Б. В. Казанский — «В мире слов». Глава II — Слова и вещи. Часть 5 — Перекрещенцы

Нередко заимствованные слова переделываются на русский лад, подгоняются под русские, довольно удачно получая даже более или менее подходящий смысл. Например, «противень». Чем не русское слово? Правда, если вдуматься, то покажется странным, почему бы это кухонное приспособление — железный лист, вкладываемый в духовку, — могло так называться? Что в нём противного? Или против чего он помещается?

В действительности это слово — переделанное немецкое «братпфанне» (Bratpfanne); так немцы называют сковородку, форму для жарения.

Или «шумовка» — разве не звучит совсем по-русски? Разве только, что шум тут совсем ни при чём. Оказывается, это обрусевшее немецкое «шаумлёффель» (Schaumloffel), буквально — ложка для снимания пены.

Оба эти слова очевидно созданы, и удачно, нашими домохозяйками.

Столярам мы обязаны такими же изобретениями названий: «рубанок» — как будто от «рубить», хотя служит этот инструмент для строгания, — из немецкого «рюбанк» (rübank), буквально грубый станок; «струбцинка» — может быть, под влиянием нашего «раструб»— из немецкого «шраубцвинге» (Schraubzwinge) — винтовой зажим; «напильник» — потому, что служил и для точки пил — из немецкого «наделфайле» (Nadelfeile), буквально игла-пила.

Матросы создали своё знаменитое «есть» — энергичное, краткое, выразительное. Оно как будто значит: готово, сделано, имеется, принято к сведению или исполнению. Иногда говорится в просторечии в ответ на предложение или просьбу: «Есть такое дело», говорится в смысле найдётся возможность, уговорились, будет сделано.

Однако это морское «есть» вовсе не форма нашего глагола «быть», а английское выражение «Йэс, сэр» (Yes, sir) — вежливый ответ начальнику, учителю, незнакомому человеку, значащее «Да, сударь».

Мы говорим: «в утренней дымке», и всё представляется в розовой дымке. У нас возникает при этом представление о лёгком тумане. Но это только случайное сходство совершенно различных слов. Первоначальное значение слова «дымка» (из турецкого «дым») — сорт тонкой, лёгкой, полупрозрачной ткани — от греческого «димити», буквально двухнитяный, то есть сотканный в две нитки. Гораздо плотнее был старинный аксамит: «аксамит» (в шесть нитей) — тоже греческое слово, которым называли бархат.

Так смысл слова затуманился под влиянием дымкá, и это способствовало тому, что старинное слово сохранилось до сих пор — в переносном смысле, хотя основное значение давно забылось вместе с самой тканью. Аксамит ещё живёт в украинском языке.

Интересный пример такого же осмысления представляет название народности, живущей на севере нашей России, упрочившееся даже в официальном и научном употреблении до начала XX века, — самоеды. Как будто нужно подчёркивать, что люди этого племени едят без посторонней помощи! Сами они называют себя ненцами. Но мы познакомились с этой народностью через посредство их соседей зырян, которые называли их «самейтс», что значит болотные жители, и переделали это название по-своему.

Мы говорим «примазаться» в смысле втереться, пристроиться к какому-нибудь делу, предприятию, организации. Связь этого выражения с «мазать» как будто очевидна. Человек как будто прилипает к выгодному делу, вклеивается в круг нужных ему людей, при этом исподволь, осторожно, как будто подмасливая, подмазывая своё внедрение, чтобы не вызвать «трений».

Влияние этих представлений на развитие смысла «примазаться» несомненно. И однако это слово не имеет ничего общего с «мазать». Это выражение возникло в обиходе карточной игры и первоначально означало присоединиться к ставке другого игрока, поставить дополнительные деньги на карту другого, сделать надбавку к объявленной другим сумме ставки. Этот приём имел немалое значение, особенно в конце игры, потому что позволял сделать ставку вне очереди (которой могло уже не оказаться). Это был, вернее всего, каламбур. Сумма, накопившаяся в «банке», у банкомёта (ведущего игру), называлась по-французски «масс» (masse), — куча, множество, отсюда и наше «масса». «Держу 50 рублей мазу», — объявлял игрок, желавший примазаться.

Самое название денег и монеты, «деньга», «денежка» — татарское (из персидского). «Алтын» — тоже татарское слово и значит золотой, как «Алтай» — это золотая гора; но, может быть, и не в прямом смысле, а как монета Золотой Орды.

«Рубль» производили от глагола «рубить», объясняя будто монету рубили из серебряных брусьев. Но рубли никогда так не выделывались, а изготовлялись отливкой. Поэтому считается, что это слово происходит от арабского «руб» (четверть): наш рубль первоначально составлял четверть гривны; а арабское «руб», в свою очередь, — заимствованное из Индии «рупия», название крупнейшей серебряной монеты, буквально — снабжённое изображением.

Однако «рубль» — несомненно старинное русское слово. Оно встречается в летописи под 1071 годом в значении обрубок, чурка и происходит, конечно, от «рубить», как «вопль» от «вопить». Переход от этого значения к названию монеты довольно ясен. Известно, что первоначально даже монеты ценились по весу и нередко разрубались надвое и начетверо для размена или точного дележа. В наших древних кладах обнаружено немало разрубленных таким образом монет. Такой кусок монеты, в частности, отрезок гривны, мог естественно называться тоже рублём, как резанью назывались и мелкая монета, и отрезок, кусок, например, резань мяса.

Когда стали отливать монету, составлявшую по весу четверть гривны, то на неё естественно перенесли и название «рубль».

«Похерить» оказывается тоже мниморусским словом. «Хер» было названием буквы Х в славянской (древнеболгарской) азбуке, которой пользовались в России до реформы Петра Первого и много позже. Но таким же косым крестом перечёркивали написанное. Таким образом, «похерить» означало первоначально вычеркнуть, вымарать. Такой же переход значения имеется и в выражении «поставить (на чём-либо) крест».

Любопытное осмысление представляет «прохвост». Присутствие «хвоста» в этом слове, конечно, не лестно, но и не слишком обидно; оно, пожалуй, даже придаёт этому ругательству малосерьёзный характер.

Между тем это слово само по себе не заключает ничего обидного. Напротив, по своему происхождению оно даже очень почтенное. Это — латинское «пропозитус» — начальник, буквально поставленный впереди. Во французском языке оно обратилось в «прево» (prèvôt) со значениями купеческий старшина, городской голова, комендант города, войска. Польское «пробощ» тоже было почтенным званием. В немецком «пробст» — глава церковной епархии.

Но вариант этого же слова — немецкое «профост», или «профос» — стал названием неприятной должности тюремного надзирателя, чаще всего унтер-офицера при караульне, где содержались арестованные солдаты. Это слово перешло к нам вместе с должностью в XVIII веке, когда у нас были приняты немецкие военные порядки. Во флоте профос был чем-то вроде вахтёра или завхоза. В старинном морском уставе обязанности профоса определяются так: он должен следить за чистотой, «а особливо, дабы люди для телесного испражнения ходили в указанное место, а в неуказанных местах отнюдь бы того не чинили, а также должен чинить наказания и казни по указу». Следовательно, профос был и исполнителем телесных наказаний. Эта должность, конечно, непривлекательна, тем более, что это был свой брат-солдат, который нередко злоупотреблял своим положением, проявляя усердие в глазах начальства. Звук [ф], который был искони чужд славянским языкам, — потом он появился из глухого [в] (мы произносим «вставши» как [фстафши]) — в народных говорах передавался у нас как [хв], например, [хвакт] вместо «факт». Здесь же действовала и игра слов — «прохвост» звучало чем-то вроде «прихвостня».