АРКАДИЙ АВЕРЧЕНКО. СТАРЧЕСКОЕ
И еще упало несколько листьев. И еще...
— Кхе-кхе...
К вам, бедные старики-человеки, обращаются мои взоры, и тоска давит сердце: ведь и я буду стариком.
Богатая у меня фантазия, роскошная фантазия. Вот захочу сейчас, закрою глаза, да и представлю себе, ясно, как на солнце, — отрывок, огрызочек моей старческой жизни.
Слушай, читатель!
— Кхе-кхе...
Шелковыми волосами, нежной щекой трется о мою заскорузлую руку внук Костя, Саша или Гриша, как там его заблагорассудят назвать нежные родители.
— Дед, — говорит Костя, — что ты все спишь да спишь? Рассказал бы что-нибудь. Эх ты!.. А еще мамка говорит, что писателем был.
Мои потухшие глаза чуть-чуть загораются:
— А ведь был же! Ей-богу, был! Помню, выпустил я как-то книжку «Веселые устрицы». Годов тому, поди, пятьдесят будет. Один критик возьми и напиши: «Этот, — говорит, — молодой человек подает надежды...»
— Подал? — спрашивает внук, с любопытством оглядывая морщинистого «молодого человека».
— Что подал?
— А надежды-то.
— А пес его знает, подал или не подал! Разве тут было время разбирать? Да ты сам взял бы какую книжку с полки, да почитал бы дедову стряпню, хе-хе-кхе... Кхе!
— Ну ее, — с наивной жестокостью детской ясной души морщится внук.— Еще недоставало чего! Почитать... Ничего я там не пойму.
А у меня уже и самолюбия авторского не осталось. Все старость проклятая заела. Даже не обидно.
— Ну, чего ты там не поймешь? В мое-то время люди все понимали. Неужто уж умнее были?
— Нет, непонятно, — вздыхает внук. — Вдруг сказано у тебя там: «Приятели чокнулись, выпили по рюмке водки и, поморщившись, поспешили закусить. „По одной не закусывают", — крякнул Иван Иванович...» Ни черта, дедушка, тут не разберешь.
— Вот те раз! Что ж тут непонятного?
— Да что это такое — водка? Такого и слова-то нет. Молодостью повеяло на меня от этого слова — водка.
— Водка-то, такое слово было.
— Что же оно значило?
— А напиток такой был. Жидкость, понимаешь, Алкогольная.
— Для чего?
— А пить.
— Сладкая, что ли?
— Эва, хватил. Горькая, брат, была. Такая горькая, что инда дух зашибет.
— Горькая, а пили. Полезная, значит, была. Вроде лекарства.
— Ну, насчет пользы — это ты, брат, того. Нищим человек от нее делался, белой горячкой заболевал, под заборами коченел.
— Так почему же пили-то? Веселым человек делался, что ли?
Я задумчиво пожевал дряхлыми губами.
— Это как на чей характер. Иной так развеселится, что вынет из кармана ножик и давай всем животы пороть.
— Так зачем же пили?
— Приятно было.
— А вот у тебя там написано: «Выпили и поморщились». Почему поморщились?
— А ты знаешь, невкусная она. Выпил бы ты, так похуже, чем поморщился.
— А почему они «поспешили закусить»?
— А чтоб вкус водочный отбить.
— Противный?
— Не без того. Крякать тоже по этому же самому принято было. Выпьет человек и крякнет. Эх, мол, чтоб ты пропала, дрянь этакая!
— Что-то ты врешь, дед. Если она такая противная на вкус, почему же там дальше сказано: «По одной не закусывают»?
— А это, чтоб сейчас другую выпить.
— Да ведь противная?
— Противная.
— Зачем же другую?
— Приятно было.
— Когда приятно — на другой день?
— Тоже ты скажешь: «на другой день», — оживился я. — Да на другой день, брат, человек ног не потащит. Лежит и охает. Голова болит, в животе мутит, и на свет божий глядеть тошно до невозможности.
— Может, через месяц было хорошо?
— Если мало пил человек, то через месяц ничего особенного не было.
— А если много, дед, а? Не спи.
— Если много? Если, брат, много, то через месяц были и результаты. Сидит человек с тобой и разговаривает, как человек. Ну, а потом вдруг... трах! Сразу чертей начинает ловить. Смехи. Кхе-кхе!
— Ка-ак ловить? Да разве черти есть?
— Ни шиша нет их и не было. А человеку кажется, что есть.
— Весело это, что ли, было?
— Какой там! Благим матом человек орал. Часто и помирали.
— Так зачем же пили? — изумленно спросил внук.
— Пили-то? Да просто так, пилось.
— Может, после того, как выпьют, добрыми делами занимались?
— Это с какой стороны на какое дело взглянуть. Ежели лакею физиономию горчицей вымажет или жену по всей квартире за косу таскает, то для мыльного фабриканта или для парикмахера это доброе дело.
— Ничего я тебя не понимаю.
Внук накрутил на палец кольцо своих золотых волос и спросил, решив, очевидно, подойти с другой стороны:
— А что это значит: «чокнулись»?
— А это делалось так: берет, значит, один человек в руку рюмку и другой человек в руку рюмку. Стукнут рюмку о рюмку, да и выпьют. Если человек шесть-семь за столом сидело, то и тогда все перестукаются.
— Для чего?
— А чтобы выпить.
— А если не чокнутся, то никак не выпьют?
— Нет, можно и так, отчего же?
— Так зачем же чокались?
— Да ведь не чокнувшись, как же выпить?
Я опустил голову, и слабый розовый отблеск воспоминаний осветил мне лицо.
— А то еще, бывало, чокнутся и говорят: «Будьте здоровы», или «Исполнение желаний», или «Дай бог, как говорится».
— А как говорится? — заинтересовался внук.
— Да никак не говорится. Просто так говорилось. А то еще говорили: «Пью этот бокал за Веру Семеновну».
— За Веру Семеновну, — значит, она сама не пила?
— Какое! Иногда, как лошадь, пила.
— Так зачем же за нее? Дед, не спи. Заснул...
А я и не спал вовсе. Просто унесся в длинный полутемный коридор воспоминаний.
Настолько не спал, что слышал, как, вздохнув и отойдя от меня к сестренке, Костя соболезнующе сказал:
— Совсем наш дед Аркадий из ума выжил.
— Кого выжил? — забеспокоилась сердобольная сестра.
— Сам себя. Подумай: говорит, что пили что-то, от чего голова болела, потом садились и начинали чертей ловить. После ложились под забор и умирали. Будьте здоровы, как говорится.
Брат и сестра взялись за руки и, долго раскачивая ими, сочувственно разглядывали меня. Внук заметил, снова вздохнув:
— Старенький, как говорится. Сестренке это понравилось:
— Спит, как говорится. Чокнись с ним скалкой по носу, как говорится.
— А какая-то Вера Семеновна пила, как лошадь.
— Как говорится, — покачала скорбно головой сестренка, — совсем дед поглупел, что там и говорить, как говорится.
Никогда, никогда молодости не понять старости. Плохо мне будет в 1954 году, ох, плохо!.. Кхе-кхе!..