С. Ю. КИСЕЛЁВ — РАЗМЫШЛЕНИЯ НЕЙРОПСИХОЛОГА О РУССКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ ШКОЛЕ

Летом мы публиковали новость о масштабном исследовании, проведённом в рамках совместного проекта Русской Классической Школы и Уральского Федерального университета.

Темой исследования было влияние образовательной среды РКШ на развитие когнитивных функций и мозга в младшем школьном возрасте. Руководил проектом кандидат психологических наук, доцент кафедры клинической психологии и психофизиологии УрФУ, заведующий лабораторией мозга и нейрокогнитивного развития С. Ю. Киселёв.

Сегодня мы публикуем размышления Сергея Юрьевича о ценности Русской Классической Школы не с научной точки зрения, а через призму экзистенциальных вопросов.

***

В течение нескольких лет я руководил проектом, цель которого — понять, как образовательная среда РКШ влияет на развитие психики и мозга младших школьников. Я не буду сейчас говорить о цифрах, графиках и статистике — четыре года работы уже обернулись отчётами, публикацией на сайте РКШ и рукописью, отправленной в «Российский психологический журнал». Сегодня мне важнее другое: человеческая встреча, то самое «здесь и сейчас», в котором содержится больше, чем в любом отчёте.

Когда я впервые попал в РКШ, меня настигло знакомое чувство. Его корни — в моём детстве. Я пошёл в школу поздно по нынешним меркам, почти в восемь лет, не умел ни читать, ни писать и довольно быстро примерил на себя роль «неуспевающего» ученика. Я отчётливо помню один эпизод. Нас с другим мальчиком вызвали к доске и дали карточки с коротким текстом. Он прочитал легко, а я — не смог. Боль, обида и стыд захлестнули меня в тот же миг. Стыд тогда стал моим постоянным спутником: быть вызванным к доске и не суметь прочесть — это не просто ошибка, это переживание собственной несостоятельности перед лицом Другого.

Перелом случился после переезда в Свердловск. В новой школе моим классным руководителем была молодая учительница Людмила Ивановна. Она сделала то, что можно назвать «преднамеренной инсталляцией надежды»: поставила мне первую пятёрку — ту, которую я, возможно, и не заслуживал.

Сегодня я понимаю: это была сознательная интервенция. Она выбрала увидеть во мне возможность, а не дефицит. Этот акт признания — не методический приём, а человеческий риск и ответственность. Именно он запустил во мне движение к миру и к самому себе.

С тех пор моя профессиональная жизнь — попытки понять, что помогает, что развивает, что создаёт условия для роста и благополучия детей. В терапии мы говорим о факторах исцеления: принадлежность, принятие, встреча с собой через Другого, надежда. В школе язык другой, но процессы те же. РКШ напомнила мне об этом с неожиданной ясностью.

Разные города, разные площадки, разные здания — от просторной гимназии Святителя Василия Великого в Москве до почти «кулуарного» семейного клуба «Оксия» в Санкт-Петербурге — а атмосфера одна и та же: педагог выбирает быть присутствующим. Он не прячет взгляд за программой, он остаётся в контакте. В этих школах я снова ощутил ту самую точку опоры, которую когда-то дала мне Людмила Ивановна: ребёнка видят. Его не сводят к «успеваемости», не растворяют в методике, а встречают — с его страхами, упрямством, неумением и возможностью.

Наука вправе спросить: «Где доказательства?» И у меня они есть: наш проект показал благоприятные эффекты среды РКШ на развитие способностей и — вероятно — на созревание мозговых систем.

1 of 3

Но есть данные другого порядка, их не свести к цифрам и не поместить в таблицы. Это едва заметная перемена в позе ребёнка, когда он понимает, что с ним разговаривают всерьёз; когда его слышат, а не делают вид; когда беседуют, а не просто расспрашивают. Это снижение тревоги перед задачей, которая вчера казалась невыносимой и вводила в ступор. Это чувство причастности, которое в терапии называется «когезией группы», а в школе — «классом, где меня ждут».

Я часто думаю о свободе и ответственности — о тех самых экзистенциальных «данностях», что сопровождают нас с первого школьного звонка. Ребёнок свободен пробовать и ошибаться лишь там, где взрослый берёт на себя ответственность выдержать его неуспех, не обесценить, не отвернуться. Атмосфера Русской Классической Школы — это не только «добротность традиции» и не просто «строгость программы» сами по себе; это пространство, где ошибка не лишает достоинства, а успех не становится идолом. Пространство, где педагог осмеливается быть Человеком рядом с Человеком.

Если задать прямой вопрос: «В чём главная ценность РКШ?», я отвечу так: в смелости учителя быть для ребёнка тем, кем когда-то была для меня Людмила Ивановна — человеком, который видит возможность и даёт надежду. На языке науки это звучит скромно: «поддерживающая среда». На языке жизни — надежда.

Я выхожу из школ РКШ с тихой уверенностью. Да, у нас есть результаты, статьи и планы. Но важнее то, что в этих стенах продолжается древний человеческий труд — учиться встречаться. И всякий раз, когда это удаётся, будущее школы действительно становится лучше.