Разнос | Иван Сотников

Все события являются вымышленными, а совпадения — случайными. Автор не пропагандирует и крайне осуждает саморазрушающий образ жизни.

Запах жареных пельменей вперемешку с бигусом и давно прокисшим пивом. Я склонился над барной стойкой. Народу битком, десять часов вечера. Тёплые тона, дерево, дешёвый и простой стиль. Светильники, имитирующие лампы накаливания. Кто-то блюёт в туалете, не успев доесть фетучини с грибами. Боря работает здесь первый день, я пришёл сюда с Машей, его девушкой, чтобы поддержать.

— Эй ты, бармен! Дай нам два ирландских эля, — залихватски произношу я, поддержав свою реплику нахальным жестом. — Оно здесь самое крепкое.

Маша ехидно улыбается. В чёрном платье и с красными дредами она похожа на аниме-версию Джека Воробья. Я протягиваю Боре свою банковскую карту. Я блефую, ведь денег на самом деле не то чтобы много. Всё спустил на университет.

— И для чего вы его заказываете, не для вкуса ли? — язвит напарник Бори по кличке Пидорок.

Казалось бы, он более опытный бармен, однако видит таких, как мы, впервые. Злые и порочные. Дерзкие и бесстрашные. Почему он не удивляется, что кто-то в туалете блюёт их фетучини, но удивляется нам? Я оставляю в своих размышлениях этот вопрос без ответа и никак не реагирую на его колкую реплику. Боря наливает два тёмных пива, и через две минуты мы ставим на стол пустые стаканы и втроём выходим на улицу.

Ночью стало полегче. Майская жара перестала нас убивать. Мы спускаемся по лестнице, чтобы покурить, и по пути я рассматриваю свои тонкие красные руки. Почему-то меня не отпускает мысль: насколько же легко их переломать пополам. Как сухую ветку. Но эти руки носят сорокакилограммовые мешки восемь часов подряд, обеспечивая тем самым наполнение моего живота тёмным пивом. Как много вещей взаимосвязано. Боря достаёт сигареты, которые я ему сегодня принёс часов шесть назад. Жёлтый Parker & Simpson. Мы никогда не курили такие сигареты. Боря просил жёлтый Camel, в простонародье «самец», но я купил Parker & Simpson. И я не помню, как я их купил.

Дело было утром. Двести грамм водки из гранёного стакана на ход ноги, чтобы раскумариться. На квартире нет зубной пасты, я прополоскал рот водой, положил в рюкзак недопитую полторашку «Охоты Крепкого», в которую предварительно залил немного водки, и отправился провожать друзей на поезд. Мы шли через ослепительное солнце по южному району города, прошли памятник героям-ликвидаторам трагедии на чернобыльской АЭС, переплывали реку, пробирались сквозь засохшие тернии и навалившиеся друг на друга перекати-поле. Поезд забрал друзей, и придавила тоска от одиночества. Хуже неё — нет. Чем веселее тебе было вечером, тем хуже будет утром — это закон сохранения энергии. В похмелье — а каждый день запоя — это по-своему похмелье — ты варишься в одиночестве, как в кипятке. Кожа краснеет и покрывается волдырями. Разверзается зияющая пустота внутри — то место, что предназначалось для любви и тепла. Попробуй снова забить её алкоголем, сигаретами, наркотиками или даже тяжёлой работой и вкусной едой — ничего не изменится. Ещё немного — и придёт боль. Тысячи швейных игл в самый центр груди. Я достал из рюкзака свой коктейль и отправился к Маше на смену.

Маша продаёт страпоны в магазине. Зачем? Маша продаёт страпоны потому, что это её работа, она зарабатывает деньги. Зачем их покупают? Супружеская пара хочет достичь новых вершин в сфере телесных наслаждений. Одинокая женщина решает скрасить свои вечера. Прыщавый программист верит, что излечит свой простатит. Мы обсуждали это с Машей, пока пили жижу из пластиковой полторашки во время её перекура. Укромный уголок возле секс-шопа, словно предназначенный для нас, для «Охоты Крепкого», перемешанного с водкой. Я отчётливо помню, как закурил сигарету и получил сообщение Бори: «купи мне жёлтый самец». Я достал свои сигареты, закурил, и с этого момента начался туман.

Мне грезилось, что я рыжий кот, который бегает среди зелёных кустов и красных маков. Я пытаюсь поймать мышку, я сильное и крепкое животное, хищник, вершина пищевой цепи. Никто меня не съест — ни собаки, ни люди, ни жирафы и слоны. Мышка юркнула в дальние заросли, и мы вышли к реке. Я схватил её когтями. Начался писк. Я откусил ей задние лапы, чтобы она не смогла далеко убежать, и отпустил. Она верещала и плакала, уползая от меня на двух передних, отползла на метр, я сделал прыжок и снова схватил. Вкус крови. Это то, чего так не хватает. Он слаще сахара, крепче водки, нежнее женских объятий.

И вот, сигарета Parker & Simpson в моей руке, на улице ночь, и я сижу под фонарём.

Я хитро посмотрел на своих соупотребителей. Они синхронно затягиваются дымом и целуются. Боря — настоящий русский богатырь, крепкий, пышущий здоровьем, как дракон — огнём. Он создан для пьянства, для тяжёлой физической работы, он мог бы ликвидировать трагедии не хуже, чем ребята с памятников. Но он не может ликвидировать запах своих старых кед.

Они синхронно затягиваются дымом и целуются. Может появиться вопрос. Если я борюсь со своей зияющей дырой, то с чем борются они? Они синхронно затягиваются дымом и целуются! А я сижу под фонарём. Если их не гложет одиночество, зачем тогда пить со мной эти гремучие коктейли и ходить в разносы?

Разнос — это отдельная философия. Дерись со своим телом, в том числе и мозгом, как с самым страшным врагом своей жизни. Бей свою обезьяну, бей до тех пор, пока она не вырвется наружу, пока не будет покупать сигареты Parker & Simpson. Прокути все деньги, употребляй всё, до чего можешь дотянуться, а потом страдай в отходняке и иди на ненавистную работу, чтобы снова бить обезьяну. Кури. Пей. Веселись. Дерись. Играйся, плескайся под струёй, играйся с критическими и экстатическими состояниями затем, чтобы объявить протест всему окружающему миру. Я вспоминаю свои грёзы о крови. Это — проблеск слабости. Я отказываюсь соглашаться с кровью, болью, я не принимаю законы этого мира и хочу прожить жизнь как можно более неправильно, назло всем, всем тем, кто пьёт пиво ради вкуса, кто счастлив и спокоен, кто исполнен любви и тепла, потому что я — нет. И они тоже. Несмотря на то, что синхронно затягиваются дымом и целуются.

— Бля-я, ещё пять часов работы! — Боря бычкует сигарету и садится рядом со мной.

Я вырываюсь из размышлений и понимаю, что прослушал его реплику, после чего за пару секунд пытаюсь придумать, что же он мог сказать.

— Съеби со смены и давай с нами.

— Не могу!

— Да это хуйня! На шабашках больше денег и меньше времени на работу.

— Да через неделю мне начнёт капать процент с выручки и будет нормально.

— Ты раб! — Я вскакиваю и начинаю ходить вокруг него. — Ты продал себя в рабство! График — это рабство, — я декламирую слоганы на всю улицу.

— Да завали ебало, щас пизды тебе дам!

Я захотел ответить что-нибудь язвительное, но Маша перебила ход размышлений.

— Ладно, короче, я пошла домой. Может, Карину подтяну и пойдём тогда к Дане на хату.

— Я с тобой! — стремительно ответил я, ни секунды не думая после того, как услышал имя Карина.

Последнее время я живу на квартире, втихую доставшейся мне от друга, уехавшего на поезде. Или на трамвае. Ну, как последнее время — столько, что я ещё не запарился насчёт покупки зубной пасты. Раньше там обитала его бабушка, но её из-за болезни забрали на основную квартиру, а эта осталась бесхозной. Отец семейства планирует её сдавать. Но пока что там обитает некий вредитель по имени Даня.

Маша живёт на квартире с Кариной. Она старше нас на несколько лет, тоже работает в секс-шопе и, в общем-то, как говорят, ведёт похожий на наш образ жизни. Её парень сейчас на фронте, и я слышал, что он разрешил ей изменять.

— Хорошо, я тогда напишу ей щас, что ты будешь, и пойдём.

— Всё, пиздуйте! — иронично воскликнул Боря и отправился обратно на работу.

Я почувствовал, как пиво слегка растворилось в моём желудке и на сердце появилась маленькая приятная гиря волнения. Кажется, любовь и тепло — то, что мне сейчас и нужно, а не ещё одно крепкое пиво в баре. Год без отношений — и я стал похож на дрожащую собаку, которая шугается, когда её гладят, потому что вспоминает, как предыдущие хозяева били её палками.

Дорога до дома Карины усеяна пластиковыми бутылками с накрученной на горлышко фольгой, пожелтевшими лампочками, пивными банками и всем таким, что можно встретить среди кустов, если смотреть внимательно. Собственно, кот бы увидел там ещё и мышей. Маша обещала, что идти где-то полчаса, но ощущение, что проходят третьи сутки и наша цель невероятно важна, словно мы несём Кольцо Всевластия на Роковую гору. Правда, Маша не знает о важности нашей миссии, но, я думаю, догадывается. Мордор сужается перед нами, и одинаковые бетонные дома давят своим присутствием, как Всевидящее Око.

— Карина говорит, что у её парня член очень чувствительный, — Маша нарушает неловкую паузу, длившуюся вечность.

— В плане?

— Ну, он попросил, мол, если вернусь, будь готова снять пирсинг с языка.

— А-а-а…

— Ну, вообще она классная, очень разрывная, несмотря на возраст. Я думаю, что классно оторвёмся.

— Это да...

Вообще, я нисколько не удивился этому факту, потому что вспомнил, что именно это мне вчера и рассказывала Карина. Кажется, они заходили ненадолго в три утра, но в пять я отрубился и пропустил, как Карина стегала всех своей забранной из магазина плёткой. Пазл складывается: если её парень на фронте, тогда зачем она забирает из магазина плётку?

Я опять ушёл внутрь себя. Мне грезилось, как я обнимаю колени Карины, рассматриваю её татуировки на ногах, щупаю пирсинг на языке, а она стегает меня своей новенькой плёткой.

Карина — это девушка мечты. Придя в три утра, она спасла нас всех. Именно она прочистила заблёванную раковину, вместе со мной выходила моего друга, которому поплохело, рассказала все подробности своей жизни и созналась во всех эпизодах, и всё, кажется, буквально за полчаса.

— Осторожно!

Я слышу голос Маши и возвращаюсь в реальность. Я застрял ногой в канализационной решётке. Ничего. Я вытащил ногу из кроссовки, затем — саму кроссовку, и мы пошли дальше.

— Всё, пришли! — Маша открывает дверь, и мы заходим в подъезд.

Скрипучий лифт. Лестничная клетка. Мандраж усиливается. Я смотрю на свои красные руки. Кажется, недавно я побрил предплечья, чтобы с них было удобней стирать грязь на шабашках. Но побрил неаккуратно, и кое-где торчат клоки светлых волос. Маша подходит к двери и стучит. Проходит минута, две, пять, десять, несколько зим и целая эпоха. Карина открывает дверь, и я вижу её тёмное каре и светло-голубой топик.

— Привет! — я здороваюсь, приправляя слово доброжелательным жестом, и пропускаю Машу вперёд.

— Привет… — Карина пропускает Машу в квартиру и закрывает дверь.

Я слышу два поворота ключа, после чего сажусь на холодный пол, обнимаю свои колени и опираюсь спиной на дверь. Через какое-то время целую пол от мощного толчка в спину. Из квартиры выходит Маша, дверь снова закрывается.

— Короче, ей там чё-то плохо стало, она не захотела тебя впускать. Иди тогда обратно на квартиру, я вернусь за Борей, и мы вместе придём.

— Ладно, я понял, хорошо.

Маша строит рожицу, показывая, мол, неприятно получилось, и возвращается в квартиру. И вот я опять один. До конца смены Бори минимум ещё часа четыре, и я один, опять один. И боль нарастает, от неё никак не избавиться, никуда не деться. Я пробую позвонить бывшей, но она не берёт трубку. Друзья тоже наверняка уже спят. Что теперь делать?

Я телепортируюсь на квартиру бабушки моего друга. Ещё минимум три с половиной часа. И это им ещё дойти надо. Сколько мне ещё страдать в этом бренном мире? Я осматриваю квартиру. Когда-то здесь жила милая бабушка, но после нас больше складывается ощущение, что здесь жил Чарльз Буковски. Несколько старых раскладывающихся тахт без постельного белья, бутылки, горы мусора, но и старинный советский сервант, уставленный календарями с изображениями котят с 1994 до 2005 года, а также рамочки с фотографиями детей и внуков. И здесь на меня нахлынула меланхолия. Какое я имею право осквернять эту милую чужую светлую память? Опять взяла слабость и пропал гонор. Я беру с витража фотографию, где мой друг сидит за школьной партой. Он улыбается, на нём белая рубашка и аккуратненькая жилетка. Разве хотела бы его бабушка видеть, как он же заблёвывает раковину, а затем какой-то мерзавец и какая-то потаскуха пытаются привести его в чувство? Боль начинает усиливаться не только вглубь, но и вширь.

Я закидываюсь бабушкиным димедролом, запив его водкой, и разваливаюсь на диване. Возможно, меня разбудят пришедшие Боря с Машей, вольют в меня ещё пару литров выпивки, а затем и сами уснут. Возможно, мне приснится сон. Может быть, я отойду завтра и послезавтра пойду на шабашку. Возможно, я протяну ноги. Но это ничего не изменит. Сколь бы смелыми или глупыми ни были наши решения. Ничего не изменится, пока не изменится мир. Слюна течёт по моей щеке, и мысли эти заставляют тьму окутать мой взор.

Редактор: Глеб Кашеваров

Корректор: Александра Крученкова

Другая художественная литература: chtivo.spb.ru