Франц Кафка. «ПРОЦЕСС».
Когда-нибудь это должно было случиться…
Итак, Процесс. Очень странное произведение чешского писателя с странной судьбой, которое порекомендовала мне Алина, мотивируя тем, что это произведение очень похоже на «Приглашение на казнь» Набокова.
Да, правда похоже, но вначале…
Процесс — очень интересная концепция книги про маленького человека перед лицом абсурдного государственного аппарата, с крайне неудобным исполнением. Да, понятно, что Кафка так и не дописал произведение, поэтому все главы между первой и последней — разные интерпретации черновиков, написанных в разное время, но… но как же это бьёт по глазам! Это основная сложность, возникшая у меня при прочтении. Когда вы вроде свыклись с тем, что каждая глава немного не похожа стилистически на другую, резко появляется последняя, которая, как мне показалось, отсылает нас во многом к первой главе и к состоянию героя в первой главе. Будто не было всех этих встреч и защитников, будто ничего и не произошло!
Хорошо, теперь когда мы обозначили главный недостаток, можно поговорить о том, что же такое роман «Процесс»? Это повесть о господине Йозефе К., на которого завели дело в беспощадном государственном суде и которого подвергли аресту. Впрочем, арест здесь — это не заточение Йозефа дома или в тюрьме, нет. Арестом здесь можно назвать всю мороку и все муки, что сваливаются на Йозефа, ведь теперь ему нужно себя оправдать, а он даже не знает, в чём его вина.
Книга показывает нам, как борется с абсурдной стоглавой гидрой суда старший прокурист Йозеф К. Показывает от непосредственно ареста и до последней главы.
Впрочем, борется ли? Возносит речи, сохраняет спокойствие, ищет заступников среди судейских чиновников, наводит справки, нанимает адвокатов, но борется ли? Или же становится одним из тех несчастных людей, посеревших в очередях, в канцеляриях и на приёмах своих адвокатов? Постоянно кажется, что сейчас Йозеф возьмёт ситуацию под контроль и в своих идеях и стремлениях перевернёт сам процесс и свою жизнь, но в бесконечных знакомствах и разговорах этого не происходит. Этого не произошло даже тогда, когда два господина в сюртуках потащили его по улице.
Может моя беда в том, что я не увидел в этом произведении абсурда? Да, может показаться, что Кафка высмеивает бюрократию и излишние усложнения в государственном аппарате, которые в конце кажутся уже максимально чуждыми человеку, но всё ещё логичными, но мне кажется, что всё несколько серьёзней и проще. Кафка высмеивает как чиновников этого аппарата, так и оказавшихся перед этим судом.
А теперь от моей оценки к отрывкам из произведения:
Инспектор поднял глаза и, покусывая губы, посмотрел на протянутую руку. К. подумал, что он ее сейчас пожмет. Но тот встал, взял круглую жесткую шляпу, лежавшую на постели фройляйн Бюрстнер, и осторожно, обеими руками, как меряют обычно новые шляпы, надел ее на голову.
- Как просто вы все себе представляете! - сказал он К. - Значит, по-вашему, нам надо мирно разойтись? Нет, нет, так не выйдет. Но я вовсе не хочу сказать, что вы должны впасть в отчаяние. Нет, зачем же! Ведь вы только арестованы, больше ничего. Что я и должен был вам сообщить, сообщил и видел, как вы это приняли. На сегодня хватит, и мы можем попрощаться - правда, только на время. Вероятно, вы захотите сейчас отправиться в банк?
- В банк? - спросил К. - Но я думал, что меня арестовали!
К. сказал это с некоторым вызовом: несмотря на то, что его рукопожатие отвергли, он чувствовал, особенно когда инспектор встал, что он все меньше зависит от этих людей. Он с ними играл. Он даже решил, если они уйдут, побежать за ними до ворот и предложить, чтобы они его арестовали. Поэтому он и повторил:
- Как же я могу пойти в банк, раз я арестован?
- Вот оно что! - сказал инспектор уже от дверей. - Значит, вы меня не поняли. Да, конечно, вы арестованы, но это не должно помешать выполнению ваших обязанностей. И вообще вам это не должно помешать вести обычную жизнь...
- Ну, тогда этот арест вовсе не так страшен, - сказал К. и подошел вплотную к инспектору.
- А я иначе и не думал, - сказал тот.
- Тогда и сообщать об аресте, пожалуй, не стоило, - сказал К. и подошел совсем вплотную.
Остальные тоже подошли к ним. Все столпились у самой двери.
- Это была моя обязанность, - сказал инспектор.
- Глупейшая обязанность, - не сдаваясь, сказал К.
В один из ближайших вечеров, когда К. проходил по коридору, отделявшему его кабинет от главной лестницы, - в тот раз он уходил со службы почти последним, только в экспедиции при тусклом свете лампы работали два курьера, - он услыхал вздохи за дверью, где, как он думал, помещалась кладовка, хотя он сам никогда ее не видел. Он остановился удивленный, прислушался, чтобы убедиться, что он не ошибается. На минуту там стало тихо, потом снова послышались вздохи. К. хотел было позвать одного из курьеров - мог понадобиться свидетель, - но его охватило такое безудержное любопытство, что он буквально рывком распахнул дверь. Действительно, как он и предполагал, там была кладовка. За порогом громоздились старые, ненужные проспекты, опрокинутые глиняные бутыли из-под чернил. Но в самой комнатушке стояли трое мужчин, согнувшись под низким потолком. Свечка, прикрепленная к полочке, освещала их сверху.
- Что вы тут делаете? - спросил К., запинаясь от волнения, но стараясь сдержать голос.
На одном из мужчин - очевидно, начальнике над остальными - была какая-то странная кожаная безрукавка с глубоким вырезом, так что рука и грудь были обнажены. Он ничего не ответил. Но те двое закричали:
- Ах, сударь! Нас сейчас высекут, потому что ты пожаловался на нас следователю!
И только тут К. узнал обоих стражей - Франца и Виллема; третий держал наготове розгу, словно собирался их высечь.
- Ну нет,- проговорил К., глядя на них в упор, - я на вас вовсе не жаловался, а просто рассказал, что произошло у меня на квартире. Кстати, ваше поведение было отнюдь не безукоризненным.
- Сударь, - сказал Виллем, тогда как Франц явно старался спрятаться за ним от третьего, - если бы вы только знали, как мало нам платят, вы бы не судили нас так строго. Мне надо кормить семью, а Франц хотел жениться, вот и стараешься урвать, что только можно; одной работой не проживешь, хоть из кожи лезешь вон. У вас бельецо тонкое, вот я на него и польстился, хотя нам, страже, это и запрещено. Конечно, нехорошо вышло, но уж так повелось, что белье достается стражам, издавна так повелось, верьте мне; оно и понятно: разве для того, кто имел несчастье быть арестованным, это играет какую-нибудь роль? Однако, если он пожалуется, нас наказывают.
- Ничего этого я не знал, а кроме того, я никоим образом не требовал для вас наказания, речь шла только о принципе.
- Франц,- обратился Виллем ко второму стражу, - а что я тебе говорил? Господин вовсе и не требовал для нас наказания. Сам слышал: он и не знал, что нас ждет наказание.
- И все они зря болтают, ты не расстраивайся, - сказал третий, обращаясь к К. - Наказание их ждет, и справедливое, и неизбежное.
- Ты очень добр ко мне, - сказал К., и они вместе стали ходить взад и вперед по темному приделу. - Из всех судейских ты - исключение. Я доверяю тебе больше, чем всем, кого знал до сих пор. С тобой я могу говорить откровенно.
- Не заблуждайся! - сказал священник.
- В чем же это мне не заблуждаться? - спросил К.
- Ты заблуждаешься в оценке суда, - сказал священник. Вот что сказано об этом заблуждении во Введении к Закону. У врат Закона стоит привратник. И приходит к привратнику поселянин и просит пропустить его к Закону. Но привратник говорит, что в настоящую минуту он пропустить его не может. И подумал проситель и вновь спрашивает, может ли он войти туда впоследствии? "Возможно, - отвечает привратник, - но сейчас войти нельзя". Однако врата Закона, как всегда, открыты, а привратник стоит в стороне, и проситель, наклонившись, старается заглянуть в недра Закона. Увидев это, привратник смеется и говорит: "Если тебе так не терпится - попытайся войти, не слушай моего запрета. Но знай: могущество мое велико. А ведь я только самый ничтожный из стражей. Там, от покоя к покою, стоят привратники, один могущественнее другого. Уже третий из них внушал мне невыносимый страх". Не ожидал таких препон поселянин, ведь доступ к Закону должен быть открыт для всех в любой час, подумал он; но тут он пристальнее взглянул на привратника, на его тяжелую шубу, на острый горбатый нос, на длинную жидкую черную монгольскую бороду и решил, что лучше подождать, пока не разрешат войти.Привратник подал ему скамеечку и позволил присесть в стороне, у входа. И сидит он там день за днем и год за годом. Непрестанно добивается он, чтобы его впустили, и докучает привратнику этими просьбами. Иногда привратник допрашивает его, выпытывает, откуда он родом и многое другое, но вопросы задает безучастно, как важный господин, и под конец непрестанно повторяет, что пропустить его он еще не может. Много добра взял с собой в дорогу поселянин, и все, даже самое ценное, он отдает, чтобы подкупить привратника. А тот все принимает, но при этом говорит: "Беру, чтобы ты не думал, будто ты что-то упустил". Идут года, внимание просителя неотступно приковано к привратнику. Он забыл, что есть еще другие стражи, и ему кажется, что только этот, первый, преграждает ему доступ к Закону. В первые годы он громко клянет эту свою неудачу, а потом приходит старость и он только ворчит про себя. Наконец он впадает в детство, и, оттого что он столько лет изучал привратника и знает каждую блоху в его меховом воротнике, он молит даже этих блох помочь ему уговорить привратника. Уже меркнет свет в его глазах, и он не понимает, потемнело ли все вокруг, или его обманывает зрение. Но теперь, во тьме, он видит, что неугасимый свет струится из врат Закона. И вот жизнь его подходит к концу. Перед смертью все, что он испытал за долгие годы, сводится в его мыслях к одному вопросу - этот вопрос он еще ни разу не задавал привратнику. Он подзывает его кивком - окоченевшее тело уже не повинуется ему, подняться он не может. И привратнику приходится низко наклониться - теперь по сравнению с ним проситель стал совсем ничтожного роста. "Что тебе еще нужно узнать? - спрашивает привратник. - Ненасытный ты человек!" - "Ведь все люди стремятся к Закону, - говорит тот, - как же случилось, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не требовал, чтобы его пропустили?" И привратник, видя, что поселянин уже совсем отходит, кричит изо всех сил, чтобы тот еще успел услыхать ответ: "Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для тебя одного! Теперь пойду и запру их".
