И. И. ПОЛОСИН — К. Д. УШИНСКИЙ. ЕГО ДЕТСТВО, ОТРОЧЕСТВО И ЮНОСТЬ

Дмитрий Григорьевич Ушинский-отец, из дворян Черниговской губернии, офицер, участник войны 1812 г., владелец 100 десятин земли и 30 душ крепостных крестьян, выйдя в отставку, поселился на своём хуторе Богданке, неподалёку от уездного городка Новгород-Северского. Двести домиков местных дворян, купцов и ремесленников, скрываясь в садах и прибрежных балках реки Десны, живописно раскинулись по её правому берегу.

Далеко протянулась замечательная степь Северной Украины. В городе живы были ещё следы далёкой боевой его старины: валы и рвы, остатки крепостных стен. Славная, героическая история города, видавшего самозванца, помнившего шведов Карла XII, настороженно следившего за разгромом Наполеона, передавалась из уст в уста. Веками вспоминали местные люди, как Басманов отстаивал город от польских панов.

Детство

19 февраля 1824 г. (по справке Московского университета — в 1823 г.) родился Константин Дмитриевич Ушинский. Примерно тогда же 14-летний Пирогов, в будущем автор «Вопросов жизни», сдал вступительный экзамен в университет. Родился Ушинский в Туле, но всё своё детство и отрочество провёл на отцовском хуторе Богданке.

И детские и отроческие годы великого педагога прошли без тревог, без волнений, без лишений. Хутор жил не роскошной, не богатой, но достаточной жизнью. 12 крестьянских дворов хорошо кормили, обували, одевали Ушинских. Правда, позже, когда Ушинский-отец чаще оставлял хутор для служебных и личных поездок, когда крепостному хозяйству всё труднее и труднее было сводить концы с концами, бюджет Ушинских терпел всякие испытания. Будущему великому русскому учёному пришлось на собственном опыте узнать, что значит ветхое пальтишко на плечах, когда надо бежать четыре версты от хутора до гимназии по берегу реки навстречу холодному ветру.

Однако лишения пришли потом, в 30-е годы. Детство Ушинского — 20-е годы XIX в. — было безоблачным, золотым. Любимая и любящая семья, умелая, заботливая рука и внимательный чуткий глаз ... матери-педагога сделали своё дело. На всю жизнь мальчик Ушинский сумел сохранить замечательные воспоминания о детстве.

Позже воспоминания эти легли как основа в теорию педагогики Ушинского. Как известно, он отводил семье и матери большое, почётное место в деле воспитания и первоначального обучения детей.

Семья и прежде всего мать воспитали в мальчике — также на всю жизнь —глубокое религиозное чувство. Ушинский не скрывал его. Более того, он сообщал ему огромную воспитательную силу, чем ограничивал свои позиции как теоретика русской педагогики.

Отрочество

Ушинскому не было ещё 12 лет, когда умерла его мать. Отец женился вторично. Его вторая жена, Гербель, мачеха Кости, была сестрой генерала Гербеля, начальника Шостенского порохового завода. Биографы Ушинского утверждают, что и мачеха сумела обеспечить пасынку прежнюю привольную и счастливую жизнь. <...>

Вскоре после смерти матери мальчика отдали в гимназию. Он так был подготовлен по всем предметам школьной программы, что без труда сдал экзамен в 3-й класс. <...>

Как ни трудна была ежедневная дорога мальчика в школу, отстоявшую от хутора Ушинских почти на четыре километра, Ушинский с удовольствием вспоминал об этой дороге.

Он так любил свой дом, свой хутор, что даже мысль о возможности оказаться где-то вне дома его пугала в детстве. Лет пять он учился в школе, в местной Новгород-Северской гимназии. Гимназия располагалась по другую сторону города. Её длинное, низенькое, ветхое, почерневшее от времени здание глядело хмуро, неприветливо и резко отличалось от белоснежных домиков хутора Богданки. Подгнившие полы, порванные обои, изъеденные червями рамы старинных портретов екатерининских времён сообщали школе неуютный вид. В школе было до 400 учеников, приехавших учиться из 2–3 соседних губерний. В классах тесно и душно. Тощие учебники, плохие педагоги, воспитания —никакого. Правда, розги пускались в ход только для малышей в «первейшем», то есть приготовительном классе. Но зато удары линейкой по рукам (так называемое «пали», то есть палки), стояние на коленях, карцер, вернее, ночёвка в избе сторожа, практиковались очень часто.

Как-то однажды провинился и Ушинский, его оставили на воскресенье в школе. Он очень тяжело переживал это наказание. Его впечатлительность и чуткость были поразительны. Мальчик плакал, рвался прочь из школы. Мальчик рыдал навзрыд. «Варвар-учитель не сжалился». Мальчик затих. Учитель заиграл на флейте, а во дворе вдруг завыла собака. Учитель смеялся. Играл. А собака выла. Мальчик пережил страшный приступ «подрывающей тоски». Если бы мать была жива, она пришла бы в школу... Утром в понедельник мальчик убежал домой. Вздохнув родным воздухом у себя на хуторе, он побежал обратно в школу: надо было поспеть к урокам. Восемь вёрст расстояния от школы до хутора и обратно не остановили его.

За что же полюбил Ушинский-мальчик свою неуютную и суровую школу? Почему сохранил он о ней такие хорошие воспоминания?

Директор гимназии Илья Фёдорович Тимковский, филолог-латинист и историк, сумел привить ему глубокие «искренние учёные стремления» без расчёта на какие-либо материальные их последствия. Речи Цицерона, история Тацита, оды Горация, великолепные стихи Вергилия, а рядом Библия и молитва Ефрема Сирина — всё сливалось в сознании мальчика в какое-то своеобразное единство. «Святыню отчизны, благоговейное уважение к науке», почтительный страх при слове «университет» — вот что вынес Ушинский из уроков латиниста и историка Тимковского.

Гимназические годы Ушинского взрастили в нём ещё одну черту, то, что он сам позже называл «чувствующим взглядом на природу». Известно, как высоко оценивал Ушинский — наш великий русский педагог — воспитательное значение природы. Мальчиком 12–16 лет он ощущал природу, мягкую природу Северной Украины, Черниговщины с исключительной силой. Восемь вёрст до школы и обратно пробегали незаметно. Разве только зимой, по вьюжной погоде, Костя бежал в школу или из школы домой. Обычно он брёл по дороге медленно, наслаждаясь природой.

«Розовая весна и золотистая осень разве не были нашими воспитателями?» Дорога шла по берегу реки Десны. «Боже мой! — восклицает 30-летний Ушинский, вспоминая детство, — сколько перемечталось на этом прекрасном берегу, на этих кручах, нависших над рекою».

Мальчик зорко следил за жизнью природы. Наступает весна... Вот уже подтаял снег у крыльца, чернеет лёд на реке, у берега появилась полынья, а на завтра — другая, третья; ширятся полыньи; растут, множатся проталины в саду. Вот и грачи прилетели. «Вот и вишни брызнули молоком цветов, зарозовели яблони, каштан поднял и распустил свои красивые султаны». И видит, своими глазами видит читатель воспоминаний Ушинского-педагога, как с детских его лет стихийно копился замечательный материал для «Детского мира» и «Родного слова».

«Зовите меня варваром в педагогике, но я вынес из впечатлений моей жизни глубокое убеждение, что прекрасный ландшафт имеет такое огромное воспитательное влияние на развитие молодой души, с которым трудно соперничать влиянию педагога».

В голове мальчика бессознательно и беззаботно роились и зарождались всё новые и новые мысли, стремления, чувства. Мальчик возвращался домой «в упоительном тумане».

Говоря о ландшафте, Ушинский имеет в виду не только географию местности, но и её историко-географический облик, следы воздействия людей на природу. Ещё мальчиком он по-своему изучал валы и рвы старинной стройки, остатки старых боевых укреплений города.

Ещё мальчиком на живописных берегах, оврагах и балках реки Десны он воображал себе то польских панов — отряды Лжедмитрия I, то шведские полки Карла XII, то даже армии Наполеона. Он сам создавал фантастические истории, героем которых он же и являлся. Мальчиком в своём воображении он воевал и с поляками, и со шведами, и с французами. Он отстаивал родные рубежи от врагов, он оборонял родной город, родину-мать. Всегда один, мальчик Костя полюбил уединение, полюбил свои собственные истории, свою мечту.

Приходя домой, он питал её печатным текстом книг из библиотеки отца. Он вспоминал о библиотеке позже вскользь и как бы между прочим. Но ведь именно там, на хуторе Богданка, в библиотеке отца (1836–1840) 13–16-летний Ушинский воспитывал в себе этот своеобразный культ книги, культ чтения. Повести, романы, путешествия — он читал всё, что находил в библиотеке. Так римская литература, литература русская и западноевропейская (художественная, историческая и географическая), историческая география, замечательные ландшафты Черниговщины и местный украинский фольклор воспитывали и обучали Ушинского-отрока.

Юность

В 1840 г. Ушинский закончил обучение в гимназии. Ему было тогда 16 лет.

Отец его только что занял должность уездного судьи. Неясное стремление юноши «в университет!» получило чёткое, но несколько неожиданное оформление: отец направил сына на юридический факультет Московского университета. Ушинский-сын менее всего был склонен к юриспруденции в собственном смысле слова. Но именно на юридическом факультете преподавалась тогда философия. К ней-то и потянулся Ушинский-студент. Через философию и психологию Ушинский подошёл к педагогике.

Из маленького уютного, приветливого дворянского гнезда, каким был хутор Богданка, Ушинский попал в огромную, непривычно шумную Москву. Как встретила его столица? Что увидел в ней наш юный провинциал? Что нового услышал он? Как вошёл он в её жизнь? Чем и как жила Москва? Как росла она, завершая седьмую сотню лет своей славной истории? Как вместе с Москвой 40-х годов рос Ушинский?

В Москве 1840 г. было 350000 жителей. Юношу, привыкшего к уединению, московская улица буквально оглушила: телеги, дрожки, брички, тарантасы, дилижансы — всё тарахтело, стучало, гремело. То там, то здесь виднелись дворянские кареты. Но как они полиняли, как постарели, обветшали... Какая жалкая выцветшая ливрея в гербах трясётся на безрессорных запятках! Последние дни доживали уютные дворянские домики 40-х годов, прячась в тенистых садах где-то на Остоженке, в Хамовниках, в переулках Пречистенки, на Сивцевом Вражке. Ещё звучала в них изящная французская речь, ещё читали юные девушки-дворянки Марлинского и «Ледяной дом», и «Юрия Милославского», и «Никласа Медвежья лапа». Но всё чаще и чаще в их руках появлялись книжечки Пушкина и Лермонтова. Ещё съезжались дворянские семьи зимой на балы в Благородное собрание, а летом на вечера, на лотереи, на маскарады и иллюминации в огромный «вокзал» Петровского парка. Но безвозвратно погибали «дворянские гнёзда»...

В годы, когда Ушинский кончал гимназию и учился в университете (1838–1845), паровые двигатели на производстве — «слепые движители», как их называли журналисты, — были ещё модной новинкой. Но именно они и возвещали технический переворот в русском народном хозяйстве. Именно они превращали крепостную дворянскую мануфактуру в капиталистическую фабрику с вольнонаёмным трудом и машиной; на фабрике распоряжался её новый хозяин — купец-предприниматель. Профессор-историк Погодин в статье 1841 г. «Пётр I» писал:

«Можем ли мы теперь отказаться от употребления машин, от употребления паров, железных дорог? Не можем даже потому только, что живём в Европе. Не можем — пары принесутся сами и повезут нас по Волге, по Днепру, по Чёрному морю, будут ткать нам сукно, тянуть бумагу; железные дороги придут сами и лягут по нашим гатям, как прежде пришли и грянули пушки. Если австрийцы будут поспевать из Вены до Варшавы в день, то как же нам ехать туда неделю?»

В России появлялись первые железные дороги. Появлялись машины на производстве. Росло капиталистическое хозяйство. Рос капиталистический рынок. Вместе с ними росла русская нация. Росла русская национальная культура. Пушкин, Гоголь, Лермонтов в литературе; Щепкин — «на театре»; Глинка и Даргомыжский — в музыке; Иванов — в живописи; Белинский — в литературной критике; Лобачевский, Струве, Зинин, Пирогов — в науке создавали русскую национальную культуру. Дворянские особнячки с колоннадой и треугольным фронтоном в стиле ампир уступали своё место безликим, бесформенным двухэтажным каменным кубикам купцов-предпринимателей. По праздникам новые люди — купцы, фабриканты, заводчики с жёнами, сыновьями, дочерьми смотрели в театре «Коварство и любовь» Шиллера, его же «Разбойников», смотрели «Скопина-Шуйского» Полевого, слушали «Аскольдову могилу» Верстовского. Всех увлекал комик Живокини. Михаил Семёнович Щепкин, вчерашний крепостной, неподражаемый Фамусов и городничий, создавал новый русский национальный театр. Щепкин искал «правду на сцене».

Сороковые годы — блестящее время в литературе, науке, искусстве. Это «самое блестящее время литературной Москвы» (Б. Н. Чичерин). <...> Из заграничных командировок в Московский университет возвращались профессора-западники, профессора-патриоты. В 1839 г. начал свою педагогическую деятельность профессор Тимофей Николаевич Грановский. Он читал всеобщую историю филологам и юристам. Читал замечательно, как должен это делать профессор-исследователь, профессор-гражданин. Ушинский внимательно слушал его, многое взял от его манеры мысли и изложения, всегда эмоционально насыщенного, образного, художественно-яркого, выразительного.

Пётр Григорьевич Редкин, в годы студенчества учившийся в Московском университете «российскому законоискусству» (1826), то есть кустарному изделью мало подготовленных юристов-практиков, в качестве профессора читал (с 1831 г.) курс «Энциклопедии законоведения». Это был первый в русской университетской практике курс философии права и государства. <…>

Московские студенты … с глубоким интересом слушали его курс. Они ценили в нём остроту мысли, «проницание человеческое», как говорил Ушинский. Они звали его «великим учителем», «искателем истины». В 1841 г. появился первый том «Юридических записок», изданных под редакцией П. Г. Редкина. Замечательно звучал ... эпиграф издания: «Всё минется, одна правда останется».

Том был отпечатан в университетской типографии и насчитывал около 500 страниц. При кажущейся пестроте состава сборник был пронизан одной идеей; эпиграф взят неслучайно. Статьи сборника, казалось, предназначенные для узкого круга специалистов (Калачов писал о Судебнике, Данилович — о литовских статутах, кандидат Кавелин — «О теориях владения» и т. д.), были объединены одной идеей — идеей развитая права. Сборник ставил перед собой задачу «проглянуть в будущее» и решить вопрос о справедливости и разумности права.

Ушинский-студент (1840–1844)

Представьте себе 17-летнего Ушинского за чтением первого тома «Юридических записок» Редкина. Тогда же наш юный герой читал первый номер журнала Погодина «Московитянин». Кроме статьи Редкина о Гегеле, он нашёл там статью профессора литературы Шевырёва «Взгляд русского на образование Европы». Автор доказывал, что Запад болен, что невозможно и ненужно прививать идеи Запада самобытному русскому уму и русскому сердцу. Ушинский читал новую повесть Лермонтова «Герой нашего времени» (1840), его же «Отчизну» (1841): «Люблю отчизну я, но странною любовью». Читал замечательные историко-критические обзоры Белинского, читал и Герцена «Записки одного молодого человека» (1840).

Ушинский-юноша, с нежной изящной душой, болезненно-самолюбивый, беспощадно-строгий к себе, присматривался, приглядывался, изучал своих товарищей и учителей; привыкший к уединению и мечтательности, он накопил огромный напряжённый поток мыслей. Пылкий и страстный, он редко удерживался на позициях наблюдателя. Человек общительный, Ушинский быстро завязывал знакомства, беседы, споры... Ушинский имел что сказать. Ушинский обо всём имел своё мнение. Незнающим его он мог казаться даже высокомерным, выскочкой. Самого себя Ушинский бичевал за это. Напрасно — он не страдал этим пороком. Но, сказать правду, Ушинский, конечно, знал, что он на голову выше студенческого коллектива. На приёмных экзаменах в Московский университет можно было почувствовать печальные результаты плохой работы дворянской семьи и школы. По успехам и общему развитию выделялись на курсе лишь ученики московских гимназий и дворянского института. Но и среди них многие не имели «правильного периода в русском языке». Да и где узнать им было родной язык?! Они перенимали его в лакейской. Французский язык в каком-то странном «нижегородском» варианте всё ещё звучал и в армейской казарме, и в табачной лавчонке; квартальный надзиратель, скромный чиновник, московский студент — все ещё считали своим долгом говорить «по-французски». Ломоносов, Пушкин, Грибоедов, «арзамасцы», а за ними и славянофилы и западники справедливо требовали большего уважения к великому русскому языку. К. Д. Ушинский, смело можно сказать, возглавил в 50–60-х годах борьбу за честь и достоинство родного слова.

Студенты не умели размышлять: руководство по логике зубрили наизусть за две недели до экзамена. «Правописание ещё не приросло к перу». Не было знания замечательных произведений родной литературы. «Ну как бы, кажется, русскому юноше не знать наизусть биографию Ломоносова», — негодовал Шевырёв, рассказывая о приёмных экзаменах в Московский университет. Юный Ушинский, конечно, знал и русский язык, и русскую литературу, и логику, знал и биографию Ломоносова.

Страстное, недремлющее внимание — вот отношение Ушинского к Москве, к литературе, к театру, к искусству, к философии, к Московскому университету.

Готовность к любой жертве ради блага народа, родины — вот основная политическая позиция юного патриота. «Отказавшись совершенно от самого себя — работаем для потомства». «Приготовлять умы! Рассеивать идеи! Вот наше назначение. Рано ещё действовать! Пробудим требования, укажем разумную цель, откроем средства, расшевелим энергию — дела появятся сами».

Ушинский не революционер: «Тихо, покорно будем нести гнёт, от которого избавим наших потомков. Предупредим бедствия перелома». Ушинский страстно верил в силу науки, в силу просвещения. Юноша мечтал об исторических работах. Он мечтает «написать историю так, как я её понимаю». Ему было 19 лет, когда эта мысль была готова стать жизненным решением (1843).

Но он отказался от неё. Другая идея всецело овладела им: надо просветить неграмотные народные массы, дать народу элементарную грамотность. Просветить народ значит «перестроить жизнь, значит спасти родину». Так в юном студенте рождался великий русский педагог. Вспомним, что его учитель Редкин тогда же, в 1843 г., основал Санкт-Петербургское педагогическое общество.

До наших дней сохранился дневник Ушинского, молодого человека 20 лет, студента 5-го курса. Мы знаем, как жил, как мыслил и как рос этот замечательный юноша.

Студент 5-го курса (1844–1845)

14 ноября 1844 г. Ушинский составил твёрдое расписание рабочего дня: подготовка к экзамену — 4 часа, чтение для ума — 4 часа, чтение по университетской программе — 8 часов, на заработок («уроки») — 3 часа. На сон, еду и отдых — 5 часов. Из этих 5 часов часть отводилась на занятия искусством, на прогулки, «немного эстетики». Ушинский воспитывал свою волю, страстям не давал своеволия, иначе беда — разрушится стройное внутреннее государство. Но как-то однажды (это было 16 ноября) он заглянул глубоко в свою напряжённо-страстную душу: его охватила нездешняя сила «укрепляющего жара». Юноша не мог сидеть дома. Он поспешил скорее на воздух... «Какая-то полнота, гибкость, самонаслаждение во всём теле. Теперь я чувствую сладость бытия». То же пережил он ещё раз, 3 декабря 1844 года.

Но беда, если бездействует воля. «В чём упрекают наш век?» — спрашивает себя 20-летний философ. «Всё молчит. Повсюду непреодолимая скука» — паралич воли, по Ушинскому. А между тем повсюду и всё требует деятельности.

Эта замечательная антитеза: «скука» — «деятельность», однажды данная Ломоносовым, позже с исключительным мастерством будет развёрнута Ушинским в его психологическом трактате «Человек как предмет воспитания». Надо найти верную идею прекрасного в жизни. Отечество — вот подлинно немеркнущее золото.

Эгоизм чувств движет человечеством. Эгоизм ума — любовь ума к уму — вот закон нерушимый, вечный, истинный. Ум — плебей. Он не нуждается ни в чём. Он топчет чувства, их не замечая. «Везде увидим торжество плебея — ума, везде услышим стоны погибающей аристократии — чувства».

Как работал ум Ушинского, можно установить по его студенческому дневнику. С 25 августа 1844 г., когда после каникул он вернулся из дому в Москву, до 8 декабря Ушинский успел прочитать шесть томов Савиньи, четыре тома Эйххома, два тома «Истории философии» Гегеля, один том Огюстена Тьерри, один том Гизо, «ещё 2 тома», «ещё 4 брошюры» и ещё один том. А всего за 100 дней, таких очаровательных (августовских, сентябрьских), какими они бывают в Москве, Ушинский прочитал... 19 томов! Мы знаем метод его самостоятельной работы. Конспекты, выписки (цитаты), критические замечания и глубокое творческое раздумье — непременные элементы чтения. Наблюдения за собою Ушинский не прекращал ни на минуту. Он работал много и настойчиво. Он обращал на себя внимание профессоров. Отсюда — запись в дневнике: «Трепещу, чтобы меня не сочли за человека, чего-нибудь ищущего» (для себя лично, разумеется. — И. И.).

Между тем наступили Святки. «Великобритания» — студенческий трактир напротив университета — и до Святок гостеприимно распахивал перед студентами свои двери. На Святках студенты шумно веселились, рядились, дружно пировали... 20 января 1845 г. Ушинский подводил итоги. «Что я сделал? Такую кучу мерзостей, что, о Боже, пошли мне забвение». «Дух мой заснул». «И вот я опять — мелочен, тщеславен, брюзглив, зол, нерешителен, труслив, лжив, тороплив, легкомыслен, ленив, сластолюбив. По-прежнему несчастен без страданий, по-прежнему ничтожен, по-прежнему игрушка минутных, самых пустых случайностей». Ушинский уже в студенческие годы стремился тонко, психологически наблюдать.

Но можно не сомневаться, что в данном случае Ушинский клеветал на самого себя. Вряд ли он умел так грешить, как умел каяться. Проступок — даже и малейший — вызывал в нём глубокое, искреннее и чрезмерное покаяние и раскаяние. Подобно старцу из «Трёх разговоров» Владимира Соловьёва. Ушинский не терпел уныния. И Ушинский не знал уныния. Так было и после Святок 1845 года. «Теперь я для себя ужаснейший хаос. Теперь моё я подобно какой-то страшной бездне. На дне — пустота и утомительный мрак. Вверх поднимаются тучи мелких гадких насекомых». Нужно исправление. Ушинский составляет десять правил поведения... Среди них — правило пятое: «не говорить о себе без нужды ни слова»; правило шестое: «не проводить времени бессознательно».

Жизнь входила в нормальную колею. Но уже 22 января юный студент записал, что опять «погрешил против правила пятого», а 25-го – «соврал без нужды». 27-го — «Тщеславие разгулялось». 28-го — «Не согрешил... Нет! Нет! Занял деньги за адские проценты, когда совсем было не нужно». 29-го — «Кажется, не согрешил... Но почему же так беден мой журнал?» «И дух наш, как и тело, не может воспрянуть до небес, но может строить бесконечное здание».

На следующий день, 30 января, правило пятое было опять нарушено. В дневнике появилась запись: «Болтать, болтать и вечно не думавши без нужды болтать — когда же это кончится?» Празднословия, как уныния и праздности, Ушинский тоже не терпел.

3 февраля, когда студент Ушинский давал урок своему ученику, в комнату вошла мать ученика. Войдя, она посмотрела и вздохнула. О чём? О детях, должно быть. «Значит, и обо мне...» — «Шарлатан!» — раздаётся гневный окрик дневника. «Проклятая бедность! Проклятое ничтожество характера!»

26 марта, видимо, что-то случилось при встрече с девушкой знакомой и, может быть, любимой. Она не пожелала остаться дольше. Он просил. Она отказывалась и смеялась над ним. Она ушла. Он записал: «Не просить кого-нибудь оставаться у себя», когда он хочет уйти. Иначе «разговор надувается и делается скучным». Насмешки? «Но что значат чужие насмешки, когда мы сами над собой смеёмся». «Скучно! Не шутя хочется умереть, развязаться со всеми этими дрязгами», «Как прекрасна жизнь, созданная Творцом, и как ужасен я, человек, который вынужден бежать от собственной вони».

Не пройдёт и трёх дней, как юный философ-пессимист найдёт крепкое утешение. Была весна. Сверкали весеннее солнце и небо! «Небо приносишь с собой в комнату». Какой мощью владеет «чувствующий взгляд на природу!» «Чувство осознанной вечности — вот подлинный восторг души человека». Вряд ли случайна в данном контексте цитата по Гегелю (из «Философской пропедевтики»). Гегель говорил, что, воспитывая волю детей, надо приучать их к послушанию, ограничивать их чувства и удовольствия. Ушинский уверенно и метко полемизирует с Гегелем: «Человек гораздо меньше приобретает от того, чему его хотят учить, нежели от того, чему не думают учить его». Позже Ушинский — философ и педагог — решительно скажет, что «Гегель в философии приторен и пошл».

2 апреля — новое прегрешение против правила пятого: «Что за удовольствие, что за глупое желание занимать собою встречного и поперечного. О! Молчать гораздо труднее, чем говорить!» И опять составлен список 14 названий книг — русских, французских, немецких; всего 22 тома, подлежащих изучению. Среди них находим 4 тома «Impressions de voyages» («Путевые впечатления» Александра Дюма-отца). В апрельских записях мелькают имена Канта, Гегеля, Моля, встречаются цитаты из их произведений. Проблема свободы воли особенно интересует автора дневника. И рядом с этим настойчиво и упорно звучит мотив строительства родины. Полемизируя с Молем, Ушинский замечает, что «все учреждения должны быть народными и по направлению, и по форме». Все учреждения, говорил Ушинский, а следовательно, и школа.

<...>

Молодой учёный-юрист (1845–1848)

Окончив Московский университет, Ушинский в Ярославском демидовском лицее читал лекции по камералистике (1845–1848). Вопросам правовым Ушинский всегда предпосылал историческое введение. Историзмом напитывал он и свои физиологические, и психологические, и юридические разыскания. <...>

Следом за Надеждиным, задолго до Щапова, Ушинский настаивал на историко-географической трактовке исторического материала. География не определяет истории, но география и история взаимодействуют. История, по Ушинскому, должна сочетать элементы «народности» и «местности». <...>

В сознании молодого учёного наслаивались всё новые и новые впечатления. Ушинский с юных лет рос как верный родине гражданин, как патриот, преданный интересам русского народа. Ушинский верил в могучие творческие силы народа.

Источник: сборник статей «Памяти К. Д. Ушинского». — Москва : Учёные записки МГПИ им. В. И. Ленина. — 1946.

Копия фотопортрета К. Д. Ушинского на заставке данной статьи выполнена М. Нурматовой.