Скидка посмертно | Владимир Фиалковский
То, что доктор О'Болтус назв
ал бы редкостным стечением обстоятельств.
Эдгар Аллан По, «Три воскресенья на одной неделе»
Посредине лета, в один из погожих петербургских дней, Никита Тонкошкур привычно давил прыщи на огромном, похожем на разваренную картофелину носу. Из пор с неслышными проклятиями в адрес хозяина неохотно выползали сальные змейки с чёрными головками, которых Никита с удовольствием растирал между пальцами. Ещё в школе возненавидел он свой шнобель, считая его причиной поражений на любовном фронте.
Встречая иногда во дворе лютующего добермана, больше похожего на небольшого коня, который с булькающим хрипом отчаянно рвался с поводка мужичка-дегенерата, Никита надеялся, что пёс однажды дотянется, куснёт ненавистного носяру, а за пластическую операцию заплатит владелец собаки. Балансируя на тропинке между вечной грязью и экскрементами, Никита старался быть ближе к нервной животине. Он мысленно передавал ей намерения и получал в пылающих злобой глазах подтверждение преступного сговора. «Разорву на кусочки, не сомневайся!» — исступлённо рычал добер, обнажая белоснежные клыки. Но план каждый раз срывался: обладатель свирепой псины ловко, словно чуя подвох, предотвращал преступление против кошелька.
— Куда лезешь? Жить надоело?! — орал мужик, матерясь и едва удерживая захлёбывающегося яростью кобеля, который в холке был выше своего повелителя.
— А разве собака должна кидаться на людей? Что вы с ней делаете-то? — смиренно, но с издёвкой парировал Никита, наблюдая, как мужик, словно трактор, тащит упирающегося питомца за собой. — По-моему, он у вас неуравновешен. Вам бы к психиатру собачьему сходить не мешало, провериться.
— Тебе в психушку давно пора, идиот! Мешаешь нормальным людям гулять! — И человеко-собачье пятно с басовитым лаем стремительно удалялось.
Школьный друг Никиты, Пашка-ментёнок (он с детства мечтал работать в органах), как его за глаза называли из-за маленького роста в сто шестьдесят шесть сантиметров, всегда пытался развеять сомнения приятеля:
— Ну что ты как баба? Они пусть беспокоятся за внешность. Вон, в Иране девочки с горбатыми клювами рождаются, а в юности под нож ложатся, у кого деньги есть. Иначе замуж не возьмут. У персов их точно такие же рубильники, но никто не переживает: мужчине всё к лицу. Женщины нас даже больше ценят за изъяны, нежели за сахарную наружность. Необычное всегда привлекает, так что выше нос! Эээ… Ну это я в переносном смысле, — тушевался Пашка.
Никита трудился по вечерам в баре «Пьяный Ульрих» возле парка Победы на Московском проспекте по графику «три через три». Год назад он выучился в Санкт-Петербургском технологическом институте на инженера-эколога и всерьёз собирался посвятить себя благородной профессии, если бы не маленький нюанс: от заманчивой перспективы охранять окружающую среду можно было протянуть ноги. Почему-то на заводах и в частных компаниях не желали платить за работу больше, чем Никита зарабатывал в баре в студенческие годы. Так жизнь вчерашнего выпускника и обладателя диплома с отличием закрутилась вокруг совсем других химических жидкостей — разноцветных, сладких, хмельных. Правда, он сделал попытку продолжить в любимом университете аспирантом, благо на кафедре преподавали золотые люди, маститые профессора и доценты, с редким ныне уважением относившиеся к студентам, но альма-матер предлагала заниматься наукой на голодный желудок, а молодой человек хотел есть.
За пределами учёбы и работы Никиту сжигала одна здоровая страсть: он был заядлым рыбаком. Про таких говорят, что родился с удочкой в руках. Сколько себя помнил, мечтал стать охотником-рыболовом. Он прочитал все книги про животных, что пылились на вздутых от старости полках сельской библиотеки, а любимую «Лесную газету» Бианки однажды вынес под курткой. Пропажи не хватились, а дома Никита возвёл украденный фолиант в культ настольной книги. На этом воровство не закончилось, и Никита «взял в собственность» ещё и Пришвина, Паустовского, Аксакова, Сладкова. Однажды, когда он тащил томик Соколова-Микитова, на пороге его окликнула Вера Степановна, библиотекарь: «Никитка, ты в библиотеку-то больше не приходи». Она молча сунула руку пунцовому, растерянному мальчишке за пазуху, и Соколов-Микитов победоносно вернулся в родную гавань. После этого случая книги из библиотеки ему приносили приятели. Никита считался знатоком литературы и даже выиграл литературный конкурс среди третьих классов на знание творчества Гайдара, но ему всё равно вручили книгу о животных в качестве победного трофея.
Из единственного в районе магазина для охотников он приносил домой атрибуты той жизни, что хотел вкусить. По квартире валялись пыжи войлочные, бумажные и бог знает какие ещё; на свинцовых дробинках (на утку, зайца, косулю, и кажется, динозавра) постоянно поскальзывались, матюкаясь, домочадцы. Мать и отчим рычали на охотника без ружья, а младший брат с ехидцей подкладывал старшему в ботинки дробь, пыжи и объедки со стола, за что бывал бит. Поняв, что до оружия ещё долго расти, Никита переквалифицировался в рыболова. Первую удочку из ствола орешника он смастерил за пару часов. На поплавки пошли перья чаек и пенопласт с помойки, а на грузила — та самая дробь. Обласканные трофеями домашние приветствовали смену парадигмы, ибо каждые выходные на столе возникали жареная рыба, уха и щучьи котлеты.
В студенческие петербургские годы родные доступные локации сменились на непролазные заросли российской глубинки, где скорее наткнёшься на волка, медведя или кабана, чем на человека. География проникновений в «сердце рыбной тьмы» расширилась Карелией, Ленинградской и Мурманской областями. Никита с фанатично настроенными ловцами рыбы, товарищами по институту, на резиновых лодках с моторами покорили бессчётное количество озёр, рек и даже бесстрашно выходили в Белое и Баренцево моря. Когда школьный дружок Пашка вернулся из армии и переехал в Петербург, присоединился к компании рыбаков-авантюристов. Работа в милиции позволяла выкраивать время на трёхдневный вояж по бездорожью.
— Нет, говорю тебе! Думаешь, почему они продают шмотьё на этой площадке? — кипятился Пашка, размахивая короткими, но мускулистыми ручонками. — Потому что им оно не нужно, вот и избавляются от хлама, прибивая к товару неподъёмные цены! Дави его, гада, на скидку, не слезай! Потом мне спасибо скажешь.
— Паша, сбивать цену в два раза — это чересчур всё же, — настаивал Никита, расхаживая по комнате, которую снимал на шестом этаже дома в неоклассическом стиле на Московской площади, набитого коммунальными квартирами посреди двадцать первого века. — Удилище «Блек Форест Эйр» третьей версии — эксклюзив, я тебе рассказывал: колена — из многослойных авиационных композитов от компании «Боинг», покрытие ручки из пропитанных специальным составом дубовых чешуек, собрано вручную, каждое изделие с уникальным номером и пожизненной гарантией. Лёгкое, как твой пуховик с «Апрашки», прочность рассчитана на программном комплексе для конструирования самолётов. Продаётся в единственном магазине в Милуоки при штаб-квартире. Произведение искусства! — Никита смаковал знакомое до запятой описание.
— Тебе бы рекламу продавать, дружище! А ещё в этом городишке «харлеи» выпускают, варят пиво «Миллер» и посещают какой-то музей, похожий на хребет динозавра с вращающимися крыльями, — мне брат рассказывал до того, как свалил, — мрачно процедил Пашка, всматриваясь в памятник перед Домом Советов, сотворённым Ноем Троцким. Каменный человек на постаменте указывал зажатой в руке кепкой на Запад. — Ничего, когда-нибудь доберётся до них пролетарский наган. А по поводу удочки, — он повернулся к Никите, — готов поставить будущую майорскую карьеру на кон, что продавец скоро сдуется!
— С таким же успехом можно поставить на крашеную лошадь с парижской карусели в надежде, что она выиграет Кентуккийское Дерби! — Никита хлопнул друга по плечу. — Этот мужик — кремень! Я восемь месяцев за ним бегаю, а он даже рубля не скинул. Цена как вкопанная замерла.
— Ещё месяц, и он родит! — загоготал Пашка, его конопатое лицо побагровело.
— Очень смешно, дур-рак! — ответил Никита и открыл окно. — Сделаю себе подарок — куплю со следующей зарплаты.
Около часа ещё спорили друзья, пока Пашка не сдался, хотя к деньгам, особенно к чужим, относился с трепетом, часто заставляя знакомых покупать просроченные продукты со скидками, от которых крутило животы.
В пятничный вечер «Пьяный Ульрих» привычно засасывал с улицы кирпичными лёгкими люд подшофе. К десяти несколько свободных мест оставалось только у стойки, где Никита разливал по стаканам как заведённый. Бесконечные вереницы коктейльных авторских смесей улетали в зал, как утки на зимовку. Постоянных посетителей он знал наперечёт, многие здоровались при встрече, но некоторые воспринимали бармена как часть интерьера. Как раз одна из таких, в коротком зелёном платье, уселась на барный стул возле Никиты и попросила апероль.
— Обычно вы заказываете мохито или пина коладу, а ваш спутник — «Куба либре» или «Кубаниту», — учтиво заметил Никита, приняв заказ. — Видимо, бывали на Острове свободы?
— Что, простите? — девушка откинула длинные чёрные волосы и проткнула взглядом печальных карих глаз бармена. — Вы частным детективом подрабатываете?
— Вы приходите каждую пятницу, ваш столик — третий у окна, а ваша любимая еда — итальянская, — улыбнулся Никита. — Каждый бармен обладает прекрасной памятью, от этого в том числе зависит заработок.
— Теперь вы подкараулите меня и убьёте, полагаю, — притворно вздохнула та. — Мы повсюду оставляем цифровые следы, — она потрясла телефоном, — но, оказывается, аналоговые отпечатки тоже работают. Хвалю вас за наблюдательность, но вы промахнулись. Терпеть не могу итальянскую жратву для фермеров. Хочу и буду есть стейки с кровью, больше нет нужды притворяться.
Никита сделал вид, что понял, кивнул и принялся наполнять стаканы и бокалы, один из которых подал новой знакомой. В баре стало шумнее: алкогольные откровения посетителей требовали выхода.
— А ваш спутник придёт позже? — поинтересовался молодой человек, едва выдалась свободная минута. — Вы ведь его ожидаете?
— К счастью, нет. Ни сегодня, ни завтра, ни в ближайшее время. Мы разводимся, и он укатил к матери в Германию. Пусть будет счастлив, — она подняла бокал. — Долой итальянские блины с кухонными отходами и к чёрту проклятые макароны! За стейки и свободу!
Никита шутливо поддержал тост чьим-то «Чинзано» и заверил, что ему жаль, хотя в глубине души расцветало совсем другое чувство. Не без трепета он поинтересовался, почему так получилось.
— Ему нравится Германия, мне — нет. Я прожила там четыре года, хватило. Жить по расписанию и регламентам — не моё. Он принял решение, но я тоже имею право на выбор. Паллиатив меня не устраивает. И где справедливость?
Никита, протирая стаканы, поведал про схожую ситуацию со старшим братом Пашки-ментёнка, который осел в Соединённых Штатах, отрубив связывающие с Россией и роднёй щупальца.
— Я свободно говорю и читаю по-немецки, — продолжала девушка. — Но только русское слово лечит. Кстати, я — Ольга, — она вложила длинные пальцы в ладонь смущённого бармена.
Никита представился, и вдруг с грохотом на барную стойку, рядом с Ольгой, рухнула голова пьяного в стельку менеджера среднего звена. Девушка вздрогнула от неожиданности, взглянула на Никиту, и оба, не сговариваясь, захохотали. Ольга предложила выпить за знакомство. Никита хоть и работал в баре, но, как сын умершего от алкоголизма отца (отчим, кстати, не пил), не испытывал влечения к пагубному пристрастию. Решив, что Ольге эта информация пока ни к чему, вывернулся:
— Если не против, я бы пригласил тебя на день рождения в понедельник. Тогда и выпьем за всё сразу.
— Спасибо, я подумаю, — ответила девушка, отхлебнула из стакана и отвела взгляд.
Никита покраснел: он понимал, что фраза означала отказ. Через секунду новый взрыв смеха привёл его в ещё большее замешательство.
— Видел бы ты свою физиономию! — сквозь звонкий, как колокольчики, смех выдавила Ольга. — Конечно, я с удовольствием принимаю твоё предложение!
Менеджер среднего звена, до этого бесподобно исполнявший команду «Умри!», вдруг встрепенулся и сипло прокукарекал: «Согласен, Петрович, надо брать!» Потом, осоловело поглядев на сползающую под стойку Ольгу и сломавшегося пополам Никиту, он кое-как сфокусировался на светящемся табло «Выход» и медленно, держась за предметы интерьера, ретировался.
Вечер постепенно облачался в расшитый звёздами халат Хозяина ночи. Бар пустел. В город вползала суббота.
— Тебе чертовски идёт платье, хотя до сегодняшнего дня я видел тебя только в джинсах, — осмелел Никита. Ему было просто общаться с новой знакомой, и он ни разу не вспомнил про окаянный шнобель. — Ты предпочитаешь штаны?
— Когда мы с мужем жили в центре, я носила юбки и платья, а здесь мне привычнее в свободной одежде, — отозвалась Ольга. — Слышал про ночной клуб «Онкология» на Фонтанке? Мы были завсегдатаями, пока не переехали в Московский район.
Никита помотал головой, разливая виски по бокалам:
— Странное название. Наверное, заведение для врачей открыли, чтоб там эскулапы экзамены сдавали и сразу обмывали оценки, не отходя от барной стойки?
— Не совсем так, хотя идея хороша, — задумалась было Ольга, но через мгновение с увлечением продолжила: — При входе в клуб каждому «выдавали» какое-нибудь страшное заболевание, например рак желудка, груди или мозга, и объявляли, что сегодня ты умрёшь. А дальше ты обязан был со всеми поделиться болью, тебе хлопали, тебя утешали и тебе наливали. Потом все пили, как в последний раз, танцевали, ползали, участвовали в конкурсах. А на выходе, когда ты покидал клуб, сообщали, что ты исцелён благодаря специальной «схеме лечения» заведения, — закончила Ольга о правилах популярного места, опустошая бокал.
— По-моему, подобный бред только в голову умалишённого может прийти, — Никита притворно выпучил глаза, повторяя для девушки напиток. — Мне вот точно рак не нужен — ни фальшивый, ни настоящий.
— Сейчас это называется «мейнстрим», — отозвалась Ольга. — Народ надо уметь удивлять, иначе не выживешь.
— В Германии, очевидно, удивляют по-другому, пресно, раз ты осталась в Петербурге, — покачал головой Никита и уверенно заявил: — В понедельник ты не заскучаешь!
Ольга в ответ улыбнулась, как Мона Лиза, почти одними глазами, но улыбка горчила.
Возле гостевого домика, где остановились друзья, вкусно пахло ухой и костром. Догорала в лучах заходящего солнца на границе Ленинградской области и Карелии июльская суббота. Неслышно набегали на берег волны озера, тревожа пришвартованную на длиннющую цепь, древнюю, латаную казанку с мотором «Ветерок-12».
Пашка снял казанок с огня, разлил варево по мискам.
— Мне тоже налей стакан, — попросил Никита, дуя на ложку с ухой и осторожно пробуя. — Вкуснотища! Умеют в милиции готовить, умеют.
— Ты ж не пьёшь, — удивился Пашка, хмуря рыжие брови. — И нам с дедом за лодку расплатиться надо.
— Деньгами отдадим, думаю, старик не обидится, — деловито сказал Никита и решительно придвинул ёмкость к бутылке. — А мне сегодня можно, есть поводы: в понедельник стукнет двадцать пять и я встречаюсь с Олей. Хочу попрощаться с трезвым прошлым. Наливай, не жалей!
Темень окончательно поглотила местность, и на её фоне, как на фотобумаге в кювете, проявились полумесяц и первые звёзды. Урчали в прибрежных камышах жабы, тоскливо выла какая-то птица, радостно плескалась рыба. В отдалении зажглись окна домов местных жителей.
— А помнишь, как во втором классе читали по ролям рассказ о революции, и, когда дошли в тексте до песни «Смело, товарищи, в ногу!», ты встал и запел? — Пашка снова плеснул в стаканы. Жидкость в бутылке стремительно уменьшалась.
— Ещё бы не помнить. Ты ведь тоже не выдержал и заголосил вместе со мной, — усмехнулся Никита, разделывая варёного окуня, но руки не слушались, и мясо с костями падало под ноги. Он заметно опьянел. — С этого дня и началась наша дружба.
— Обожаю эти марши, призывающие к действию! — подтвердил Пашка. — А вот постные застольные песенки с примесью лука и перегара и романсы эти слащавые ненавижу! За душу не берут, и всё тут! Эх, ну почему я не в начале прошлого века родился? Были же времена, люди, — мечтательно вздохнул Пашка, — великие и настоящие.
— Которые сейчас памятники? А я доволен судьбой, другой не нужно, — отозвался Никита, поморщившись от водки. — Сидим, обозреваем просторы, наслаждаемся тишиной, а впереди — целая жизнь. О чём ещё грезить?
— Не согласен с тобой категорически! — язык Пашки заплетался, он с трудом выговаривал слова. — В подлое время мы живём. Приехали на вызов на прошлой неделе в кабак один на Московском проспекте. Знаешь, туда ещё на «мерседесах», «БМВ» и «Бентли» приезжают поужинать. Оцепили вход. Зашли. В углу стол и пол залиты кровью, в кружках с пивом мозги плавают. Оказалось, один другого за многолетний долг в пару миллионов застрелил, не выдержал. Годами переживал, что дружок деньги не отдаст, крыша и поехала.
Никита скривился, ему не нравились рассказы о милицейских буднях, терпел их из вежливости.
— Приступили к сбору улик, стали допрашивать шокированных гостей. Зашли в отдельный зал, а там тузы с пластмассовыми, одинаковыми, как из магазина кукол, бабами сидят, хлещут вино с водкой и жрут морских гадов как ни в чём не бывало! Спросил, типа, ничего не смущает? Происшествие, как-никак. А те, мол, что случилось? Убийство, говорю. Не поверишь: тётки, тряся искусственными задницами и грудями, ринулись с гоготом посмотреть и сфотографировать труп! Еле оттащили.
Пашка со злостью сплюнул и посмотрел на осоловевшего друга:
— Ты спрашиваешь, для чего мне времена те нужны? Да я бы этих тварей, хапуг, бюрократов, коррупционеров запросто в проходных дворах да подворотнях к стенке бы ставил и спусковой крючок бы без устали жал, жал, жал! — для убедительности он делал жест указательным пальцем.
— Эх ты, Пашка-миллионщик, обиженный на мир неголодных и нерабов! Мне их жалко даже: они в диком стрессе живут, потому что в любую секунду за руку схватить могут, — засмеялся Никита, смахивая миску с остатками ухи на землю. — Но мы существуем с ними в параллели: они не знают про нас, а мы не пересекаемся с ними. Впрочем, плевать! Поехали дадим круг почёта, разгоним скуку и затишье!
Никита, пошатываясь, двинулся к лодке. Пашка тоже вскочил:
— Куда ты, дурак?! Дед запретил после восьми на озеро выходить: непогода идёт, шторм будет!
— Врёт старикан! Я изучил прогноз: небольшой дождь, и то вероятность ниже двадцати процентов, — Никита боролся, чертыхаясь, с тонкой длинной цепью. — Он причал ею обматывает, чтоб барахло не уплыло в открытое море? Бережливый!
Пашка призывал друга протрезветь для начала, но тщетно: Никита, распалённый алкоголем, не сдавался. Он перебрал, его тошнило, но всё-таки распутал цепь, швырнул с лязгом в лодку. Прыгая с причала, он чуть не свалился в воду, но подхватил вовремя подвернувшийся Пашка. Договорились об одном круге. Никита уселся на скамью, пока друг оживлял дряхлый «Ветерок». С четвёртой попытки мотор закашлял, и казанка медленно побрела по волнистой поверхности. Включили фонарь, но жёлтый луч не справлялся с оглушающей чернотой.
Подплыли к середине озера, и Никита неожиданно затянул про смелых товарищей, которые грудью прокладывают дорогу в царство свободы. Друг с энтузиазмом подхватил, перестав следить за местоположением.
— Наше время ещё придёт! Я слышу звуки копыт! Они уже мчатся во весь опор! Прячьтесь, любители стейков рибай, Мальдив и «Бентли»! — вскочил Пашка и на кураже заорал, грозя кулаком темноте, где, по его мнению, скрывался классовый враг.
Они медленно виляли по озеру и вспоминали заученные до дыр песни, а когда горланили «Интернационал», вдруг налетел шквалистый ветер. Он притащил ливень. Волны грызли лодку, как волчьи пасти истекающую кровью косулю. Пашка пытался взять курс на берег, но древнюю шлюпку швыряло и крутило, словно в барабане стиральной машины. Никита судорожно вычерпывал воду, но та прибывала с дождём и протечками так скоро, что энергии хватало лишь на поддержание паритета. Разбушевавшаяся стихия развлекалась с лодкой и была похожа на мальчика в ванной, забавлявшегося игрушечным корабликом. Силы и дух друзей стремительно таяли, и казалось, природа возьмёт своё. Внезапно эпицентр катаклизма начал смещаться, и буря так же стремительно, как и появилась, понеслась дальше в поисках новых жертв. Молодые люди переглянулись: вроде пронесло.
Но судьба подкинула ребятам ещё одно испытание. На одной из последних волн лодку подкинуло и швырнуло в водяную яму. Но это полбеды. Впадина обнажила старую деревянную сваю (или «топляк» по-местному), на которую дряхлая посудина с размаху и рухнула. «Ветерок» не выдержал издевательства и заглох: невидимая сила легко сжала лопасти гребного винта, словно жестяные лепестки розы с кладбищенского венка, нижняя часть двигателя треснула. Дедовские заплатки, которые тот исправно прилаживал к ржавому днищу, вмиг отлетели от удара, дав полную свободу шустрой воде. Уставшая от проклятой жизни и старости, мечтавшая о смерти, казанка решила идти ко дну.
Пашка крикнул другу, чтоб сдёргивал сапоги и куртку. Оба были замечательными пловцами, могли запросто одолеть не один километр. Пашка быстро разоблачился, но Никита, никогда не выходивший в море выпившим, никак не мог справиться с левым сапогом: мешала разбухшая от влаги портянка. Наконец, когда вода почти подобралась к краям лодки, он смог освободиться от обуви. Пашка, убедившись, что у друга всё в порядке, коротко приказал «За борт!» и нырнул первым. Озеро объяло прохладой, но они были привычные. Никита привстал. Дырявое корыто мерно погружалось в пучину. Прыгнул, но получилось не очень. Он почему-то не мог отплыть от тонущей лодки. Дёрнулся в одну сторону, в другую — бесполезно! Что-то держало за ногу. Цепь! Проклятые дедовские оковы обвили ногу. В другой ситуации он бы легко выпутался, но в темноте, за бортом, который тащил его за собой на дно, с натянутой как струна цепью шансов не было.
Пашка звал друга и метался вокруг казанки, процеживая воду руками, подныривая под лодку и надеясь подхватить Никиту. Всё было напрасно. Вскоре он понял, что ещё немного, и силы покинут его, несмотря на то что шторм ушёл далеко. От холодной воды начинало сводить ноги. Вдруг он увидел, как с берега машут фонарём. Словно приняв радиосигнал, он поплыл на спасительный свет.
Когда Пашка, похожий на мокрого воробья, выполз на берег, подбежал растрёпанный, испуганный дед:
— Лодка! Что с лодкой сделали, окаянные? Изверги! Как чувствовал, а?!
Вместо объяснений Пашка, едва стоя на ногах, обратил перекошенное от судорог лицо к деду и что было мочи, долго-долго орал, размахивая руками, как безумный.
Никите Тонкошкуру не довелось узнать, что в понедельник, в день его двадцатипятилетия, Ольга благополучно приземлилась в Дюссельдорфе, а хозяин удилища-мечты из Милуоки скинул половину стоимости.
Стечение обстоятельств, да и только.
Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Мария Иванова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтивана сайте Чтива.
