Как мы понимаем отчаяние?
'Отчаяние - это цена, которую человек платит за самосознание. Загляни глубоко в жизнь, и вы всегда найдете отчаяние".
Ирвин Д. Ялом (Когда Ницше плакал)
Пол Бетни, студент последнего курса Red KiteTraining, напрямую обращается к отчаянию наших клиентов, области, в которой мы можем чувствовать себя бессильными помочь💔
ОТЧАЯНИЕ не было прямо рассмотрено в рамках транзактного анализа (ТА) с тех пор, как Берн(1966) писал об этом более 50 лет назад. В этом эссе* определяет отчаяние как пробел в современном мышлении ТА и литературе и ставит своей целью способствовать более широкому обсуждению и дебатам на эту тему. Конечная цель состоит в том, что этот процесс улучшит наше понимание и обогатит нашу практику при работе с клиентами которые испытывают отчаяние.
Важность понимания отчаяния стала для меня очевидной во время моей стажировки, а затем и во время работы в благотворительной организации The Brain в Ливерпуле. Благотворительная организация "Мозг" оказывает поддержку людям с широким спектром неврологических расстройств и черепно-мозговых травм, а также а также их семьям и другим лицам, ухаживающим за ними. Я особенно хотела работать с этой благотворительной организацией из-за того, что у меня болезнь Паркинсона у меня самой. За время моей работы там я работала со многими клиентами, которые пережили внезапные, сильно изнуряющие и меняющие их жизнь или у которых были диагностированы заболевания.дегенеративные и неизлечимые в настоящее время заболевания. или которые могут оборвать их жизнь, буквально, в любой момент и без предупреждения.
Среди клиентов, с которыми я работала, было три человека, которые особенно выделялись, на мой взгляд, тем, что я бы описал как состояние глубокого отчаяния. Я намеренно включил оговорку "по моему мнению", потому что, когда я пыталась узнать больше об отчаянии и о том, как с ним работать, я обнаружил, что очень мало было написано об этом в современной литературе по ТА. В большинстве учебников оно вообще не упоминается, и хотя оно появляется как ключевое слово во многих статьях, очень немногие рассматривают этот вопрос напрямую. Поэтому при поиске возможных источников информации требовался высокий уровень любопытства к этой теме.
Единственная работа, которую я нашел, где эта тема рассматривалась конкретно, была написана Берном (1966). Несмотря на то, что он затронул эту тему довольно кратко, я обнаружил, что его идеи были полезной отправной точкой, которая помогла мне начать собирать свои мысли о том, как подойти к этому вопросу. Хотя его работа, несомненно, ценна, в конечном итоге она оставила у меня больше вопросов, чем ответов. Многие из моих вопросов уходят корнями в тот факт, что его работы по этой теме датируются более 50 лет назад.
За это время другие области теории ТА значительно развились, но мышление об отчаянии не успевает за ними. Также произошел значительный прогресс в технологии, что позволило нам сканировать и картировать активность в человеческом мозге, что впоследствии улучшило наше понимание нейробиологии. Я считаю эти разработки в теории ТА и наше улучшенное понимание нейробиологии фундаментально влияют на то, как Берн писал об отчаянии, и что сейчас настало время для сообщества TA вновь обратиться к этой важной и сложной теме.
Берлин и Бродрик (2021, стр. 8) выдвигают интересную возможность которая может помочь объяснить, по крайней мере, в некоторой степени, почему так мало было написано об отчаянии. Они делают обоснованное, хотя и неудобное замечание о том, что мы редко задумываемся о своих неудачах, и хотя мне трудно произносить эти слова, большая часть моей мотивации для написания этой статьи проистекает из моего собственного чувства, что я был бессилен помочь моим клиентам, когда они находились в глубине своего отчаяния.
Я конечно, пыталась, делала все возможное и, надеюсь, помогла им в какой-то но, по правде говоря, я чувствую, что не смогла установить какой-либо значимый контакт или создать хотя бы зачатки рабочего терапевтического альянса.
Важно отметить, что мой контакт с этими клиентами был тем более сложным, что он происходил в самые строгие периоды Covid-19, что лишало меня многих ценных терапевтических инструментов, но даже в этом случае у меня остается болезненное чувство неудачи всякий раз, когда я вспоминаю о нашей совместной работе.
С таким трудным и сложным предметом, как отчаяние, потребуется мужество со стороны всех вовлеченных в этот разговор, чтобы открыто обсудить наши предполагаемые неудачи, а также наши успехи.
Берн (1966, p278) считал, что у отчаяния есть свой механизм, который он мог бы объяснить, используя язык ТА. Он писал что "отчаяние возникает в результате диалога между "Взрослым" пациента и внешним миром, который подслушивает его Ребенок". Этот диалог "возникает в результате неудачи или терапевтического прерывания игры или сценария" (1966, p311), в результате чего "происходит отток катексиса от Взрослого". (Berne, 1966, p347).
Берн никогда не развивал эти идеи так же, как например, в отношении игр, которые он развил из моделей поведения, которые он описал в книге "Игры, в которые играют люди (1964) в свою "Формулу G" (1974, p43). Точное место, куда уходит психическая энергия, выкачанная из Взрослого, и что происходит когда она туда попадет, не было исследовано, насколько я могу судить. Поэтому может быть полезно рассмотреть этот процесс с другой точки зрения. Если мы будем думать в терминах этого подслушанного разговора, создающего путаницу в Ребенке (confuse Child), который(Д) в свою очередь контаминирует Взрослого. Тогда литература по ТА потенциально может предложить гораздо в плане развитой теории и подхода. Например, Лэпворт и Силлс (2011, стр. 154-158) дают четкое объяснение путаницы и контаминации. Это совпадает с мыслью Берна, о том, что первый шаг на пути к "излечению" клиента, находящегося в отчаянии, заключается в деконфузии Ребенка (1966, p279).
Предположительно, коммуникация между Взрослым и внешним миром, которую подслушивает Ребенок, не является повседневным общением, но какая провокация(что за не повседневная ситуация) может потребоваться для того, чтобы страх стал настолько сильным, что мог бы отнять у Взрослого достаточное количество психической энергию из Взрослого, чтобы вызвать отчаяние? В качестве заголовка можно назвать глобальное потепление, войну, загрязнение окружающей среды, пандемию и серьезные экономические трудности. Все они являются факторами, существующими во внешнем мире и которые могут быть обоснованно связаны с чувством некоторого отчаяния. Но, несомненно, отчаяние также может быть быть вызвано внутренними событиями, такими как хронические, дегенеративные или неизлечимая болезнь, или другие физические травмы, которые влияют на нас на телесном уровне? Как это согласуется с идеей Берна о роли внешнего мира?
Учитывая тот акцент, который Берн делал на Ребенке в создании отчаяния, может быть также полезно подумать об отчаянии в терминах тупиков. Если катексис истощается из Взрослого в результате реакции Ребенка на внешнее воздействие, то, предположительно, эта энергия перетекает в Ребенка. Логичный следующий вопрос что происходит, когда она прибывает туда, и разумным ответом может быть создание тупика типа III.
Lapworth & Sills (2011, p164) сообщают нам, что тупик III типа - единственный, который возникает в эго-состоянии Ребенка. Тупики типа I и II включают в себя конфликт между Ребенком и Родителем. Тупик типа III - это конфликт "между двумя частями эго-состояния Ребенка", при котором "Естественный Ребенок был настолько успешно подавлен адаптированным поведением, что некоторые спонтанные эмоции и ощущения кажутся фактически несуществующими". Тупики III типа действуют на субсимволическом, соматическом, протокольном уровне и, как правило, считается, что они возникают в очень раннем возрасте, до развития сознательной, вербальной памяти. Однако, в своих размышлениях о статье, написанной Caizzi (2012) о работе с последствиями пыток, Оутс (Oates) (2012, p181) считает, что тупик типа III возможен в следующих случаях возникают даже после того, как сознательная память и вербальное функционирование в наличии.
'Может ли у человека развиться тупик типа III позже в жизни как в результате травмы?... Я всегда считал, что ответ "да"". Отчаяние, которое испытывали мои клиенты в благотворительном фонде "Мозг", коренилось в их собственном теле, которое, по их мнению, подвело или предало их, и для меня их борьба была глубоко связана с их соматическим уровнем переживаний. Хотя она писала о последствиях пыток, я очень сильно восприняла высказывание Кайцци (2017, p168), которая, как мне кажется, сделала пронзительное наблюдение. Я считаю, что он сделал пронзительное наблюдение: "Тело, которое должно было представлять собой средство безопасности, первый способ человека противостояния миру, сдается. С этого момента оно становится основным средством для демонстрации бессознательных психологических ран и борьбы, которую жертва ведет внутри себя: продолжать жить или сдаться и позволить мучителю выиграть битву".
В своей работе в благотворительном фонде "Брейн" я бы просто заменил слово "мучитель" на "болезнь" или "травму".
Идея об отчаянии, существующем на уровне первичного протокола, поднимает сложные вопросы для сообщества TA о том, как лучше всего подходить к этой проблеме. Caizzi (2017, p172) объясняет, что "Поскольку проблемы, приносимые на лечение, закреплены на соматическом уровне и просто не затрагиваются каким-либо устойчивым образом традиционными для ТА, когнитивными интервенциями/интерпретациями (Cornell, 2008b, p162), мы должны найти новые способы установления контакта и развития позитивного альянса. Контакт и развивать позитивный альянс с пациентом".
Возможно, здесь есть роль для развивающихся концепций экологического ТА(Ecological TA – Отношенческий?) как подхода, который позволяет теории ТА установить связь с клиентом на этом соматическом, ощущаемом уровне. Маршалл (2016, p154) объясняет, что "Благодаря встрече с естественным миром с повышенным чувством непосредственности, терапевтическая диада получает потенциально новый путь в мир клиентского протокола."
Если мы думаем об отчаянии в терминах тупика, это также поднимает возможность выделения уровней отчаяния. Говоря конкретно о воздействии войны, Кампос (2014, p70) выдвигает идею о том, что, "многие из нас переживают отчаяние как форму социальной боли". Это категоризация социального уровня отчаяния может навести на мысль о возможности того, что вместо одного словарного определения нам следует развивать более многослойное понимание отчаяния.
Существуют ли, потенциально, те же три уровня отчаяния, что мы видим в случае с тупиками? Можем ли мы иметь социальный, психологический и протокольные уровни отчаяния? Это кажется правдоподобным, учитывая, что общепризнанно, что "отчаяние" может быть вызвано и применяться к широкому спектру травм, от глобального потепления до домашнего насилия до внезапной, изнурительной долгосрочной или неизлечимой болезни. Если это так, то при рассмотрении планирования лечения необходимо задать вопрос, потребуются ли в каждом случае различные вмешательства?
Сценарий - это еще одна область, которая получила значительное развитие с тех пор, как Берн писал об отчаянии. Корнелл (1988, стр. 281) сетует на то, как теория сценария стала "безнадежно пропитанной патологическим смыслом в теории и практике ТА". Я подозреваю, что это патологический взгляд на сценарий, возможно, был на уме у Берна, когда он писал, что неудача или прерывание сценария приведет к отчаянию. Корнелл перевернул представление о сценарии, предложив следующее "Возможно, было бы более приемлимо использовать такой термин, как "психологический жизненный план" для описания продолжающейся эволюции здорового психологического развития, а "жизненный сценарий" использовать для для описания дисфункциональных, патологических конструкций".
Если мы примем этот более современный взгляд на здоровый "психологический жизненный план", я задаюсь вопросом, каковы могут быть возможные последствия, когда речь заходит об отчаянии. Если верный травматический триггер будет взведен(отслежен? осознан?) будет ли в остальном интегрированный, автономный Взрослый со здоровым "психологическим жизненным планом" в равной степени столь же уязвимым для истощения катексиса, описанного Берном или же он окажется более устойчивым, чем человек с негативным сценарием? Существует также, конечно, возможность того, что это может сделать их более уязвимыми.
Гленде (1981) предлагает несколько иное понимание отчаяния. Она предполагает, что отчаяние - это неудача в заполучении рэкета от игры или сценария. Эрскин и Зальцман (1979) определили, что рэкетные чувства - это то, как жизненный сценарий проживается, так что это не является большим отклонением от Берна, но Гленде делает несколько интересных наблюдений. Рассматривая отчаяние с точки зрения наличия и отсутствия надежды, она определяет надежду как "веру в достижение цели с сопутствующей отдачей энергии" и объясняет, что она может существовать в двух формах: аутентичная (сущность) или сценарная форма: подлинной (сущность) или сценарной (иллюзия). В то время как подлинная надежда "функционирует для оживления самости с помощью подлинного выражения, в иллюзии она функционирует для защиты от катастрофических ожиданий". В сущности, она является (рэкетом) защитой от наших худших страхов. 'В проявление надежды - это безнадежность, самообман и мошеннически спроецированная надежда. Отчаяние приходит, когда система рэкета не может принести ожидаемую безопасность". Гленде цитирует Фаниту Инглиш (1972), которая "перечислила надежду как реальное чувство, а безнадежность и проецируемую надежду - как рэкет. В своей статье Инглиш (1972) приводит обширный список форм поведения, включая другие, которые, как я полагаю, могут быть обоснованно ассоциируются с нашим общим пониманием отчаяния и которые также хорошо согласуются с работами Берна на эту тему.
К ним относятся враждебность, насилие, суицидальные угрозы и хронический пессимизм. Возможно ли тогда, что отчаяние как рэкет, возможно, самый лучший рэкет?
Кампос (2014, с. 76) почти непреднамеренно, затрагивает эту тему: "В условиях непрекращающихся войн мы, возможно, чувствуем себя лучше, испытывая безнадежность и отчаяние в отношении судьбы человечества, и следовать за четырьмя всадниками апокалипсиса, нежели чем испытывать глубокую тревогу и беспокойство по поводу сохранения мир".
Если мы примем идею о том, что отчаяние является результатом прерванного процесса, будь то игра, сценарий или рэкет, то это поднимает интересную перспективу, что вызывание "отчаяния" может на самом деле может быть необходимой частью терапевтического пути в некоторых случаях.
Как объясняет Берн (1974, p182): "Для того, чтобы пациент выздоровел чтобы пациенту стало лучше, его иллюзии, на которых основана вся его жизнь, должны быть чтобы он мог жить в мире, который есть сегодня, а не в его "Если бы" или "Когда-нибудь". Это самая болезненная задача, которую приходится выполнять сценарному аналитику: сказать своим пациентам в конце концов, что Санта-Клауса не существует. Но при тщательной подготовке удар может быть смягчен, и пациент, в конечном счете, сможет, может, в конце концов, простить его( Санта-Клауса)".
Научный прогресс в нашем понимании того, как функционирует мозг означает, что мы также должны рассмотреть возможность того, что что у отчаяния может быть нейробиологический аспект. Опираясь на собственный клинический опыт и последние открытия в области нейробиологии развития, Берлин и Бродрик (2021) оспаривают концепцию Берна об "излечении" и "удалении занозы" (стр. 227) и доказывают, что "страдание иногда является жестко запрограммированным и, как таковое, не поддается лечению". (p233). Сейчас понимается, что травматический опыт привязанности "аффективно выжигается" (Stuss & Alexander, 1999, p215), оставляя "неврологические шрамы" (G. Poeggel, цитируется в Schore, 2012, p301), связанные с постоянными и проблемными паттернами отношений. К сожалению, пагубные нейрогормональные и структурные изменения, вызванные детской травмой, в настоящее время считаются в значительной степени необратимыми (De Bellis & Zisk, 2014; Schore, 2012)".
Берлин и Бродрик (2021, стр. 233) выделяют "паллиативную" (2021, p230) клиентскую группу: "Клиенты этой группы - паллиативные люди: "Клиенты этой группы, несмотря на сильные психологические страдания, могут покинуть терапию без какой-либо субъективной пользы" (стр. 231). В таких случаях, по их мнению, лучшее, что мы можем предложить, это предоставление "безопасного места для страданий" (стр. 230). Может ли это быть потенциальным результатом, который необходимо учитывать и быть готовым к нему при работе с клиентом, находящимся в отчаянии?
Как отмечают Берлин и Бродрик отмечают, что это потенциально имеет глубокие последствия для теории ТА. Они просят нас подумать о том, что "возможно, пришло время обновить философское предположение ТА о том, что каждый человек имеет право решать свою собственную судьбу" (стр. 237). Я считаю, что современные теория и практика ТА могут многое могут предложить, когда речь идет о поддержке клиентов, переживающих отчаяние, но то, как мы фокусируем это мышление и практику еще предстоит объединить в единое целое.
Для безопасной, эффективной и этичной работы с отчаянием я считаю важным вновь задуматься над этой сложной темой, чтобы мы, как практики, могли иметь наилучшее понимание того, что может присутствовать в терапевтических отношениях, когда клиент испытывает отчаяние. Я считаю, что лучший способ достичь этого - обсуждение, дебаты и обмен нашим опытом, как хорошим, так и плохим, в сообществе ТА. Это потребует смелости в сообществе ТА, чтобы открыто обсуждать эту тему. Надеюсь, демонстрация это мужества (статьи) поможет нам всем увидеть ценность как в наших неудачах, так и в так и в наших успехах, и послужит дальнейшему оживлению дебатов в будущем, гарантируя, что такая сложная тема, как отчаяние не осталась позади.