Б. В. Казанский — «В мире слов». Глава I — Как мы говорим. Часть 4 — Школа языка

Наш язык полон конкретных, образных слов и выражений, до сих пор создаваемых образным мышлением. Но служит он уже по преимуществу мышлению понятиями. В этой двойственности языка большая прелесть и ценность. Слово обладает как бы прозрачностью — мы различаем его строение, его корень, слои значений: под понятием, под отвлечённым представлением открывается наглядный образ. Завтра (ещё у Пушкина заутра, а заутреней называется ранняя церковная служба) — это после утра; вчера (народное вечор) — это просто старый родительный падеж от слова вечер. Отшельник — человек, который отошёл от людей, удалился от мира. Возмущение, смута, смущение, смутный, омут, мутить — каждое из этих слов представляет особый ход мыслей от одной и той же основы.

Ребёнок проходит длительный период предметного, наглядного мышления. Он сначала не понимает переносного значения слова, принимает каждое слово буквально. Маленький Давид Копперфильд в романе Диккенса пугался, когда нянька говорила, что у неё голова идёт кругом: он боялся, что у неё действительно голова в конце концов совсем отвертится, и бросался к ней, чтобы остановить это вращение.

Во время войны я был свидетелем такого разговора в домовой конторе. Маленькую девочку спрашивают:

— Где твой папа?

— На фронте.

— Что он там делает?

— Фашистов бьёт.

— И много набил?

— Много.

— А сколько же?

Девочка подумала, повела глазами:

— Мешок.

Для ребёнка мешок — может быть, картошки — образ множества вообще.

Если бы ребёнок оказался сразу в такой учёной среде, которая пользовалась бы только словами-понятиями или научными терминами, то он, вероятно, вовсе бы не научился говорить. Но, к счастью, самые научные умы принуждены говорить образно, потому что образен самый язык. Как передать совершенно отвлечённо заход солнца? Солнце зашло? Село? Закатилось? Опустилось? Всё это олицетворения, образные выражения: огненная масса не может ни ходить, ни сидеть, ни катить себя, ни опускать себя вниз. Мы не в состоянии вырваться из этой природной образности языка, хотя обычно уже и не останавливаем на ней внимание.

И вот язык оказывается лучшей, самой естественной, можно сказать исторической, «школой» для подготовки к отвлечённому мышлению. Ребёнок органически вживается в язык, осваивает его обобщения и отвлечения по мере своего роста.

Слово является как бы слепком мысли, как раковина сохраняет форму наполнявшего её моллюска. Живой образ употребляется затем в переносном смысле: ты мне щит, ты мне будешь за щит (то есть как щит). Наконец, создаётся слово защита, сначала в прямом, узком смысле военной охраны и обороны, потом в широком, отвлечённом смысле покровительства.

Ребёнок проходит подобные движения мысли заново, следуя как бы по внутренней винтовой резьбе слова.

В готовых сочетаниях слов, в наборе грамматических форм и синтаксических связок он усваивает огромное наследие навыков мысли. Без этого сложного аппарата языка, без этой естественной школы ум его не мог бы создавать представлений и понятий и мысль его оставалась бы лишь смутной и летучей тенью.

Ребёнок с первого дня рождения оказывается в атмосфере речи. Она даже предшествует его умственному опыту — голос, слова, интонации окружающих сопровождают первые же его ощущения, начальные его движения, самые его ранние впечатления. Словами он научается запоминать и осмысливать свои переживания, с помощью слов он образует представления, из слов возникают его первые неясные мысли. Мало-помалу он осваивает огромный механизм языка от основных его осей и передач до мельчайших колёсиков, рычажков, зубчатых сцеплений и винтиков, посредством которых слова подбираются, поворачиваются той или другой стороной и сцепляются друг с другом. И мы настолько осваиваем эту сложную механику речи, что она действует уже как будто сама собой, почти без всякой заботы и внимания с нашей стороны. Мы не ощущаем никакого расстояния, никакого различия между мыслью и словом — они совпадают, сливаются. Мы просто думаем — и говорим. Иногда даже кажется, что мы говорим и не думаем совсем, — слова произносятся так автоматически, непроизвольно, что, случается, мы и сами удивляемся, откуда что берётся или что это мы наговорили сгоряча!

Дело в том, что контакты между всеми этими рычажками и колёсиками речи сделались у нас уже почти рефлексами и могут совершаться помимо нашего сознания, повинуясь только общему направлению нашего внимания или влечения.

Этот автоматизм чрезвычайно облегчает работу нашей речи. Если бы всякий раз приходилось подыскивать слова, вспоминать правила грамматики, выбирать предлоги, союзы и местоимения, соображать, какие формы и окончания придавать словам, то произнесение одной только фразы занимало бы четверть часа и поглощало бы всё наше внимание, а на то, чтобы мыслить, его уже не осталось бы. Так и бывает, когда говоришь на чужом, недостаточно знакомом языке.

Вот почему слово может действовать мгновенно, молниеносно, как удар хлыста, как пуля, — огромная машина внутри нас вся приходит в действие, волнуя наше существо до самых его глубин и поднимая в нём сильнейшие чувства.

***

Ещё важнее общественная сторона усвоения языка. Мы ограничены нашим словарём, нашей грамматикой, всей системой нашего языка, как шахматист — набором фигур и правилами игры. Для того чтобы нас понимали, мы должны соблюдать правила речи. Конечно, слов в нашем словаре очень много, и значения их не такие определённые, как значения чисел, — сочетая слово с теми или другими словами, мы можем придать ему новый оттенок смысла и даже совсем новый смысл. И тут прозрачность русского языка очень способствует его гибкости и выразительности. А возможность сочетаний слов почти безгранична.

И всё же, когда нужно передать мысль в совершенной точности, приходится взвешивать каждое слово. В особенности это необходимо, если образность и обыденное значение слова могут затемнить понимание отвлечённого понятия, или если слово способно вызывать чувства, мешающие ясности суждения.

С другой стороны, очень тонкое личное переживание тоже трудно выразить словами, и это затруднение испытывают в особенности поэты.

«О, если б без слов сказаться душой было можно!..», — восклицает Фет.

А Тютчеву даже кажется, что высказанная мысль уже не та, что она искажается словами:

«Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймёт ли он, чем ты живёшь?

Мысль изречённая есть ложь».

Действительно, мы не в состоянии «раскрыть» друг перед другом непосредственно «всю душу» и вынуждены выражать свои переживания через посредство языка. Но это, пожалуй, даже лучше.

Каждому из нас, естественно, кажется, что он чувствует и мыслит как-то особенно, по-иному, чем другие. Но это, конечно, иллюзия. Природа наших ощущений и чувств едина у всех, и качественно они однородны; различия же — в реальной, фактической обстановке их, внешней и внутренней. Человеку, которому абсолютно чужды, например, чувства восхищения или зависти, трудно было бы понять их в другом, даже если вся душа последнего была бы «открыта нараспашку». Но у каждой зависти или восхищения есть своя особая история, происходившая в различной обстановке и с различными действующими лицами, и это-то и делает мою зависть и моё восхищение отличными от всех других. А эту историю как раз и можно рассказать словами. И такие рассказы мы все понимаем при всём разнообразии в них обстановки, характеров и перипетий; они составляют один из важнейших и самых сильных элементов художественной литературы.

Конечно, средства языка представляют обобщение. Мы вынуждены высказываться готовыми словами. Язык в этом отношении является как бы фильтром, отцеживающим субъективное, то есть принадлежащее именно мне — и только к этому и сводится «субъективность». Но в этом и состоит всеобъемлющее — одновременно простое и чудесное — свойство и значение языка, его общественная и культурная сила. Благодаря языку отфильтровывается и остается в стороне жёсткая пленка моего «я», и моё переживание и мысль получают всем понятное, общезначимое общечеловеческое выражение, приобретает объективное, почти вещественное бытие. Благодаря языку мы имеем возможность вкладывать свой опыт, свои стремления и интересы в общее дело, делая их всенародным достоянием, и тем самым обеспечиваем им более или менее длительное существование, влияние и развитие.

Наконец, каждое высказывание, особенно со стороны даровитого, красноречивого, умного, наблюдательного и искреннего человека, а тем более мыслителя, поэта, писателя, оратора обогащает язык. История языка и литературы наглядно показывает, как выразительные средства слова не только всё время обновляются, но и всё более умножаются и становятся разнообразнее, пластичнее и тоньше. Мы видим воочию, как примитивная, ещё топорная словесная работа достигает мало-помалу степени тончайшего ювелирного мастерства.

Не менее важна и другая сторона.

Участвуя от рождения в общем словесном обмене опытом, мы глубоко, всей своей личностью усваиваем не только средства выражения для наших мыслей и чувств, — мы впитываем в себя и самые способы и формы восприятия и мышления, выработанные народом, создавшим язык, приобщаемся ко всему опыту его жизни. Слушая и читая разные истории о борьбе чувств и разных путешествиях ищущей мысли, мы не только обогащаем и развиваем свой ум, но и делаем его более социальным, общечеловеческим. Мы приучаемся ставить собственные чувства и мысли в ряд переживаний и размышлений других, смотреть на вещи глазами других, становиться на их место, разделять их стремления и образ мыслей. Благодаря языку мы преодолеваем субъективную замкнутость и приобщаемся к коллективному мышлению и поведению.

Для каждого из нас в отдельности язык представляется готовой системой, почти что набором знаков и выражений, которые мы только комбинируем более или менее по-своему. Но язык не набор инструментов, и наша речь не просто мозаика. Язык есть действие, живое дело, творческая работа. Если мы почти не замечаем в нём движения, если он кажется нам застывшей глыбой, то только потому, что движения эти для нас редко становятся заметными — они, так сказать, «молекулярные». Всё, что каждый из нас выскажет за всю свою жизнь, будет более или менее ничтожным колебанием немногих частиц в массе языка. Но сумма этих отдельных колебаний — многомиллионная — в целом так велика, что язык оказывается подвижным, пластичным, текучим. От поколения к поколению, от эпохи к эпохе язык пересоздаётся, перестраивается очень значительно. В этом творчестве языка участвует весь народ в целом и каждый человек полностью.