Врачи сказали — “чудо”, но она знала — “юмор и любовь”
Анатолий только-только отучился на матроса и со дня на день мы ождали звонка — он должен был подписать контракт и уйти в рейс из Мурманска на рыболовном судне. Но на полу в комнате, где он собирал вещи, лежал совсем другой комплект: никакой гражданской одежды, никаких документов об окончании курсов. Вместо них — армейская экипировка и плотно набитая тактическая аптечка. Я точно знала, что в море такие вещи не берут.
— Ты куда собираешься? — спросила я, подойдя ближе.
— Ой, не мешай мне, иди готовь ужин.
Спорить не стала, ушла на кухню. Стою, готовлю, а мысли всё равно не дают покоя: «Ну не нужны в море эти вещи». Через какое-то время снова захожу в комнату:
— Нет, всё-таки покажи мне, куда ты едешь. Покажи электронные билеты. Пункт «А» и пункт «Б» я прочесть смогу.
Тогда он взял меня за руку, отвёл на балкон, посмотрел в глаза и сказал:
— Я заключил контракт, еду на СВО.
Ответ вылетел сам собой, раньше, чем я успела подумать:
— Нет, ты никуда не поедешь!
— Нет, всё, — ответил он. — У меня уже приписное на руках и билеты на поезд.
Знаете, как бьётся стекло? Падает и мгновенно разлетается на мелкие осколки. Именно это и произошло тогда у меня внутри. Рухнуло всё и сразу. А затем налетели мысли вперемешку с эмоциями — одна за другой: «Что делать дальше? Как быть? Как его остановить?» А от следующей мысли меня бросило в дрожь: «я ведь остаюсь одна с двумя маленькими детьми в чужом городе. Как я справлюсь?». Мне стало очень страшно.
Я тогда ушла в другую комнату и просто проревелась. Сперва не хотелось ни с кем общаться — только закрыться ото всех и ничего не делать. Но через время, когда паника спала, пришло чёткое понимание и осознание того, что ничего уже не поделать. Если он решил, то, его уже не остановишь. И я поняла: если сейчас устрою истерику или наоборот замолчу, он просто уйдёт с тяжестью на душе.
Я вытерла слёзы, вышла к детям и сделала вид, что ничего не произошло: последние дни перед его отъездом мы провели как самая обычная, счастливая семья. Смотрели вместе мультфильмы, гуляли, ужинали, жили текущим моментом.
А 29 августа в четыре часа утра прозвенел будильник. За окном стеной шёл сильный ливень. Толя тихо собрался, вызвал такси. Дети спали. Я не поехала на вокзал — осталась дома и смотрела в окно, как он садится в машину и растворяется в темноте. Это было невыносимо тяжело — просто стоять и смотреть вслед уезжающему такси. Но тогда я ещё не знала, что в следующий раз увижу его только в реанимации…
- Звонок
С момента его отъезда прошло чуть больше месяца. Накануне меня накрыло странное, абсолютно жуткое состояние. Навалилось буквально всё и сразу: дикая тоска, гнев, физическая слабость. Помню, что тогда отвела детей в детский сад, вернулась, упала на кровать и поняла, что не могу встать. Мне было морально плохо так, как никогда в жизни.
А на следующий день был мой день рождения — я переборола себя, пошла на работу, отработала смену. Ещё через день, 5 октября около семи вечера, зазвонил телефон. На экране высветилось «Ирина» — это жена Толиного сослуживца. Я посмотрела на экран и сразу почувствовала: что-то произошло. Мы обычно созванивались либо в мои выходные, либо поздно ночью, когда я шла со смены.
— Да, Ир?
— Валь, мой в госпитале. Про твоего ничего не знаем.
Я положила трубку. Не помню, какие были у меня в тот момент эмоции, но как-то очень быстро смогла найти номер телефона приёмной Министерства обороны. Дозвониться вечером всё-таки удалось, но всё, что я смогла — это оставить заявку на поиск моего мужа. Никаких дополнительных сведений о нём получить не удалось, да и никаких обещаний мне тогда не дали.
Следующие дни превратились в мой личный ад. Я непрерывно звонила в Минобороны и искала Толю по всем возможным спискам, группам, базам и контактам. Даже попросила родственника из Украины проверить списки пленных и раненых, обзвонить госпитали — вдруг всплывёт хоть что-то. Я понимала, что в открытом доступе таких сведений нет, но в тот момент я хваталась за любую соломинку
Немного позже в Министерстве обороны мне сказали: «Его нашли, он ранен в плечо, находится в полевом госпитале. На связь выйти не может, потому что всё прослушивается». А 15 октября мне коротко ответили: «Позвоните в главный госпиталь Бурденко».
Позвонила в приёмную Бурденко. Мне ответили, что врач отошёл, и попросили перезвонить позже. Помню, как в этот момент внутри всё перевернулось. С одной стороны, я до последнего отказывалась верить и надеялась на ошибку: думала, вдруг его жетон нашли на чужом человеке, всё перепутали, а Толик просто не может выйти на связь? С другой — про себя шептала: слава Богу, я его нашла, теперь появилась хоть какая-то определенность.
У меня получилось связаться с врачом, он объяснил ситуацию: «Состояние тяжёлое. Глубокий сопор. Реанимация, аппарат ИВЛ, но… у вас есть возможность посещать родного человека. Приезжайте».
Вопрос «ехать или нет» даже не обсуждался. В тот же день я попросила родственников и знакомых присмотреть за детьми, купила билеты на поезд и утром 16 октября уже ехала в Москву.
Ту поездку, если честно, то помню как в тумане. Помню только, что меня всё время трясло. Возможно — от нехватки сна, от того, что оставила детей, от неизвестности. Попутчики по плацкарту советовали: «Ляг, поспи, ты сейчас всё равно ничего не изменишь». Но я не могла. На каждой станции выскакивала на перрон, пыталась надышаться холодным воздухом, заходила обратно в поезд, и меня снова начинало колотить, так как этот поезд вёз меня туда, куда я меньше всего на свете хотела ехать. И я до смерти боялась того, что могу увидеть в палате.
- «Ну, приехали, моё»
На вокзале меня встретила подруга. Единственное, о чём я её тогда попросила:
— Ир, слушай врача вместо меня. Я ничего не запоминаю, у меня пелена в голове.
Она согласилась. Мы оформили пропуски на КПП, и нас отвели в отделение. Было раннее утро, в госпитале как раз шёл обход. Мы долго стояли в коридоре — до сих пор помню его: огромный, бесконечно длинный, с высокими потолками и рядами кушеток вдоль стен. И все эти минуты я продолжала твердить про себя как мантру: «Это не он, не он, не он».
Потом нас запустили. Как только зашли в палату, я бросила взгляд на ближайшую койку и сразу узнала ноги своего мужа. В голове щёлкнуло: «Ну всё, приехали. Моё».
В палате, помимо Толи, лежало ещё шесть человек. И все в тяжелейшем состоянии. Сам же Толя лежал весь в трубках, перемотанный, привязанный к кровати. Человек, который всю жизнь куда-то бежал, носился, не мог усидеть на месте, теперь был абсолютно беспомощен. Его диагноз звучал как приговор: сильнейшая интоксикация, двусторонняя пневмония, повреждение ствола головного мозга и осколочное ранение лобной и теменной долей.
От услышанного мне стало по-настоящему страшно. Но тут сработала психологическая защита. Вместо того чтобы упасть перед ним и разрыдаться, я... начала смеяться. Нужно было поддерживать в себе и в нём позитив, переводить всё в шутку. Я тогда подошла к его кровати, наклонилась и тихо сказала:
— Зай, ты мне не позвонил, не отчитался, как ты. Пришлось самой к тебе ехать, проверять.
Так я и осталась рядом с ним. К слову, в реанимации оставаться на ночь было нельзя, но из-за сильной нехватки медсестёр и санитарок тем, кто приезжал к своим раненым, разрешали быть рядом до самого позднего вечера. Я дежурила у его кровати с раннего утра и до победного — пока дежурные не просили уйти. Поздно ночью мчалась на последнем поезде метро в гостиницу на «Сокол». Если же давали «добро», оставалась прямо в госпитале: спала на стульях у его кровати или на кушетке в коридоре, если она была свободна.
А дальше все дни превратились в «день сурка». Утро всегда начиналось одинаково: нужно успеть в госпиталь до завтрака. И первым делом — гигиенические процедуры. Толя до ранения был крепким, крупным мужчиной — даже в реанимации этот вес сохранялся, и мне одной было невероятно тяжело его переворачивать, обтирать и менять под ним и на нём бельё.
Что же касается самой гигиены — помню, как в самый первый раз, когда нужно было провести эту процедуру, Толя вдруг начал закрываться, натягивать на себя одеяло. Я посмотрела на него, а у него по щеке катится слеза. Сказать ничего не мог — мешала трахеостома. И я тогда ответила за нас обоих:
— Толь, успокойся. Я твоя жена, это мой долг. Вот и проверим, как я за тобой в старости ухаживать буду. Ты же у нас на семь лет старше, старик.
Училась ли я раньше уходу за ранеными? Нет. Всё шло на интуиции. У меня двое детей, я понимала, как обращаться с беспомощным человеком. Только здесь ответственности было в разы больше.
- «Сумасшедший триггер»
Шёл третий месяц, Толю уже перевели в пятое отделение Бурденко и отключили от ИВЛ, но он всё равно молчал. Ровно до одного случая, который запомнила вся палата.
Я постоянно разминала ему пальцы маленьким пластиковым игольчатым мячиком, чтобы через мелкую моторику стимулировать зоны речи в мозге. Закончив, положила его Толе на живот. И тут мне понадобилось его перевернуть — неудобно лежал. Поворачиваю его тело, мячик скатывается под бедро и со всей силы впивается иголками в кожу. И вдруг Толя на всю палату чётко, громко кричит целую фразу:
— Переверни меня, мне больно!
«Вот и заговорил», — с улыбкой тогда подумала я.
С тех пор в госпитале меня начали называть «триггером» — из-за моего характера и вечного энерджайзера внутри. Я постоянно бесила его: доставала, подкалывала, не давала расслабиться и замкнуться в жалости к себе. Чуть позже он даже переименовал меня в своём телефоне: «Сумасшедший триггер». Мне, к слову, нисколько не обидно — ведь это было правдой.
Кстати, помню, как-то раз мы не могли съехать на коляске по коридору под наклоном. Я не придумала ничего лучше, как встать ногами на полозья сзади, разогнаться и с визгом скатиться вниз, а в конце резко затормозить. На нас весь персонал смотрел как на сумасшедших.
Но бывали случаи, когда и он «отжигал». Однажды ночью я уснула прямо в палате — вымоталась за день так, что ног не чувствовала. В три часа ночи Толя будит меня:
— Налей мне чаю.
— Ты нормальный вообще? Три часа ночи! Чай ему налей... Ты прикалываешься, я спать хочу!
— Нет, налей мне чаю.
Я налила, конечно. Но пообещала, что этот ночной чай буду припоминать ему всю оставшуюся жизнь. И до сих пор, припоминаю.
Бывало, конечно, что он злился на меня. Иногда очень даже сильно. Ругался, называл «собакой сутулой»:
После долгого лежания у него в локте намертво заклинило руку, она просто не разгибалась. На ЛФК врачи пытались разработать её «боевыми приёмами» через дикую боль. Мы с ним решили действовать по-своему: положили руку на край кровати, подложили под неё чемодан, и я... просто садилась сверху своей массой, чтобы выпрямить сустав. Моих сил в руках не хватало, приходилось давить всем весом. Толя кричал, матерился, ему было больно — вот тогда он и вспомнил про «собаку». А я лишь твердила: «Надо, Толя, терпи».
Оглядываясь назад, хочу сказать: если бы я начала с ним тогда сюсюкаться как с ребёночком, мы бы никуда не продвинулись. А я подходила жёстко: «А ну давай, вставай, харэ уже лежать! Не ленись, поднимай руку!» А когда он на меня ругался, то лишь смеялась: «Давай-давай, можешь ругаться сколько хочешь — ты мне сейчас всё равно ничего не сделаешь. А я вот могу над тобой издеваться как хочу».
И эту «сумасшедшую» нотку ловила вся палата. Представьте: рядом мамы ухаживали за сыновьями, жёны за мужьями, брат за братом. И у всех — тихая, давящая скорбь. А у нас вечно стоял хохот. Раненые из других углов прислушивались к нашим перепалкам и начинали улыбаться. Меня дежурные медсестры даже выгоняли из палаты, потому что мы слишком громко смеялись и мешали другим. Но Толе от этого смеха становилось легче, и это главное. Для меня самой это был единственный способ не поломаться до конца.
- Чудо
Чудо случилось 6 декабря 2022 года. Ровно через два месяца после того, как его привезли в Бурденко в тяжелейшем состоянии, Анатолий встал и сделал первые шаги.
Врачи просто разводили руками: с его повреждениями ствола мозга и осколками в черепе это было за гранью понимания. Я же думаю, сыграло всё: и золотые руки врачей, и его прошлая спортивная закалка, и сильный характер, и то, что я ни на секунду не оставляла его одного.
Когда мы наконец вернулись домой, пришло время для разговора с детьми. Мы не стали делать из этого трагедию. Сказали просто: «Папа был в больнице, он сильно заболел». Дети встретили его так же, как я — с шутками: «Ой, папа, какой у тебя шрам на голове! Ой, папа, у тебя теперь пупок на горле вместо трубки!». В общем, дома папу ждали такие же, как я, «триггерята», только поменьше. Но главное — они были счастливы снова видеть своего папу.
Про то, что случилось там, на СВО, мы за всё время говорили всего раз. Помню, сели друг напротив друга, и я попросила его только об одном: «Толь, я тебя вытащу откуда угодно. Из любого госпиталя, из любого состояния, из-под земли достану. Но никогда, пожалуйста, не уходи в себя. Из твоей собственной головы я тебя вытащить не смогу. Раз ты тогда принял решение пойти — я тебя поддержала. И на этом давай закроем тему».
Больше мы к этой теме не возвращались.
- Здесь и сейчас
Весь этот ад очень сильно изменил Толю. До ранения он был человеком, который с глубоким недоверием относился к людям. Вообще ко всем. Но когда увидел, что я не отвернулась, не сломалась, прошла с ним вместе через огонь и воду — он наконец расслабился. Ему стало комфортно.
Сейчас он уже устроился на работу, крутится, вечно занят. Если что-то не получается, машет рукой: «Да ничего, исправится, куда оно денется».
Если бы я могла вернуться в тот октябрьский поезд, который вёз меня в Москву, и встретить саму себя — испуганную, дрожащую на каждой платформе девчонку — я бы просто обняла её за плечи и сказала: «Ты всё выдержишь. Морально, физически, психологически. Ты пройдёшь через эту беду, ты не бросишь мужа, ты поднимешь его на ноги и сохранишь семью. Всё в твоих руках. Главное — не рассыпь это по дороге».
Раньше я, как и все, строила планы на пять, десять лет вперёд. Теперь — нет. Я не знаю, что произойдёт завтра. Этот опыт научил меня главному — ценить то, что есть здесь и сейчас. Ценить людей, которые прошли проверку временем и остались рядом.
У меня двое прекрасных детей. У меня есть муж — он выжил, он ходит сам, он даже кричит на меня иногда, когда спорим. И знаете что? Я чувствую себя абсолютно счастливой.
Быть рядом — это ведь не просто штамп в паспорте. Это другое. Я прочувствовала это своей кожей. Быть рядом — это значит: в какой бы ситуации ты ни оказался, как бы далеко ни забросила тебя судьба и в каком бы состоянии ты ни лежал — я приеду. Я найду тебя. И я тебя заберу.
Художественная адаптация интервью с Валентиной «Врачи сказали — “чудо”, но она знала — “юмор и любовь”.
Автор проекта "Жёны" и текста: Горбовой Роман
Новороссийск, апрель 2026 г.
Выпуск создан при поддержке ЦП "Время-Ч" , АНО "ИРИ" и сетевого издания "Новороссийский рабочий" в рамках реализации авторского проекта "Жёны" от канала "Русский Характер"