их было столько, что я мог бы в конечном итоге породить этот мир: сначала как набор феноменов, набор представлений, а потом, конституируя его наружу, мог узнавать через него некую реальность.

Феноменология говорит, что все происходит именно в таком порядке: сначала в человека кладется что-то способное к порождению феноменов, потом сама текучка жизни заполняет меня через все каналы набором феноменов, а потом начинается их обработка, что в целом называется словом «жизнь».

Максишко: То, что кладется (я пока не спрашиваю кем) – это стандартный фиксированный набор, или он способен развиваться? Ведь у одного человека может быть сильнее развит нюх, как у собаки, у другого – зрение, как у орла, и может ли первый доразвить зрение, как у второго, а второй доразвить обоняние?

Гальцев: Конечно, какие-то возможности развития заложены. Приведу пример. В дебрях Амазонки антропологи нашли какое-то племя, люди которого из всей палитры красок – порядка двадцати цветов – между синим и зеленым не видят цвета морской волны, который нашим глазом хорошо различается. И в их языке даже нет соответствующего слова, а также нет предметов, на которые они могли бы ссылаться, чтобы оттачивать способность распознавать бирюзовые оттенки. В итоге они его просто не видят!

Прафеноменные наборы у людей по всей видимости изначально одинаковы, но в процессе жизни какие-то их части могут развиваться, какие-то – деградировать. Я не знаю, что произошло в этом племени, но люди в нем потеряли способность различать бирюзовый цвет.

Максишко: Если взять, например, экстрасенсов, которые не мошенники, а настоящие – с развитыми другими чувствами, или гипертрофированными привычными чувствами, они в этой схеме где находятся? Получается, что они обладают другим набором погруженных в них прафеноменов.

Гальцев: Понимаешь, в самой логике построения твоей фразы есть разночтения: есть экстрасенсы действительные и недействительные.

Максишко: Не обращай внимания. Я эту оговорку для приличия сделал.

Гальцев: Но она очень важная, потому что если человек заведомо занимается манипуляциями и пытается словами надуть какие-то вещи, чтобы потом их выгодно уложить и произвести фуррор, то это одна ситуация. Но если человеку действительно что-то открыто, и он способен не на уровне манипуляций, а на самом деле улавливать невидимые связи вещей (это относится к миру, который я назвал невидимым и ненаучным), то…

Максишко: Для него этот мир видимый, а не невидимый.

Гальцев: Это у меня будет в третьей части, но сейчас я пока могу сказать, что если в нем такие прафеномены существуют, и происходящее порождает для него определенный феноменальный узор, которого быть может больше ни у кого другого нет, то это так.

Максишко: Можно предположить, что набор его прафеноменов отличается от среднестатистического.

Гальцев: Более того, считается, что в нас скорее всего заложено гораздо больше прафеноменов, но у нас нет образовательных и педагогических систем, которые могли бы их зачатки превратить в реальные способности и техники, и технологии, потому что мы не знаем, что это такое. Может быть мы все умеем летать, или все умеем лечить друг друга, но поскольку никто не знает, как превратить это в актуальные способности, оно где-то чахнет и хиреет.

Максишко: Тогда уже технические вопросы возникают, а вообще имеем ли мы такую возможность – разбираться с прафеноменами и развивать их?

Гальцев: Сначала надо доказать, что они существуют. То есть, необходимо выстроить целую теорию о том, что это такое, привести кучу эмпирических примеров, получить практику и уже потом действовать. Ведь лечение руками у многих людей, пришедших к этому, выглядит как некая эзотерика. Однако некоторые – особенно на Востоке – реально лечат от рака, от спида, от чего угодно.

Максишко: Да и летают, пожалуй 😊.

Гальцев: Пожалуй, да. Но у них эти прафеномены скорее всего получили свое развитие и оформление для того, чтобы создавать определенные школы.

Максишко: Так это развитие произошло случайно? Им посчастливилось открыть и развить способность врачевания, или есть какие-то техники на том же Востоке, которые позволяют развивать это специально и целенаправленно.

Гальцев: Это открытый вопрос. Ты прекрасно знаешь, что есть люди, в которых ударила молния, и у них открывается ясновидение. Это ведь тоже некий прафеномен, который где-то спал, спал, а потом очнулся и как интуиция начал из себя нечто порождать. Ведь интуиция человека – это просто появление у него внутри какого-то новенького феномена. Дальше он начинает его озвучивать, рассказывать, что-то пытается с ним делать, и тогда это может вырасти действительно в мегаспособности, которые для нас сегодня закрыты, мы не имеем к ним доступа. Может быть, просто время не пришло. Но потом придет время, и те, кто в нас все это заложили, подскажут нам путь, как это добыть, вытащить из глубины подземелья и осуществить, чтобы мы все потом летали, разговаривали без слов и т.д.

Эти способности есть, но очень трудно до них добраться.

Павлов: Смотри, Владимир, если вернуться к твоей истории с амазонским племенем, то можно предположить, что есть только одно племя, которое бродит по Амазонии и к разным исследователям выходит с разными причудами 😉. Стеб у них такой.

Максишко: Короче, мистификаторы 😊.

Гальцев: 😊 Пусть теперь ученые ломают голову… Такие антропологические и этнографические исследования как правило учитывают возможность подобной мистификации и защищаются от простых надувательств.

Это пока выпадает из контекста, и я не буду это долго комментировать.

Павлов: Если серьезно, то это как раз ситуация, когда на одном носителе сидит сколь угодно феноменов, и в зависимости от обстоятельств носитель вынимает из себя то, что ему в этот момент комфортно демонстрировать.

Гальцев: Ну, да… Если концентрировать внимание уже на манипулятивных техниках и внутренних аспектах действий носителя, то наверное – все так. Но я пока пытался все-таки придерживаться хоть какой-то объективности. Я даже картину мира пока кладу как объективную и пытаюсь обсуждать онтологию так, как будто она реально существует.

Сейчас, если мы переходим к третьей части доклада, я кое-что нарисую.

Максишко: Давай.

Гальцев: Итак. Я еще раз утверждаю, что рождение сознания – это порождение монады, которая в моменте не только рождения, но и первичного созревания наполняется канальцами прафеноменов, или теми почками, которые впоследствии начинают функционировать и создавать всю жизнь сознания. Поэтому человек есть монада, имеющая устройство внутреннего мира, сопоставимое по сложности с миром внешним, и способная его всячески отражать.

А теперь я создаю схему четырехконечной звезды – Шамаша, происходящей еще из Месопотамии. Это то, что используется в знаке сторон света на всевозможных картах, и звезда эта хороша тем, что она позволяет мне описывать жизнь как метаболизм.

Я рисую монаду в некотором квазионтологическом залоге, и далее буду объяснять, что и как в ней устроено.

Монада, или сознание, имеет четыре крупных канала коммуникаций. Их можно даже обозначить как Nord, Süd, West и Ost.

Что означают эти «стороны света»?

Ost – здесь монада связана с некой реальностью. То есть, принято говорить, что сознанию противостоит реальность: объективный трехмерный мир, временем повязанный и состоящий в основном из предметов.

Nord – это ресурсы, и в первую очередь, конечно, ресурсы идеального мира как мира познания, мира культуры. Если вы помните схемы, которые мы рисовали, когда обсуждали феноменологию Гуссерля [Живое-неживое как основа витальности. Взгляд с позиций феноменологии Эдмунда Гуссерля. Семинар № 3. Из цикла «Экономика витальности»], – это некий трансцендентный мир либо культурного свойства, либо эйдетического. Это то, что мне дается как возможность действовать в мире, используя особенности человеческого сознания. Помните? Для сознания все эти миры трансцендентны. Как трансцендентен и иноприроден нашему сознанию объективный мир, так и идеальный мир – непостижим до конца в своей природе и доступный нам исключительно посредством некоего «межприродного» инструментария и строго в ограниченных рамках.

Теперь о трансцендентальной субъективности: субъективность как стихия! Мы все являемся атомами большого субъективного мира, главным и неотъемлемым атрибутом которого является Разум. Не кантовское свойство человека порождать принципы и мыслить безусловное и предельное, а энтелехия универсума.

В момент порождения каждого частного сознания трансцендентальный субъективный мир выделяет из себя монаду, которая живет как-бы внутри человека и может контактировать через тело с реальностью, с другими субъектами и непостижимым образом с другими стихиями. И эта индивидуальная субъективность не оторвана. Она не является самодостаточной и самостихийной. Она есть малая часть большого мира субъективности.

То есть, этот источник пра-субъективен (для отличия будем его начинать с строчной буквы, и не забывать о его трансцендентной природе), и из него мы получаем все необходимые нам аспекты и набор пра-феноменов, которые предварительно прошиты и переданы нам как те признаки, благодаря которым мы являемся частью этой трансцендентальной Субъективности. Мы все – дети большой Субъективности, и после смерти наша собственная субъективность, наша душа и сознание не просто растворяется и уходит туда, но возвращается в лоно своей матери, обогащая ее и доказывая причастность нашей монады к этому огромному универсуму, содержащему как Субъективный, так, возможно, и объективный миры.

Süd я обозначил как мир других монад. И там мы общаемся с другими людьми. Наше социальное поведение – это наш мир в социуме. Общаясь с физическим миром, мы имеем дело с предметами. Общаясь с идеальным миром, мы имеем дело с его ресурсами, включая культуру, знания и непосредственный доступ к достоверности и истине. А мир монад – это наша песочница, в которой мы встречаемся с другими людьми и через социальные связи живо и по-человечески общаемся с ними.

И остается West как мир неведомого и мистического, неизвестного. По сути, он определяет сценарий существования и воспроизведения мира.

Чтобы не плодить эти трансцендентные миры и сохранить красоту и лаконичность звезды Шамаша, я утверждаю, что этот демиургический по своей мощи мир и есть та самая Трансцендентальная Субъективность (или вселенский Разум), который раньше и первороднее других миров, который содержит в себе всю глубину и потенциал личностного и надличностного начал и который каждый раз, претворяясь и обретая свое инобытие в человеке, актуализирует потенциальную бесконечность Мира.

В совокупности – это четыре трансцендентных природы, где наше сознание выступает всего лишь местом их встречи и сплава, коммуникации и жизни. Но они обладают самодостаточной мощностью и для нас представляются бесконечными мирами, с которыми мы только и можем взаимодействовать. Понятно, что из центра до Ost – это наше физическое присутствие, действия, перемещения и все, что касается предметного мира проживания в трехмерном пространстве и во времени. Nord – это мир культуры, познания, постижения истины. В нем мы приобщены ко всем дарам тонкой природы, переживаниям истины, любви, музыки. Это то, чего нет в реальном мире. Оно существует только через обращение к миру идеального. Süd, или мир других монад – это площадка, наполненная другими людьми. А West – это та сфера, которая выполняет как демиургическую функцию, так и регулирующую функцию провайдинга. Именно от нее зависит наша жизнь.

Приведу простой пример в виде пословицы: когда Богу надо наказать человека, Он лишает его разума. Как это прочитать? Почему? Что за странности? Но это именно так и выглядит! Демиург, который определяет нашу жизнь, просто загружает в нас определенные им компоненты, которыми детерминируется наша жизнь: образование, мышление, деятельность, человеческая воля – как все проявления нашей активности от желания до подвига. И активность эта (как потенциал действия) тоже в нас загружается и в каждый момент и выдается ее ровно столько, сколько необходимо для осуществления определенного действия.

Человек может быть бесконечно умным, но если он не способен хорошо и продолжительно работать, если он быстро устает и не имеет сил собраться, то у него ничего не получится.

Если у человека плохо устроены коммуникации, он плохо воспитан и не умеет установить контакты с другими людьми, которые ему нужны для дела, у него ничего не получится.

Если у человека нет связей, а из-за этого нет вариантов и возможностей от кого-то запитаться, у него ничего не получится. Он тоже обречен.

И это все происходит на уровне главного дирижера нашей жизни. Человеку будет отпущено тогда и ровно столько, и того, что нужно для завершения действия, угодного демиургу. Все остальные случаи исключены. У человека ничего не получится! У него не будет хватать денег, потому что их ему не дали; у него не будет хватать связей, потому что это дело не его; ему не будет хватать удачи. И в конце концов, его просто лишат ума. Когда у человека есть все, и остается только пойти и сделать нужное дело, он вдруг выкидывает фортель и в ресторане устраивает драку со своим главным спонсором. И все… И у тебя ничего не будет, финишировать будешь не ты!

Самое удивительное, что это тоже некий трансцендентный мир, который имеет такую демиургическую природу. По сути он не то, чтобы говорил человеку, что ему делать, но дает ровно столько разных компонентов и ресурсов, чтобы что-то получилось, а что-то – не получилось.

Ты можешь быть бесконечно умным, но в самой сложной ситуации ты вдруг не проявишь необходимого понимания и решишь, что схема деятельности важнее, чем правильная коммуникация с окружением. И для того, чтобы осуществить какой-то решающий прорыв, тебе может просто не хватить мозгов. Ты не додумаешь эту ситуацию, недопоймешь, недореализуешь. Это то, что отвечает за результат каждого нашего начинания.

Эта демиургическая сила имеет мистический характер. Это может быть Бог. Это может быть ангел-хранитель. Это может быть нечто иное, снабжающее человека необходимыми феноменами. Феномены в данном случае выступают всего лишь как средство, которое будучи загруженным запускает программы, направленные на деятельность, на размышления, на развитие. А если что-то не сработает – придут феномены, да не те, или придет осознание, да не то –вероятность того, что дело не выгорит гораздо выше вероятности успеха. И то, когда все получается – есть чудо и демиургический акт!

Павлов: Владимир, это биореактор с целью производства кормов для демиурга

Гальцев: Да, это реактор для производства жизни. Ты совершенно прав. Жизнь в данном случае выступает как некий трудноопределяемый метаболизм и коммуникация, и драма стихий. Смысл жизни на этой схеме можно описать именно как временный спектакль на перекрестке этих четырех стихий.

Павлов: Это какой-то набор аминокислот, чтобы получился нужный продукт.

Гальцев: Да. В тебя либо что-то загружается, и тогда все получается, либо не загружается, и тогда ничего не получается.

Максишко: Я во всем этом услышал, что практически все, что мы можем делать – это уповать на чудо. Получается, что своей собственной активности и индивидуальности, своих собственных целей и задач человек не имеет.

Гальцев: Неверно, Роман. Для того, чтобы что-то закончилось, все равно у тебя должен быть набор всех компонентов, хочется сказать, заранее определенный. Но вот эта заранее-определенность и создает видимость постижимости и даже управляемости. Я думаю, это и есть тот зазор, который отделяет божественный промысел от человеческуй воли. При божественной необходимости, всегда есть место чему-нибудь новенькому, как говорится, лишь бы человек был хороший. Когда человек взявшись за проект (не важно какой, даже образование или женитьба – тоже проекты), думает, что у него результат за пазухой, не обязательно достигнет цели. Здесь почти явным образом вмешивается рок, или судьба, тоже демиургического свойства. Например, чтобы что-то сообразить, пойти и закончить курсы, взять кредит, запустить это в дело, нанять друзей, дать кому-нибудь взятку и что-то произвести – у тебя все равно это должно сложиться. И здесь сразу хорошо ощущается дифициентность какого-то компонента, когда ты понимаешь, что у тебя все было, и ты все делал, и вдруг в последний момент что-то произошло, и ты не можешь понять, как такое могло случиться. Почему ты не сообразил? Почему человек тебя подвел? Почему то, почему се? В данной схеме – это просто выносится за скобки в сектор West – значит, не судьба…

Максишко: Значит, не судьба, и какой-то тумблер выключили. Это я понимаю. Вопрос в другом. Где граница между человеком и демиургом? Существует ли она вообще? Где я могу быть уверенным, что мои действия приведут к ожидаемому результату, а где я в этом не могу быть уверенным? Или я вообще никогда не могу быть уверенным?

Гальцев: Я постараюсь ответить на твой вопрос следующим образом. У меня очень часто складывается ощущение, что некоторые дела делаются, как по нотам, как будто написаны ноты и не я один их играю. Я делаю свое дело, другой – другое, третий – третье, но все происходит четко в соответствии с партитурой. А иногда такого ощущения нет. Какой-то фрагмент может получиться, в другом месте что-то не пошло, тут не хватило средств, там не хватило времени, и ты не в силах преодолеть это. Дело не в том, что ты можешь на него повлиять, хотя на схеме я и нарисовал стрелки двунаправленными. Скорее всего и демиургу (в данном случае уместно будет обратиться к другой его ипостаси – трансцендентальной Субъективности, пославшей нас в мир) от нас что-то надо. Устроить эту жизнь с ее бесконечным многообразием и миллиардами ситуаций и разных людей… Зачем? Наверняка он тоже от нас чем-то запитан, и ему тоже это важно не просто, как игра для игромана, который сидит и бесконечно гоняет компьютерную игру. Скорее всего у него есть цель и план, и смысл, и он тоже получает некое удовлетворение своих интересов. Но мы не ведаем замысла этой игры. Поэтому, может быть, надо молиться, и он услышит и даст. А может быть, надо просто почувствовать каким-то шестым чувством ту самую мистику, о которой нам однажды говорил и ты, и Виктор, что вот тут как-то странно впрягаются события, люди, слова, и вдруг ты понимаешь, что здесь что-то лежит, какая-то подсказка. И она действительно может возникнуть. Но от тебя она зависит очень странным и неопределенным образом. Нет рецепта.

В четвертой части доклада я буду говорить о том, какие у нас есть возможности, чтобы грамотно находиться в ситуации «проводника». Это не рабство, скорее слуга, и это - зависимость. Слуга просто исполняет роль в чьей-то игре, но не может руководить этим процессом. Иногда в тишине он может сообщить демиургу нечто, могущее повлиять: не на его личную судьбу, а возможно – на общую конфигурацию рисунка. Может быть в этом заключается интерес Бога – построить, например, мир добра. И если ты в этом участвуешь, то ты по сути начинаешь включаться в его цели, которые непонятны. Но если это лежит в его намерениях, то вполне возможно ты сможешь себе каких-то бенефитов настрогать.

Максишко: Или наоборот. Что бы ты ни делал, все будет валиться из рук, и тебе один за другим будут отключать твои прафеномены и замыслы, потому что ты просто недостоин, поскольку не вписался в замыслы демиурга и, как дурак, действуешь вопреки.

Гальцев: Да. Ты должен иметь уважение к этому миру, чтобы заслуживать встречного уважения.

Максишко: Таким образом, мы подходим к твоему четвертому пункту, поскольку вопросы уже оттуда идут.

Гальцев: Да. Перехожу к четвертому пункту. Он небольшой и формулируется как попытка поиска рекомендаций.

На схеме Шамаша рисуются все разновидности философий. Если мы начнем раздувать мир реальности – правый сегмент Ost, то мы получим материализм, которому будут подчинены все основные его ветви – по аналогии с марксизмом. Если мы начнем раздувать мир неведомого – нижняя часть Süd, то мы получим мир субъективного идеализма. Если станем акцентировать Nord, то это будет мир объективного идеализма: кантовский, или гегелевский. West – это у нас мир божественный.

Максишко: И агностицизм.

Гальцев: Гуссерль отрезал West и Ost и построил феноменологию как противостояние субъективного мира сознания и субъективного трансцендентального мира, установив эпохе и на реальность, и на демиурга. Если мы вслед за ним начнем отключать и отрицать какие-то миры по очереди, или подвергать их мифологизации, эпохировать, то все остальное легко заполнится сентенциями из других миров. И, наконец, можно всегда какой-то мир мистифицировать, то есть, надуть ему загадочности его природы, выстраивая недетерминированные утверждения. Так можно мистифицировать любую из этих стихий.

И конечно же, в методологической традиции все это также можно проблематизировать углубить, расширить и получить различные модели интерпретаций.

Теперь в качестве завершающей части – призыв. Держа в руках четыре узды этих коней (держать узды – слишком сильно сказано), надо очень тонко чувствовать то, что проживается внутри, безотносительно того духовной оно природы, или культурной, или социальной, или реалистичной, или даже демиургической, и придавать происходящему значение, понимая, что все это не имеет простой выкладки в онтологические картины.

Суть моего доклада в том, чтобы даже внутри человеческого феноменального проживания научиться различать в этой ткани феноменологического аспекта жизни четыре стихии и не соглашаться на простые онтологии. Наоборот. Необходимо полагать непонятное и неведомое, едва ощутимое на уровне каких-то заноз, несоответствий и странностей, и смелее выходить в мир с новыми схемами и онтологическими полаганиями. Только полагая, а потом осваивая это некоторым опытом, мы имеем возможность выйти на что-то новое. Это может быть тем самым компонентом и внутреннего, и внешнего развития, который демиург нам послал для открытия.

Все открытия приходят именно так: люди что-то переживают, удивляются, не соглашаются с банальностью объяснений, придумывают новые – и тем самым, порождая сначала внутренние представления и понятия, оформляют это в мире и, возможно, задают новые черты реальности, новые законы и связи. Не надо взирать на то, что это пока имеет статус «здравого смысла», «мистики», «магии», «науки» или «веры». На этапе выхода из неозвученного необходимо допустить к жизни все. И тогда получится гораздо больше. Точка.

Павлов: Отлично сказано! Позволю себе один ход. Мне всегда был симпатичен Пол Фейерабенд, который характеризовал себя как эпистемологического анархиста. И второй человек, о котором я тут же вспоминаю, глядя на схему Владимира, это князь Кропоткин с его теорией анархизма. Мне нравится.

Максишко: Скажи, Владимир, так что же такое онтология?

Гальцев: Я же с этого начал свой критический разбор. Онтология – это довольно скудное понятие, которое было просто порождено как антипод гносеологии, и делало вид, что отвечает на вопрос о том, каков тот мир на самом деле, представляя собой ту часть философии, которая делает некие конституирующие утверждения о реальности. А гносеология, паразитируя на этом, достраивает онтологию тем, что описывает, как человеку удалось все это постичь.

Максишко: Я, наверное, отстал от жизни, но в моем представлении у гносеологии антипод агностицизм, а онтологии присутствуют и там, и там. Может быть я ошибаюсь?

Гальцев: Онтология и гносеология – это разделы философии. А агностицизм – это скорее позиция, альтернативой которой будет гностицизм, или гнозис. Но онтологию никто не отменял. И средневековая философия – тоже не отменяла. Просто в то время она была достаточно неразвита.

Максишко: У гносеологов разве нет онтологии? Они ею не пользуются?

Гальцев: У них всю онтологию в средние века занимала Библия: Ветхий завет и какие-то отсылки из Нового завета. Весь мир понимался как произведенный за семь дней и существующий по каким-то странным законам, которые люди потихоньку распознают. По сути развитие онтологии привело к научному мировоззрению и развитию за последние два века вариативности и комбинаторности мышления. А до этого все было очень просто.

Я сделал, что мог сделать. Теперь пусть происходит то, что должно произойти.

Максишко: Владимир, твоя последняя часть – призыв. Можно ли его понять так, что ты призываешь производить новые онтологии, и чем они сложнее, тем лучше?

Гальцев: Грубо говоря, да. Если ты что-то тянешь и способен нечто предложить, то делай это! Не надо стесняться. Не надо прятаться за это пугающее слово «онтология».

Максишко: Онтология на человеке сидит? Или она нахлобучивается на какие-то группы людей, общества, цивилизации?

Гальцев: Феноменология утверждает, что нахлобучивается. Но изначально онтология – это то, что мир таков, как мы его видим. Это максимально достоверная, но все же Картина мира, и это его ключевое свойство, которое, как ты сам понимаешь, проблематизируется в два слова.

Как это связано с прафеноменами? Нам сначала дали прафеномены, и сказали: «А теперь, ребята, плывите!» И вот мы плывем, и всю жизнь только тем и занимаемся, что получаем, перевариваем, отправляем, забываем, или наоборот – используем, но где тут истина не ведаем. Тут нет претензий на истину, и нет механизма ее возникновения и выяснения. Это просто жизнь как жизнь.