Власть имеющий
Когда мы говорим о Добре, Благе, Истине, Красоте, Мудрости, то – в рамках катафатического богословия – мы возводим эти качества к Богу, понимая Его как обладающего абсолютным максимумом данных качеств. Реже вспоминают, что в одном ряду с ними стоит еще одно качество – Власть.
Каждому христианину, вероятно, памятны евангельские слова: «Народ дивился учению Его, ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» (Мф. 9:28-29). Здесь о Самом Господе говорится как об источнике подлинной власти, власти par excellence. Именно об этом идет речь и далее, когда Христос отвечает Пилату: «Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше» (Ин. 19:11). В данном случае даже власть чиновника языческой Римской империи, как выясняется, имеет санкцию с Неба – не говоря уже о том факте, что «Господь в римскую власть записался», как скажет потом монах Филофей о переписи населения, в которой Богомладенец участвовал в Вифлееме. Венцом этого триумфального понимания Власти как божественного атрибута в Новом Завете является Откровение Иоанна Богослова, наполненное прямой и властной речью Бога, однако в этом же русле лежит и знаменитая максима апостола Павла, обращенная именно к римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены» (Рим. 13:1).
Широко известно, что именно эта фраза на протяжении двух тысяч лет служила предметом различных пререканий, интерпретаций и даже соблазнов. Нужно ли подчиняться властям откровенно антихристианским, а если да, то до какой степени? Допустимо ли не пассивное, а активное сопротивление в таких случаях? Является ли единственной христианской формой правления монархия? Не будем останавливаться на этих многовековых спорных вопросах. Обратим внимание на другое.
Любовь, Добро, Благо, Истина, Красота, Мудрость связывают и объединяют людей. Если это качество есть у одного человека, он может поделиться им с ближним. Но невозможно поделиться Властью. Она не сближает, а отдаляет управляющего от управляемых, проводя резкую черту между ними. Несомненно, что в Священном Писании Творец, многократно подчеркивая Свою властность, подчеркивает принципиальное различие между Собою и тварью. «Не вы Меня избрали, а Я вас избрал», – провозглашает Христос (Ин. 15:16). Это та самая «отделенность», которая на латинском языке обозначается как сакральность (sacer – «отделенный»), а на древнееврейском – как «кадош» («святой, отделенный»). Причем оба эти слова, как и их аналоги в других языках (например, арабское «харам»), могут относиться как к чему-то божественному, «отделенному» от профанного, мирского в положительном смысле слова, так и к греховному, темному началу. Переживание того, что существуют особые священные места и священные дни, где и когда присутствие Божества отчетливо ощущается, в отличие от «мирских» мест и дней, лежит, согласно классическому исследованию Рудольфа Отто, в основе любого религиозного переживания. Именно поэтому пантеизм, обожествление материальной природы, нельзя считать религиозным мироощущением в строгом смысле слова: религиозность начинается с острого чувства встречи с чем-то радикально иным, трансцендентным этому миру. А власть – то самое качество, которое ассоциируется с трансцендентным в первую очередь.
Помимо приведенных выше цитат из Нового Завета, можно обратиться и к примерам из Ветхого Завета. В Пятикнижии Моисея много раз упоминается «рука крепкая и мышца высокая» и тому подобные выражения, подчеркивающие силу и самостоятельность Господа, его резкую отделенность от народа, для которого Он оставался незрим. В Псалтыри мы слышим слова Господни в том же духе (например, Пс. 81:6-7). Однако самое яркое выражение трансцендентного характера власти как особого атрибута Бога можно найти в конце книги пророка Исайи:
«Кто это идет от Едома, в червленых ризах от Восора, столь величественный в Своей одежде, выступающий в полноте силы Своей? “Я – изрекающий правду, сильный, чтобы спасать”. Отчего же одеяние Твое красно, и ризы у Тебя, как у топтавшего в точиле? “Я топтал точило один, и из народов никого не было со Мною; и Я топтал их во гневе Моем и попирал их в ярости Моей; кровь их брызгала на ризы Мои, и Я запятнал все одеяние Свое; ибо день мщения – в сердце Моем, и год Моих искупленных настал. Я смотрел, и не было помощника; дивился, что не было поддерживающего; но помогла Мне мышца Моя, и ярость Моя – она поддержала Меня: и попрал Я народы во гневе Моем, и сокрушил их в ярости Моей, и вылил на землю кровь их”» (Ис. 63:1-6).
Невозможно с большей силой и яркостью выразить принципиальную отделенность власти Бога от «многомятежного человеческого хотения». «Зачем мятутся народы, и племена замышляют тщетное?» (Пс. 2:1). Устами пророка Господь противопоставляет Себя и Свою власть любой «власти», исходящей снизу, от людей, как власти поддельной, ложной, фальшивой и ничтожной перед лицом Бога.
Поистине, существует философия и богословие Власти, как существует философия и богословие Истины, Блага и Красоты. И особенность богословия Власти заключается именно в подчеркивании этого трансцендентного момента, коренного различия между тварью и Творцом как источником всякой власти. Когда усилиями целого ряда поколений антихристианских философов эпохи рационализма и Просвещения во Франции было выхолощено это понимание (наиболее радикально – в учении Жан-Жака Руссо), явился выдающийся католический богослов Жозеф де Местр, которого современные социологи по праву считают основателем философии власти Нового времени. Подчеркивая иррациональный характер повиновения власти со стороны масс людей – явление, необъяснимое с позиций просветительства – де Местр стал предшественником целого ряда учений XX века о способах легитимизации власти в глазах населения (например, у Макса Вебера). В частности, такой католический мыслитель, как Карл Шмитт, последовательно противопоставлял властность суверена в принятии решений, бесконечным дискуссиям безвластных «книжников и фарисеев».
Таким образом, до тех пор, пока власть остается властью, обладающей монополией на насилие и на отдачу приказов, она в любом случае носит на себе отблеск трансцендентности и священности (разумеется, эти принципы на практике могут быть подвергнуты дьявольскому искажению, как, впрочем, и абсолютно любые принципы и качества в нашем мире). Несомненно, данный тезис присутствует и в традиции русской православной мысли. «Великое и страшное дело – власть», – утверждал митрополит Иоанн (Снычев). А в разгар революции 1917 года, когда «власть валялась на улице», о. Павел Флоренский писал Сергею Булгакову (который уже готовился принять сан), что власть подобна снежным горам Кавказа в небесной Лазури: «Власть – отечество – царство – священство – духовенство – вот снежные вершины моего сознания, и они – то, что нужно мне, когда они не руками человеческими созданы, а сами, без соли моей, растут из земли к небу, когда они абсолютно тверды и неделимы… Власти, которая выпячивается из утробы Левиафана, кроме пинка ногой я не могу оказать иного признания… Та царская власть, которая чудом дается свыше, она мне предложена как снежная вершина, но не мною полагается».
Эти замечательные слова лишний раз подчеркивают нечеловеческий, божественный онтологический первоисточник любой власти на том же самом основании, на котором Творец на страницах Ветхого и Нового Завета столько раз напоминает людям, что в конечном счете лишь Он один имеет право говорить «как власть имеющий», а не как бесконечно и бесплодно дискутирующие книжники и фарисеи.
Максим Медоваров
