Б. В. Казанский — «В мире слов». Часть 10. Глава III — Слова-имена: силуэт и бойкот

Мы продолжаем, как и в прошлом году, знакомство с занимательным языкознанием. Предлагаем вам следующую главу из книги советского и российского филолога, писателя Бориса Васильевича Казанского «В мире слов».

***

Любопытный пример совсем другого рода представляет происхождение слова силуэт.

Легкомысленный французский король Людовик XV истощил до крайности государственную казну своими прихотями. Как известно, его девизом стало: «После меня хоть потоп!» Финансы и хозяйство были расстроены. Всё, что возможно было обложить налогами и пошлинами, было обложено, и увеличить сборы не представлялось возможным.

Между тем не только король требовал денег для своих удовольствий, но и государство нуждалось в них, тем более что шла война. В этом безвыходном положении все надежды были возложены на искусство нового министра финансов, которого звали Силуэтт (Silhouette), и у которого действительно были новые интересные идеи в голове.

До этого времени сбор налогов сдавался на откуп отдельным лицам, которые вносили в казну заранее обусловленную сумму, получая за это право взыскания налогов непосредственно с населения. Это освобождало государство от необходимости содержать огромный штат сборщиков податей, инспекторов и бухгалтеров, позволяло ему не зависеть от фактического поступления сборов. Но, конечно, откупщики на этом сильно наживались.

Силуэтт, основываясь на удачных финансовых операциях Английского банка, объявил, что организует акционерное общество, которому будет предоставлено управление государственными монополиями. Новизна идеи и выгоды, которые объявление сулило акционерам, вскружили головы всему Парижу и всей Франции. Возбуждение было таково, что толпы людей буквально осаждали особняк, в котором принималась подписка на акции, и люди не только несли туда все свои капиталы и сбережения, но даже продавали и закладывали имения, дома и вещи, чтобы купить побольше акций. Даже бедняки несли Силуэтту свои жалкие сбережения.

В несколько дней раскуплено было семьсот тысяч акций по тысяче франков каждая, и казна получила огромную по тому времени сумму в семьдесят два миллиона франков. Это произвело ошеломляющее впечатление. Силуэтт был объявлен гением, волшебником.

Но этот успех был гибельным. Король вообразил, что Силуэтт действительно изобрёл способ добывать десятки миллионов в недельный срок, и что миллионы реально принадлежат казне. Его расточительности уже не стало удержу. Между тем деловую организацию такого необычайного и сложного предприятия никак не удавалось наладить. Напротив, казнокрадство дошло до невероятных размеров.

Силуэтту недоставало ни делового опыта, ни административной решимости. Между тем чиновники были недовольны и завистники не дремали.

Первая же заминка в выплате процентов (дивиденда) вызвала панику. Вспомнили разорение, вызванное незадолго до того подобными же операциями с откупом, разрабатывал которые шотландский экономист Джон Лоу, приглашённый французским правительством в 1716 году.

Крах был столь неожидан, быстр и шумен, как и успех. Опять такие же толпы осаждали особняк акционерного общества, но уже с требованиями возврата денег. Силуэтт сидел на министерском кресле всего полгода. Он пролетел блестящим метеором и исчез с политического горизонта.

Этот быстрый взлёт и падение гения и волшебника, его короткая и бурная карьера произвели большое впечатление. «Появиться, как Силуэтт», «исчезнуть, как Силуэтт» стало поговоркой. Силуэтт стал образом скоропалительного и вместе эффектного дела. Поэтому когда вскоре после этого появилась манера делать теневые изображения лица, фигуры и тому подобное, очень эффектная и вместе с тем быстрая, её назвали на манер Силуэтта (a la Silhouette), а затем и самое изображение и тёмное очертание предмета получило название просто силуэта.

Так по случайному совпадению понятий образ яркого «метеора» превратился в тёмную тень.

***

Обладатель большого поместья в Ирландии, граф Ирн был очень доволен, когда взял себе в управляющие отставного кавалерийского капитана, англичанина по фамилии Бойкот. Сам он редко посещал свой замок, а управляющие-ирландцы никак не могли угодить ему. Как он ни требовал, чтобы они повысили арендную плату, все они писали и лично докладывали ему, что это никак невозможно, что крестьяне едва сводят концы с концами, что хозяйство у них примитивное, что земля запущена, что такая арендная плата держится по всей Ирландии и тому подобное. А если граф настаивал, управляющие просили их уволить.

Англичанин-капитан был не таков. Видно было, что это человек твёрдый и решительный. Он, может быть, и слыхал кое-что о трудностях земельного вопроса в Ирландии, но не придавал этому значения. Чтобы он, чистокровный британец, дворянин, капитан королевской кавалерии, не сумел справиться с какими-то жалкими ирландскими крестьянами! «Я умею топнуть ногой», любил говорить он. Так он сразу и заявил крестьянам-арендаторам: «Я человек твёрдый. Никаких поблажек больше не будет. Всё, на что граф имеет право по закону, я буду взыскивать неукоснительно».

Крестьяне испуганно глядели на него, кланялись. В то время, в 1880 году, в Ирландии ещё держались старинные отношения. В помещике видели не только хозяина земли, которому полагалось отдавать половину урожая, но и естественного покровителя, входившего в нужды своих крестьян. Законов никто не знал, даже графские управляющие. Жили по старине, по обычаю, иногда недостаточному, часто неопределённому. Крестьяне привыкли пользоваться господским выгоном, собирать валежник в господском лесу, а если нужно, то и выпросить, а то и просто срубить деревцо-другое на оглобли или починку крыши, или получить семян на посев.

Теперь всё это было отменено, поставлены сторожа, и за нарушение господского права привлекают к суду. А уж о том, чтобы скостить с арендной платы вследствие неурожая или болезни, не может быть и речи. Делового капитана не трогают старинные обычаи: что крестьяне торжественно приносят в замок первый сжатый сноп и первинки своих овощей; что молодые после венчания приходят с поклоном и приносят свадебный каравай с налепленными на нём фигурками из сусального золота; что поселяне собираются у ворот танцевать и петь в праздничные дни. Это всё вздор, которым капитану некогда заниматься. И крестьяне уходили обиженные.

Но это были только цветочки. Беда настала, когда капитан объявил новые арендные условия на будущий год. В новых договорах было обложено платой всё, что только находилось в границах имения: пользование выгоном, рекой, дорогой; сбор валежника, грибов и ягод; ловля рыбы. Для внесения арендной платы установлены были жёсткие сроки, а просрочка влекла начисление пени. Никакие возражения и просьбы не действовали. Имение оценивается в такую-то сумму, обложено таким-то налогом, значит, оно должно приносить столько-то дохода.

Крестьяне не знали, что делать: подписать договоры значило попасть в тяжёлую кабалу, которая грозила полным разорением; отказаться означало покинуть родное место и искать где-то счастья — всей деревней. Это было неслыханно, немыслимо.

Как раз незадолго перед этим была создана и начала свою деятельность «Национальная лига» — организация, в задачу которой входила защита крестьян от притеснения помещиков. В ответ на отчаянный призыв крестьян Лига обратилась к управляющему и к самому графу Ирну с требованием отказаться от новых договоров. Но капитан ответил коротко, что он человек твёрдый и умеет топнуть ногой. А граф не удостоил Лигу ответом.

Тогда Лига объявила капитану войну, вернее, блокаду, призывая не только окрестное население, но и всю Ирландию встать на защиту гуманности и справедливости.

Ирландцы — народ горячий, с пылким воображением. Тут эти черты характера оказались кстати.

Началось с того, что крестьяне Ирна отказались подписывать договоры. Капитан хладнокровно объявил по всей окрестности, что приглашает новых арендаторов. Никто не являлся. Он послал публикации во все газеты. Никто не отозвался.

Между тем Лига перешла в наступление. Она призвала всё население Ирландии отказаться служить в имении Ирна и вообще иметь какое-нибудь дело с капитаном-управляющим и всеми средствами препятствовать ему во всём. Все служащие-ирландцы немедленно покинули усадьбу; остались только личный слуга, привезённый капитаном из Англии, и старик-садовник — шотландец.

Положение их стало очень трудным. Нельзя было ничего приобрести ни в окрестных деревнях, ни в ближайшем городе — приходилось ездить подальше, где капитана и его слуг не знали в лицо. Но организация блокады становилась всё шире и всё строже, и вскоре во всей области не осталось даже жалкой лавчонки или мастерской, где бы трём отверженным из замка Ирн согласились что-нибудь продать или сделать.

Почта капитана перестала доставляться. У всех ворот и въездов в имение стояли караулы. Слуга и садовник не решались выходить из дому. Только сам управляющий храбро выезжал верхом. Но стоило ему показаться, как раздавался набат, и вся деревня, не исключая и женщин и детей, выбегала на улицу. Его встречали улюлюканьем, осыпали бранью, забрасывали грязью, палками и камнями. Он проезжал через деревню, как будто его гнали сквозь строй.

Однажды, когда камень разбил ему лицо в кровь, капитан остановил лошадь и вынул револьвер. Но тогда поднялся такой рёв ярости и толпа кинулась на него с таким остервенением, что он едва успел ускакать, чтобы не быть растерзанным в клочья.

После этого он больше не выходил из имения. Но он не сдавался.

Так как не оставалось никакой надежды на вызов новых арендаторов, то капитан решил вести хозяйство наёмными рабочими. В Ирландии он, конечно, не мог их получить. Он выписал их из Англии. Тогда военные действия обострились. Капитану пришлось организовать собственную почту, собственный транспорт для доставки продовольствия и всего необходимого для ведения хозяйства. Нужно было держать караулы на всех полях, по всей усадьбе и в лесу. Рабочие не смели показаться в деревне, боялись даже отходить от усадьбы. Да и здесь они не чувствовали себя спокойно. Ежедневно им устраивались какие-нибудь неприятные сюрпризы: то загонят скот хлопушками в пшеницу, то испортят воду в колодце, то выпустят и распугают птицу так, что и не собрать её, то свалят стог сена в реку. Охотников на такие выдумки было сколько угодно — добровольцы являлись со всей Ирландии.

Рабочие не выдерживали такой непрерывной осады, и партия за партией мрачно уходила обратно, провожаемая до станции улюлюканьем и насмешками. Число драк, которые при этом происходили, нарушало все законы статистики.

Одно время капитан оставался совершенно один в огромном замке, во всей усадьбе, и в бессильном гневе видел в окно, как во дворе с хохотом и проклятиями жгли или вешали на виселицу его чучело.

Он считал, однако, своим долгом закончить хозяйственный год. И он добился присылки ещё одной партии рабочих, чтобы собрать урожай. Но ожесточение крестьян дошло до такого предела, что кое-как собрать урожай удалось только под защитой двух сотен вооружённых солдат. Тотчас после этого капитан уехал.

Эта необычайная война, ведшаяся с таким упорством с обеих сторон, вызвала всеобщее внимание. Имя сомнительного героя этой упорной борьбы — капитана Чарльза Кеннигема Бойкота — стало популярным термином. Возник глагол бойкотировать — применять тактику такой борьбы. И слово бойкот вошло во все языки Европы.