Ликвидация сельского самоуправления в Республике Коми и классовая механика «оптимизации»
28 мая 2026 года Государственный Совет Республики Коми двадцатью четырьмя голосами против трёх упразднил двухуровневую систему местного самоуправления. Звучит технично, почти бухгалтерски — на деле это означает, что сельские поселения перестают быть самостоятельными муниципалитетами, выборные поселенческие советы и главы ликвидируются, районы превращаются в округа, а на местах вместо избираемой власти остаётся исполнительная «рука» — территориальный отдел окружной администрации. Новых выборов в поселениях не будет; действующие советы доживут до 2028 года и тихо исчезнут. На карте республики останется двадцать муниципальных образований вместо прежней россыпи поселений: один городской округ и девятнадцать муниципальных. Против голосовали лишь коммунисты Николай Удоратин и Владимир Жарук да справедливоросска Татьяна Саладина.
Сама возможность такого шага открылась годом раньше, на федеральном уровне. Закон от 20 марта 2025 года, написанный сенатором Андреем Клишасом и депутатом Павлом Крашенинниковым, встроил местное самоуправление в «единую систему публичной власти» и предоставил регионам право выбора: сохранить поселенческий уровень или вычеркнуть его. Выбор оказался иллюзорным ровно в той мере, в какой региональные элиты заинтересованы в централизации, — и Коми выбрала самый радикальный вариант. Формально инициатива шла «снизу»: в Госсовет обратились тринадцать муниципальных глав и советов. Но кто именно стоит за этим «низом» и кому достаётся выигрыш — вопрос, на который кацеляритных формулировках реформы ответа нет. Попробуем ответить мы.
Начать честнее всего с сильной стороны защитников реформы, потому что их аргументы — не выдумка. Прежний поселенческий уровень действительно был полым. Глава Избиркома Коми Дмитрий Митюшев сказал об этом без эвфемизмов: люди не идут во власть. Конкуренции на местных выборах почти нет, бюджеты поселений хронически дефицитны, а полномочия сельского депутата сводятся к подписи под формальными актами. В корпусе из примерно 1273 местных депутатов подавляющее большинство не решает ничего — и только в сентябре республике предстояло избрать свыше тысячи таких «представителей». Сюда же ложится денежный довод: ежегодные выборы в поселениях обходятся казне примерно в 50 миллионов рублей, и эти средства, говорят инициаторы, лучше пустить с содержания аппарата на конкретные проекты для жителей. К этому добавляют усталость от дублирования функций и вечных споров о полномочиях между районом и поселением: главы Удорского, Троицко-Печорского, Усть-Куломского районов обещают «прямую вертикаль» между округом и человеком, а депутат из Корткероса прямо говорит, что глава района должен иметь возможность собрать собственную команду. И ссылаются на прецедент — упразднение Эжвинского райсовета ещё в 2004 году, после которого, по их словам, ничего не рухнуло. Логика выходит складная: зачем содержать дорогой, безденежный и бессильный декоративный институт, если честнее его убрать и сосредоточить ресурсы?
Складная — пока не выедешь из райцентра и не доберёшься до сёл за Печорой. Там арифметика становится другой. 20 мая Ижемский совет пятнадцатью голосами против одного потребовал отложить реформу, и в его обращении не лозунги, а цифры. Из десяти поселений района четыре — Том, Кипиево, Брыкаланск, Няшабож — не имеют круглогодичной дороги и сидят за рекой без мостов; в распутицу почту туда завозят раз в две недели, до райцентра — до восьмидесяти километров, а живёт в этих и других отдалённых посёлках больше двенадцати тысяч человек из семнадцати тысяч населения района. Бывший глава района Николай Братенков формулирует суть просто: когда сельсовета не станет, за справкой придётся ехать за реку. И напоминает, чем уже оборачивались такие «оптимизации»: после упразднения сельсоветов в Сосногорском районе в посёлках Вис, Керки, Малая Пера, Ираель перестали толком ремонтировать жильё, ухудшилось водоснабжение, кое-где прекратили вывозить мусор. Усинский район добавляет к этому свой горький опыт: местные администрации после перехода на одноуровневую модель превратились в призрак — у руководителя нет ни бюджета, ни полномочий, и на любую просьбу он отвечает «денег нет, звоните в округ». Это и есть прямой ответ на главное обещание реформы — что «территориальные органы» сохранят доступность власти. Жители Мутного Материка уже знают цену этому обещанию.
Отдельный, и для Коми особенно острый, довод — экологический. «Комитет спасения Печоры» прямо связывает ликвидацию сельсоветов с беззащитностью территории перед добывающим капиталом: там, где власть выборная, как в Ижме, при нефтеразливах она встаёт на сторону людей; там, где сидят назначенцы, история уходит в песок. Этот тезис — мостик от частной муниципальной реформы к большому сюжету о том, кто на самом деле распоряжается землёй, недрами и реками республики.
Здесь естественно появляется фигура Олега Михайлова — депутата Госдумы от Коми, первого секретаря рескома КПРФ, в прошлом руководителя коммунистической фракции в Госсовете, эколога по образованию и публичного лидера протеста против мусорного полигона на станции Шиес. Его позиция совпадает с линией региональной и федеральной КПРФ: партия голосует против реформы, а Зюганов и на встрече с президентом возражал против ликвидации двухуровневой системы, трактуя встраивание самоуправления в «публичную власть» как разгон выборного, столетиями существовавшего местного уровня. В Коми эта линия материализовалась трояко — фракционным «против», публичной увязкой реформы с экологией и отдалённостью и попыткой вынести вопрос на референдум: 25 мая Николай Удоратин вместе с первым секретарём республиканского комсомола Вячеславом Кочевым подали в Избирком ходатайство о регистрации инициативной группы, предложив спросить жителей напрямую, согласны ли они на ликвидацию. Власть и лояльные эксперты немедленно объявили референдум «нецелесообразным». Логика Михайлова узнаётся по Шиесу: централизация и назначаемость отнимают у территории способность защищаться — от мусорного импорта, от разлива, от закрытия ФАПа. Сельсовет в этой оптике — не самоцель, а рычаг, который у людей вынимают из рук. Стоит, впрочем, заметить и предел этой позиции: КПРФ спорит в основном на языке бюджетной целесообразности, доступности услуг и демократической процедуры — то есть об эффективности и форме, — и оставляет недосказанным главное: чьим именно интересам служит централизация.
А чтобы это назвать, придётся отойти от риторики обеих сторон и спросить о материальном содержании происходящего. Местная власть при капитализме — часть надстройки, аппарат управления, обслуживающий господствующий блок. Поселенческий совет изначально поставлен в зависимое положение: без собственной налоговой базы, на дотациях, с формальными полномочиями. И вот тут обнаруживается ловушка про-реформенного аргумента. Да, сельсовет полый — но полым его сделала ровно та бюджетная и правовая конструкция, которую теперь предлагают «оптимизировать», ликвидировав сам институт. Сначала орган обескровливают, лишая денег и полномочий, а затем, указывая на его бессилие, объявляют лишним. Это не парадокс реформы, это её метод.
«Экономия пятидесяти миллионов» и «понятная вертикаль» — идеологическая оболочка. Под ней — снятие трения. Одноуровневая модель централизует на уровне округа три вещи разом: землю, бюджет и кадры. Для регионального бюрократического блока и для добывающего капитала — нефть, недра вроде Парнокского месторождения, печорские разливы, мусорные проекты в духе Шиеса — это значит, что исчезают десятки маленьких выборных точек, через которые община могла затормозить доступ к её земле, к её ресурсам, к праву сбрасывать на её территорию отходы. Фраза «глава должен собрать свою команду» в этом свете перестаёт быть управленческой банальностью: это формула консолидации локальной правящей клики, замена выборного представительства назначаемым исполнителем.
Расстановка сил из этого рассматривается прямо. За реформой стоят региональная бюрократия, слой районных глав — управленческая прослойка, прямо выигрывающая от концентрации власти, — добывающий и комприадорский капитал, для которого периферия есть месторождение и полигон, а не сообщество, и обслуживающая идеологическая инфраструктура из общественных палат и лояльных доцентов. Против — сельские труженики, оленеводы как мелкие производители, чьи хозяйства и без того в трудностях, сельская интеллигенция и бюджетники, которые чаще всего и есть те самые «бесплатные» поселенческие депутаты, и малые удалённые общины, чьи насущные потребности — дорога, вода, вывоз мусора, справка, защита реки — намертво завязаны на близость власти. Это и есть разлом: не между «реформаторами» и «консерваторами», а между ресурсной периферией и блоком бюрократии и капитала, который этой периферией кормится.
Марксистский анализ здесь обязан удержаться от соблазна романтизировать сельсовет. Поселенческий совет — слабый, дотационный, встроенный в буржуазное государство орган, и сам по себе он никого не освобождает. Но он есть терраин — ближайшая точка, где масса может давить, выбирать в лицо, требовать ответа. Ижма с её выборной властью, встающей на сторону людей при разливах, показывает, что даже хилая выборность работает как рычаг. Поэтому её ликвидация — не нейтральное упрощение схемы, а перенос точки принятия решений вверх, туда, где лобби капитала сильнее, а давление снизу слабее и глуше. То же касается и экологии: капитал всегда стремится сбросить свои издержки на периферию, а выборный местный орган — институциональный барьер на этом пути. Снести его — значит расчистить дорогу к присвоению природы без сопротивления. Шиес и нефтеразливы здесь не «другая тема», а тот же фронт, просто на другом его участке.
Если посмотреть на всё это сверху, видно, что перед нами одна классовая борьба, развёрнутая на трёх уровнях сразу. На федеральном решается общая форма: закон Клишаса и Крашенинникова оформляет единое буржуазное государство, втягивающее самоуправление в вертикаль публичной власти, и тем определяет, сколько локальной автономии вообще допустимо для класса, держащего государство. На региональном работает исполнительный комитет местного правящего блока — Госсовет Коми, и его счёт 24:3 это не дискуссия, а оформление уже принятого решения, мимо которого прошли и обращения Ижмы, и подписи Зимстана и Мутного Материка. На локальном борьба предельно конкретна: Ижма против райцентра, мост через Печору, ремонт водопровода, вопрос о том, кто ответит при следующем разливе. Эти уровни не параллельны, а вложены друг в друга: поражение внизу предопределено решением в середине, а оно — рамкой наверху. Но связь работает и в обратную сторону — без энергии низового сопротивления, без советов Ижмы и подписей из глубинки парламентская и референдумная борьба наверху повисает в воздухе.
Из этого складываются и выводы — и они скорее классовые, чем административные. Реформа в Коми — не нейтральная оптимизация, а локальный момент общей операции по концентрации власти в интересах капитала: за «понятной вертикалью» стоит снятие барьеров на пути добывающего капитала к земле и недрам и сосредоточение контроля над бюджетом, землёй и кадрами в руках округа. Линия фронта проходит между ресурсной периферией и блоком бюрократии и капитала, а районный глава с его «командой» становится местным агентом этой централизации. Защита сельсовета в такой ситуации — оборонительная классовая борьба за терраин, а не идеализация буржуазной демократии: даже слабая выборность есть рычаг, и держаться за неё тактически верно, ошибка лишь в том, чтобы принимать сам сельсовет за решение, а не за поле, на котором можно действовать. Парламентско-референдумная тактика КПРФ в этом смысле верна, но недостаточна: её предел — экономизм, спор о стоимости выборов и доступности справок вместо прямого называния интереса, который централизация обслуживает; сила же позиции Михайлова именно там, где она смыкается с самоорганизацией — с Шиесом, Ижмой, экологическими комитетами, — а без этой смычки голосование «против» остаётся жестом.
И, наконец, главное: поражение 28 мая ничего не закрывает, оно лишь перемещает вопрос. Формальный уровень проигран — закон принят, обратной процедуры действующее право не предусматривает. Но борьба уходит туда, где у класса остаются ресурсы: в самоорганизацию общин, в экологические комитеты, в контроль за тем, во что на деле обернутся обещанные «территориальные органы», в следующую электоральную конъюнктуру. Если эти органы окажутся, как в Усинске, призраком, отвечающим «денег нет, звоните в округ», то именно разрыв между обещанием и опытом станет новой точкой сборки протеста. Потому что кто на самом деле выиграл в этой реформе, решится не на сессии Госсовета. Это выяснится через год-другой — в том, привезут ли почту в Брыкаланск, починят ли водопровод в Висе и на чью сторону встанет власть при следующем разливе на Печоре.
Максим Савинов