За звездой | Дмитрий Маркевич
До серой веранды я идти не хотел. Там рос ядовитый жёлтый молочай, посмотрев на который можно было ослепнуть, там водились малярийные комары, там лежал пакет с дохлой птицей, там кого-то убило — насквозь прострелило шифером из костра, — а после дождя там воняло вечно мокрой вехоткой. Поэтому я обрадовался, что прошедший ливень распугал садиковскую нечисть: гопников, алкашей, девчонок. Все веранды пустовали — я мог выбрать любую. Со львёнком и черепахой в очках; со стариком и его домашними, тянущими из земли репу; даже ту, где большеглазые пингвины плыли куда-то на льдине. Всего веранд было восемь, но к дальним никто из моего двора не ходил. Садик простирался метров на сто, и те угодья негласно принадлежали восьмому дому. Граница проходила между горкой-сапогом и горкой-слоником. Мне всегда хотелось скатиться по хоботу, но я не рисковал и выбирал лестницу-каблук. Сев на деревянную лавочку, прямо под лапти упрямого деда, я стал ждать Тёму.
Было тепло и влажно, в садике пахло трухлявой корой и пёсьими какашками. От мусорки, что разрасталась прямо за железной оградой, несло гнилым и кислым. Тёма, как мне казалось, учился в четвёртом классе, а я в пятом. Просто я пошёл с шести. Я не помнил, как мы познакомились, и даже не знал, в каком подъезде он живёт. Одевался Тёма плохо, даже хуже меня. Я посмотрел на свои кеды сорок второго размера. Как опытный и небрезгливый старатель, выловил их по весне из одной лужи. В футбол играть неудобно, когда у тебя тридцать девятый, но гулять — пойдёт. А вот Тёма гонял в сандалиях, которые ему, очевидно, жали. С лужей повезло только мне.
Вообще-то, на лавках в одной из четырёх ближних веранд вечерами заседала гопота. Я не знал, где они учились, но точно не в нашей школе. Их вообще трудно было представить за партой. Где-то вокруг костра, делящих одежду, часы и обувь укокошенного прохожего — гораздо проще. Меня гопота не трогала: я знал про динозавров. Причём удивительные особенности когтей велоцирапторов и археоптериксов их почему-то не интересовали. Достаточно было перечислять странные названия с латинскими и греческими корнями. Эти списки давно вымерших тварей вводили гопоту в задумчивое состояние, лица прояснялись, в глазах появлялось подобие мысли. Когда им надоедало слушать про диплодоков и лопатозухов, они требовали складывать числа. Выполнение домашки без калькулятора хорошо развивало такой навык. А вот для Гипса, Чупы и Фили умение считать в уме было сродни волшебству. К счастью, они никогда не просили умножать или делить, не веря в возможность такого мозгового упражнения. Я знал про динозавров и освоил азы арифметики. Естественно, что они дали мне кличку Пушкин. Тёма не знал про динозавров да и считал так себе. Я где-то слышал, что гопота забрала у него «Командирские» часы. Типа посмотреть. Обратно так и не вернули. Но в садик Тёма приходил без особого страха. Может, потому, что других часов у него не было.
Дождь очистил садик не только от Гипса и компании. В самом центре, у незримой границы между территорией дворов, любили играть две щеглихи. Жили они в купленном здании садика. Там уже несколько лет обитали три или четыре семьи. Сам я в дошкольном детстве ходил в «Незабудку», а в «Жулдыз» заглядывал всего пару раз, когда искал кого-то. Помнил, что в коридорах стоял аромат варёной капусты и тёплого молока. Жуткий запах несвободы. Поэтому девочкам я не завидовал. Можно купить помещение, но вытравить из него дух садика — вряд ли.
Жёлтый песок уже подсох. Можно было поиграть в ножички, пока влага ещё не до конца испарилась. Или пока не впиталась. Куда уходит влага, я так и не решил. А вот кто явился через дырку в заборе, было вполне очевидно. Тёма, как всегда, сутулился, смотрел под ноги, вытягивал одну руку вперёд, как будто готовясь упасть.
— А почему не к пингвинам? — спросил он.
— Жду, когда кресла знатоков высохнут, — ответил я.
Около веранды с монструозным корнеплодом находилась карусель — шесть металлических сидений по кругу. Можно было хвататься за центральный обруч и раскручивать себя и сотоварищей. Вся конструкция напоминала стол для игры в «Что? Где? Когда?». Как будто знатоки, не найдя ответа, могли просто захохотать безмятежными гиенами и пуститься в бесконечное путешествие по кругу.
— Скоро снова зарядит, — вздохнул Тёма. — Всё ломит.
У кого именно и что ломит, он не уточнил. Я не знал, есть ли у него бабушка. Но в речи Тёмы часто проскакивали какие-то странные обороты.
— Я думал, ты под львёнком сядешь, — продолжил бурчать Тёма. — Ты же любишь Африку.
— Я люблю север Африки, — поспешил лживо понтануться я, — там водятся верблюд и фенек, и растёт пробковое дерево.
Я ждал, что Тёма спросит про фенека. Можно было рассказать про лису с ушами и напридумывать про её песчаные повадки. Но любопытство почему-то вызвал дуб:
— Из него пробки делают, или он сам на вид как пробка?
— Из него делают, — для ответа пришлось покопаться в памяти. — А сам как баобаб. Только дуб.
От Тёмы пахло чем-то горелым. Будто над газом слишком долго жгли сахар и вместо карамели получили полную ложку горечи.
— У тебя пожевать ничего нет?
Я достал из кармана ранетку. На балконе стояло целое ведро «уралки» с дачи. Часть шла в отличное варенье — прозрачное и тягучее, яблочный янтарь; часть — мне в карман. Тёма за пять секунд сжевал плод вместе с косточками и той природной пластмассой, что отделяла их друг от друга.
— Сява написал, — указал он рукой на стену.
Я вгляделся. Действительно, прямо над лучезарной лысиной деда кто-то вывел фломастером нехитрую формулу: буква плюс другая буква, знак равенства, щекастое сердце.
— Думаешь?
— Ага. Ты что, не видел, как он повсюду своё имя пишет?
— Имя видел. В автобусе даже, на спинке. Аж бесит. Надо тоже маркер взять перманентный и везде дописать «гондон».
— Не. — Тёма поморщился. — Так не работает.
— Правда же.
— И что? Вот в двенадцатом доме во дворе закуток есть. Где лавка и стол. Знаешь?
— Ага. Я там полтинник нашёл.
— А в последнем подъезде старик живёт вредный. Видел, может, записки на картонках пишет?
Эти послания я видел. Обычно на них прекрасным почерком, но с большим количеством ошибок сообщалось, что те или иные люди — негодяи и сволочи, и расписывалось, как им исправить своё поведение. О том, кто автор, я не знал.
— Ну вот. Он все бутылки и окурки по кустам собрал, набил пакет, завязал, положил около стола и оставил послание: «Урод, который мусорит! Здесь не свинарник, а двор. Выкинь, как полагается».
— И что?
— И всё. Второй месяц лежит. Субботник был, как раз тот двор убирали. Всё выгребли, всё выкинули, вокруг чистота идеальная, а к пакету никто не прикоснулся.
— Почему?
— Они же не уроды.
Я задумался. Если бы к моему имени кто-то добавил нехорошее слово, я бы, пожалуй, только разозлился. Тёма, как обычно, видел на шаг вперёд.
— Сяву тоже понять можно. Ты же на весенних каникулах уезжал куда-то?
— В больнице лежал. — Я был ребёнком, измученным вегетососудистой дистонией, зачем-то придуманной коварными советскими врачами.
— Ага. А тут случай был. Сява же отбитый. То яму за гаражами копает, то клевер какой-то в палисаднике ищет.
— Я про яму спрашивал. Он не ответил. Надо, и всё.
— Так вот, копал он свою яму тогда, никого не трогал. И тут Ленка нарисовалась из шестого дома.
— Носатая?
— Ага. Подружайки её в метре стояли, а она подошла и говорит хитро так: «Привет. Я Лена. Давай дружить. Тебя как зовут?»
— А он что?
— Покраснел весь, лопатку швырнул и побежал куда-то. С тех пор у него такая фигня началась.
— А носатая?
— Поржала и дальше пошла делать… Что они там делают? Чушь какую-то друг другу в тетрадки пишут.
В Ленкиной тетради я ничего не писал. Но примерно представлял, какие вопросы там могли быть. Проще всего с любимой едой и фильмом: плов и «Терминатор».
— Ясно. А «Л» — это Ленка, получается?
— Видать. Блин, почему плюс?
— В смысле?
— Ну почему плюс ставят всегда? Умножение же круче.
Я задумался. Всплыла в памяти обратная сторона зелёной тетрадки, где святым законом высилась таблица умножения. Потом мысль улетела к песочнице с грибком. Под жестяной шляпкой вечерами собирались нефоры.
— Слышал, что вчера «грибники» пели?
— Про «границы ключ»? — наморщил лоб Тёма.
— Не, другое. Про дважды два будет два, трижды три будет три.
— Ага. Там про жопу ещё что-то. Бабка из тридцать шестой орать как раз начала, что участкового вызовет.
— Ты не думал, как это: дважды два будет два?
— Не-а. Фигня какая-то.
— Вот Сяву умножить на Ленку… Один будет.
Некоторое время мы слушали тишину. Потом Тёма встал, закряхтев при этом словно дед, дошёл до карусели знатоков и сел. Вцепился руками в железный обод, запустил себя против часовой.
— Ту-ту, ту-ру-ру-ту-ту-ту, ту-ру-ту-ту-ту, — пропел я мелодию для выноса чёрного ящика.
— А тебе какая из близняшек нравится?
Внимание, вопрос!
— Так они одинаковые, — смутился я.
— Не скажи. Одна стёкла зелёные в кушарах за основным корпусом закопала, а вторая ногти красит.
Разница между девчонками не прояснилась. Впрочем, Тёма уже крутился по часовой.
— А про садик там что пишут?
— Где?
— В книгах твоих. О верблюдах и пробках.
Про садик, конечно, нигде и ничего не писали. Я удивился, что Тёме в голову пришла такая странность.
— Там только про важные вещи есть.
— И какие у нас важные вещи?
— Олень благородный, — сказал я, тут же почувствовав себя вышеназванным товарищем. — А ещё ондатра и осина.
— Что за ондатра? — Тёма повернул голову и уставился на кусты акации, в которых сразу что-то зашуршало.
— Обычная.
Ондатру я никогда не видел, как и благородного оленя, повезло лишь с осиной.
— И чем они важнее вот этого? — Тёма лишь приподнял руку, и я не понял, куда он хотел показать.
Ответа у меня не нашлось. Я представил карту, на которой кроме бокситов и бурого угля указывалось местонахождение гипса. Рябая морда, глаза навыкате — образ быстро ссохся до кружка с двумя точками внутри. Додумать мысль помешал мышастый смех, тонкий и противный. Между «слоником» и «сапогом» стояли близняшки.
— Ты же с шестого дома? — спросила правая, ритмично сжимая рукой что-то мягкое и в блёстках.
— Ага, — ответил я вместо того, чтобы благоразумно последовать путём мудрого Сявы.
— А почему вы никогда за корпусом не гуляете? — заговорила левая, крутя на указательном пальце розовую резинку для волос. — Там на асфальте рисовать можно.
— Мне и тут нормально, — буркнул я.
Под ногтями у обеих чернела земля. У правой близняшки от колена и вниз тянулся зелёный архипелаг. Вкус левой, судя по всему, комарам не нравился. Или умела спать, окуклившись с помощью одеяла. Знакомо. Чуть меньше кислорода, чуть больше защиты от монстров.
— Ха! — правая победно вскрикнула, левая запищала в кулак. — Трус! Мама далеко не пускает?
— Сама трус! — Обида пришла незамедлительно. — Я из садика четыре раза сбегал.
— От Фили?
— Да не из этого. Не сейчас. Из «Незабудки», когда пять лет было. Ну ладно, не четыре. Два раза сбегал. В первый — домой вернулся мультики смотреть. Во второй — в общаге спрятался, которая около садика. Час просидел на верхнем этаже за ящиками. Ждал, когда искать перестанут. А потом по Индустриальной пошёл до промзоны. И дошёл.
— Ты просто не сдался никому.
Обида выросла, положила тяжёлые ладони на мои незагорелые плечи. Близняшки смеялись уже беззвучно, сощурив глаза.
— Меня до вечера искали!
— Давай в прятки играть.
Предложение удивило, но на лицах близняшек не осталось и капли насмешки, так что я сдался. Тем более стоило доказать: идти за их дурацкий корпус я не боюсь.
— До ста считаю, — сказал я, сделав три шага до клёна. Сложил ладони на его коре, уткнулся в костяшки лицом.
— До сорока хватит. — Тёма, кажется, зевнул в конце.
— Один, два, три, — громко считал я с недовольной интонацией человека, тратящего время зря.
На счёт «девятнадцать» слегка затошнило, но быстро прошло от прохладного ветра. Двадцать четыре — мир как-то сжался, измельчали дворы, истончились дороги. Числа, оставшиеся до тридцати: компакт-диски взошли и сразу пропали, диктат секонд-хендов, обилье сортов хлеба, киви и личи, чай в пирамидках, широкие планы, заросшие дачи. Тридцать четыре. Вымерли гопники. Попрятались все. Сколько стран на Земле. После того, как сказал: «Тридцать девять!», время искать. Что? Где? Когда?
Сначала от садика отпилили юго-восточную четвертину. Укатали в асфальт вместе с прилегавшей мусоркой, частью дороги, зарослями травы, гусеницами и кузнечиками. Огородили новую стоянку автомобилей. Веранды сдали на металл. Льдина растаяла, деда с бабкой вытянули из земли. Вслед за ними увезли «сапог» и «слоника». Благородного оленя я видел в зоопарке и ел на международной выставке вприкуску с брусникой. Ондатра расплодилась на низком берегу реки. Осиновый груздь ломок и горек. Близняшки уехали в дальние страны. За корпусом выросло много жилого. Последняя четвертина того, что осталось от садика, покрылась кленовой порослью.
Железные прутья забора не дожили до конца счёта. На самый высокий клён повесили табличку о продаже участка. Зелёные листья просили дать пять, я осторожно продвигался вглубь зарослей. Серую веранду никто не тронул. Слева от неё желтел молочай. Ветер играл пустым пакетом, зацепившимся за гвоздь.
Стараясь не наступить на собачье дерьмо, я зашёл под дырявый козырёк. На серой поверхности оставили синее послание. Угловатая крупная литера, справа от неё маленькая звёздочка. За звездой шли тёмные влажные пятна, нарисованные углём голые женщины, названия музыкальных групп, чьи-то телефонные номера, железная труба с остатками голубой краски, непроходимые кусты. Трансформаторная будка, мусорка, лужа размером почти с океан, остановка, проезжая часть, красная рябь на мокром асфальте, зелёная рябь на асфальте чуть дальше. Десятки домов и прочих строений, параллельные линии ржавых рельсов и огромные территории, покрытые лесом.
Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Вера Вересиянова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.
