Б. В. Казанский — «В мире слов». Глава II — Слова и вещи. Часть 4 — Обрусевшие иностранцы

Уж на что, казалось бы, исконное русское слово изба. И значило оно как будто всегда и всюду одно — крестьянское жильё. Однако это не так. Данное слово имеет большую историю.

Оно было усвоено от нас степными кочевниками, половцами уже в ХI–ХШ веках. Но означало оно тогда ещё не жилой деревенский дом, а баню. Эту важную вещь в древнерусском быту и заимствовали от нас половцы, а жилая изба была им, кочевникам, ни к чему. И первоначально это слово писалось истьба, истобка.

Так, киевский летописец, рассказывая о мщении княгини Ольги древлянам за убийство мужа Игоря, повествует, что древлянских послов пригласили в «истобку», а когда древляне «влезоша и начата ся мыти», то дверь заперли и баню подожгли. То же значение бани имело это слово и в германских, и в романских языках, потому что баня (парная) — изобретение античное и появилось в Европе вместе с римлянами. Самое слово это даже не латинское, так как в основе его лежит греческое туфос, его значение — жар, отсюда и термин тиф, который в народе называют горячка.

Но латинское слово означало собственно не помещение, оборудованное, чтобы в нём париться, а вообще отопленное помещение, в котором римляне нуждались на севере: в Италии отопление было ненужным. То есть это помещение снабжалось печкой — до этого в Европе знали только открытый очаг для приготовления пищи да кузнечный и рудоплавильный горн. Потому естественно, что это слово у нас (и во всех славянских языках) пришло к значению жилого помещения (в немецком оно означает комнату), а прежнее значение перешло на баню (латинское слово). Комната же называлась на Руси горницей (отсюда горничная), буквально — верхней (во втором этаже), или светлицей, то есть снабжённой окнами, в противоположность тёмным сеням, клетям и чуланам.

Вот какое сложное и большое прошлое у нашей избы. Да и неудивительно. Идея отопления и изобретение для этого закрытой печи создало новую эпоху в истории быта.

Правда, изба была курная, без дымохода. И поэтому когда (опять-таки в античном мире) изобрели печь с дымоходом, каминос (отсюда наш камин), то латинское камината (буквально — снабжённая печкой) в свою очередь распространилось по Европе: во французском это слово так и означает ещё печку с дымоходом и трубой, у нас — комнату, то есть то самое, что в более простом виде выражалось раньше словом изба.

Кто подумал бы, что доска не родное русское слово? Трудно даже представить себе, как могло отсутствовать в языке такое понятие. Но люди быстро привыкают к вещам. Не верится, что картофель начал распространяться в России всего лет полтораста тому назад, табак — столетием раньше. А привычка к вещи переходит и на слово.

Доска к тому же — очень старое заимствование. Наконец, доска не такая простая вещь, как кажется на первый взгляд. Чтобы сделать доску, надо иметь большую пилу, а между тем слово пила ощущается, пожалуй, как более новое, и самая вещь — как более высокотехническая, чем доска. Пила, впрочем, — тоже заимствованное слово. До этого важного изобретения доску заменял тёс — расколотое пополам или обделанное топором бревно.

Наше доска, славянское дъска — это греческое дискос, обозначавшее металлический круг, диск, служивший для метательных упражнений, а также и подставку, поднос. У германцев оно перешло к значению блюда, а затем стола (Tisch). Такой же переход произошёл с латинским словом табула (доска), во французском табль (table) — это доска и стол. У нас доска не получило значения стола, вероятно, потому, что в русском языке уже было своё слово стол, связанное с глаголом стелить. Можно заключить из этого, что первоначально слово стол означало скатерть, покрышку, как постель. По-видимому, этим объясняется, что данное слово означало в древней Руси не только стол, но и кресло, а в особых случаях — местопребывание князя. Отсюда стольный град Киев, столица, престол (трон) — как бы первоначальная степень стола.

Пушкин, объездивший пугачёвские места, собирая материалы для своей «Истории пугачёвского бунта», передаёт со слов старой казачки забавную ошибку Пугачёва, который, войдя в алтарь церкви, сел на алтарный стол (в церковном словоупотреблении престол), сказавши: «Давненько я не сиживал на престоле».

Столь же удивительным производным, уже от слова доска, оказывается чан.

В этом случае сохранились в древней письменности и промежуточные формы — тщан, тчан, щан, а также дощан (большая кадка) и доскан (ларь), досканец (табакерка, ящичек).

Наконец, возможно, что и наш стакан — того же происхождения, как об этом свидетельствует старинная форма достокан.

Очень старым словом является товарищ — в старорусском языке оно означало соратника, соучастника похода или торгового путешествия. Товарищ образовано от товар, первоначальное значение которого — обоз, стан, а затем стадо и всё, добытое оружием или обменом, торгом.

Это слово восточное, может быть, полученное ещё от хазар. В тюркских языках оно означало караван, табун, имущество.

Прямым путём развилось значение однополчанина, сожителя, члена одной артели, соучастника предприятия. Из последнего вырос термин товарищество в смысле торгового или промышленного предприятия, компании. Из косвенного значения спутник, которое было в ходу уже в старину, например «боярин (такой-то) со товарищи», выработалась должностная дореволюционная терминология: товарищ министра, товарищ прокурора, то есть помощник, заместитель министра или прокурора.

Политическое значение слова товарищ развилось под влиянием европейского камрад, пошедшее от испанского камарада, что значило буквально камерный, то есть солдат той же камеры (казармы). Это военное слово вошло в солдатскую речь всей Европы уже в XVII веке. Французская революция 1789 года была, однако, штатской и прежде всего чисто политической — дело шло об уничтожении феодальных прав и привилегий. Поэтому её ведущим и сигнальным понятием стало гражданин.

Речь французского двора и дворянства перед революцией пестрела пышными феодальными титулами и чинами — господин маркиз такой-то, граф такой-то, синьор такого-то имения и замка. Так у Дюма Атос — граф де ла Фэр, синьор де Бражелон и т. д. Портос — барон дю Валлон, синьор де Бросье и де Пьерфон. В обращениях имена сопровождались титулами: ваша светлость, ваше сиятельство, превосходительство, монсиньёр и т. д. И на этом пышном фоне вдруг такие простые до суровости обращения, даже к главе государства, как гражданин Робеспьер, гражданин Бонапарт, — это звучало мятежно и демократически.

Это демократическое движение было подхвачено и русской интеллигенцией начала XIX века. Зазвучало и слово гражданин, собственно славянская форма нашего горожанина. Заговорили о «гражданской добродетели», «гражданском мужестве».

После Октябрьской революции гражданин стало официальным термином, заменившим сословные обозначения (и административные обыватель, житель).