Интервью Ричи порталу Newsweek, 30 ноября 2016 года

- Можете для начала описать процесс создания музыки Blackmore’s Night?

- Учитывая, что мы оба живем в одном доме, для нас это естественный процесс. В подвале у нас мини-студия, и мы можем работать над любыми посетившими нас идеями, когда хотим. Я сижу с гитарой, возможно смотрю телевизор или еще что-то делаю, мне приходит идея, Кэндис начинает ее петь, и я говорю: «Давай начнем ее развивать».

- Вы сейчас работаете над новой музыкой Blackmore's Night?

— Сейчас я работаю над моим насморком (хлюпает носом). Мы всегда этим занимаемся. Всего десять минут назад мы сочиняли очередную песню для проекта Blackmore's Night. Мы этого не планируем. Обычно у нас и так много дел. У нас двое детей, одних семейных дел уже достаточно.

- Ричи, почему в середине девяностых вы решили вернуться к Rainbow?

- Я ушел из Purple и был очень потерян, не понимал, чем хочу заниматься. Знал только, что больше не хочу гастролировать. Они постоянно катались по всему миру, а я ненавижу гастроли. Забавно, что я выбрал себе профессию, в которой нет ничего, кроме гастролей. Я решил попробовать снова собрать Rainbow и посмотреть, что из этого выйдет.

В плане популярности все было здорово. Но состав мне не нравился. После работы в студии я понял, что недоволен вокалистом. В музыке я в первую очередь выражаюсь через вокал, и если у меня нет хорошего певца, то я ничего не могу поделать. И когда берешь кого-то в группу, иногда у этих людей начинает играть дикий эгоизм. Тогда я задумался: «Зачем я это делаю?». Мы с Кэнди постоянно сидели у камина, мы тогда были в Массачусетсе, где все время были снежные бури, и часто проводили ночи, придумывая идеи. Я заметил, что мне больше нравится играть песни, которые мы можем петь с Кэндис, чем то, что предлагал тогдашний вокалист Rainbow.

Поэтому я решил уделить больше внимания балладам, средневековой и ренессансной музыке. Это мой любимый стиль музыки еще с 1972 года. Так что я как бы убивал двух зайцев одним выстрелом: мы хорошо проводили время, а я смог играть ренессансную музыку, чем был очень доволен.

- Музыка Blackmore's Night очень отличается от хард-рока и метала, которые вы играли в Rainbow.

- Мы понимали, что музыка, которую мы будем играть, не привлечет внимание широкого круга людей. Менеджеры и агенты твердили: «Этот проект не прибавит тебе известности и вообще будет бесполезен», а я отвечал: «Мне все равно».

Я был частью ужасной машины в Purple, в некоторой степени и в Rainbow. Мне хотелось играть музыку, которую я на сто процентов люблю, даже если придется выступать для шестидесяти или ста человек. К счастью, со временем мы начали привлекать множество новых фанатов. Год спустя на наши концерты стало приходить от полутора до двух тысяч человек. Это весьма странно, мы никогда не думали, что будем играть для такого большого количества людей. Что показывает: если ты вкладываешь сердце, это притягивает слушателей.

- Расстроило ли вас, что вы не смогли пригласить Ронни Джеймса Дио на концерты возрожденной Rainbow в июне этого года?

- Мне неприятно это говорить, но не расстроило. Мы с Ронни давно разошлись, иногда мы пересекались, но я занимался своим делом, а он своим. Мы относились друг к другу с большим уважением, но я не думаю, что кто-то из нас всерьез бы хотел снова работать вместе. Он сильный альфа-самец, как и я; он хотел двигаться в одном направлении, а я – в другом.

- Прежде чем добиться хард-рокового звучания, которое вдохновило множество рок и метал-групп, Deep Purple прошла через несколько стилистических поворотов. Когда группа обрела свой стиль?

- Когда в 68-м группа появилась на сцене, тогда, как известно, была в моде психоделия, все увлекались игрой света и другими подобными вещами. Мы выступали в Fillmore East и West; это было классно, но мы ведь не были психоделической группой. Это больше подходило Pink Floyd.

Я считаю, что мы так и не нашли своего пути вплоть до записи альбома «In Rock». Мы задумались о том, куда, черт возьми, мы идем. Я сказал Джону Лорду: «Давай запишем рок-н-рольную пластинку, чистый хард-рок, и если она будет плохо продаваться, то вернемся к выступлениям с оркестрами. Мне немного надоело играть с оркестрами, потому что это все было очень неестественно. Приходилось играть тихо, так как скрипачи постоянно жаловались на громкость соло-гитары.

Больше всего меня вдохновляли Vanilla Fudge и Mountain. Помню, мы с Яном Пейсом в Германии пошли выпить в бар, вроде это был 1970 год. Мы были очень довольны нашим альбомом «In Rock», и в этом баре как раз его поставили. А потом заиграла другая пластинка. Мы не знали, кто играет, но звучание было великолепное, мощное, тяжелое. Мы нервно переглянулись и задумались: «Черт, кто это такие?». Спросили ди-джея, оказалось, что это Mountain, песня «Mississippi Queen» - как гром среди ясного неба!

Мы ничего не могли сказать, потому что не знали, что говорить (смеется). Думали: «О Боже, чертовски крутое звучание».

- Раньше вы говорили, что вас вдохновляли The Who.

— Когда они выпустили «Can’t Explain», это было откровением. А когда я услышал фидбэк в «My Generation», он показался мне прекрасным. Гитарист играл соло и использовал фидбэк! А если я на своей студийной работе – боже упаси – начинал пользоваться фидбэком, меня выгоняли из студии. Я был немного знаком с Китом Муном. Мне всегда нравились его трюки. Он был очень-очень приятным человеком. Он все время смешил меня до слез.

- Во многих песнях Rainbow есть элементы нео-классики. Откуда в ваших гитарных партиях появились элементы классической музыки?

— Недавно кто-то говорил, что я придумал играть классическую музыку с роковыми ритмами. Но это придумал не я, хоть мне и приятна такая честь. Когда мне было 15 лет, я видел концерт группы Nero and the Gladiators, они одевали римские тоги и играли роковые обработки классической музыки. «Чардаш» Монти, «In The Hall Of The Mountain King» Эдварда Грига. Эта группа меня очаровала. Меня так больше не впечатлял ни один концерт ни одной группы.

Остальные играли песни Чака Берри и все подобное. Конечно, я уважаю Чака Берри – особенно за его тексты и голос. Большинство тогдашних групп – как и чуть появившиеся чуть позже The Rolling Stones и некоторые другие – вдохновлялись блюзом. А меня вдохновляла классическая музыка.

- Через два года после выхода «In Rock», Deep Purple выпустили «Machine Head». Можете рассказать, как вы записывали этот альбом в Швейцарии?

- Начали мы с записи бэкинг-трека к «Smoke on the Water». Пейси спросил: «В каком ритме будем играть?». Обычно он просто начинал играть ритм, а я подыгрывал ему гармонию. В тот день мы записывались в здоровенном бальном зале. Остальные музыканты стали подыгрывать гармонии, и как только мы начали запись бэкинг-трека, приехали полицейские, чтобы нас прикрыть, потому что мы сильно шумели. Они в буквальном смысле ломились в дверь, требуя их впустить. Но мы понимали, что если остановимся, то потеряем хороший звук, который получили в этом большом бальном зале.

- А что было потом?

- Мы слушали запись в передвижной студии Rolling Stones, зная, что полиция все еще здесь. Мы прослушали трек и решили: «Вот оно, у нас получилось». Открыли дверь, и полицейские сказали: «Все, у нас слишком много жалоб от соседей, закрывайтесь и переезжайте».

Мы оказались в Монтре без места, где могли бы играть. К счастью, мы были знакомы с Клодом Нобсом. Он знал один заброшенный отель, в котором мы бы могли работать. Короче говоря, мы расставили оборудование в коридорах этого старого, очень старого отеля, потому что на улице шел снег. Передвижная студия стояла во дворе. Вот так мы записали альбом «Machine Head».

Чтобы прослушать записанное, приходилось проходить странную процедуру. Мы работали в коридоре, нужно было выйти из коридора в спальню, вылезти в окно, спустится по пожарной лестнице в другое окно, перейти через мраморный приемный зал и через двор. На весь этот путь к записям у нас уходило где-то десять минут. Через некоторое время на вопрос режиссера: «Хотите спуститься послушать?» мы стали часто отвечать: «О нет, и так хорошо, оставим как есть». Потому что знали, что идти туда придется десять минут, да еще надо будет надевать пальто – довольно забавно. Мы пытались играть в очень суровых условиях. Но, наверное, это нас мотивировало.

- Текст «Smoke On The Water» описывает пожар, случившийся во время концерта Фрэнка Заппы. Что именно тогда произошло?

- Мы пошли на концерт Фрэнка Заппы в Казино, и у кого-то из зрителей с собой была настоящая ракетница. Он выстрелил в потолок, отчего загорелась крыша. Было очень весело: я смотрел на Фрэнка Заппу, и он сказал: «Так, люди, нужно освободить помещение, у нас пожар. Не надо паники, давайте будем выходить организованно». После чего снял гитару, бросил ее в сторону и выпрыгнул в окно. Он был первым (смеется). Очень смешно.

Хотя не смешно: за двадцать минут здание полностью выгорело. Это было опасно, потому что когда люди пытались выйти через запасной выход, дверь перекрыла упавшая вешалка, из-за которой никто не мог пройти ни вперед, ни назад. В коридоре собралось две тысячи человек, которые в панике толкались и пихали друг друга, это было страшно.

- В этой песне присутствует фирменное блэкморовское соло. Что вы можете сказать по поводу написания запоминающихся соло?

- Я всегда считал, что сольные импровизации должны служить продолжением самой песни. Я никогда не был одним из тех, кто эгоистично бегает по гитарному грифу: «Это мое соло на гитаре», чтобы впечатлить других гитаристов. Это всегда казалось мне глупым. Часто бывает так, что когда я написал песню, идею, рифф, и мы заканчиваем запись, мне говорят: «Так, теперь наложи соло», а я словно загнал в угол. Если я не совсем понимаю, что играть, то предлагаю, например, записать соло на пианино, потому что не хочу играть просто ради того, чтобы играть, если это ничего не значит.

– Раз уж мы заговорили про пожары: в 1974 году на выступлении Deep Purple в Калифорнии вы подожгли свой усилитель.

- Верно. Это был один из наших самых музыкальных моментов.

- Как вам было выступать перед толпой в 300 тысяч человек?

- Конечно, это было приятно моему эго. Нам пришлось добираться на вертолете, потому что по всей Калифорнии из-за фестиваля были пробки. Но я всегда с недоверием относился к выступлениям на открытых площадках с другими известными группами, потому что, хотите верьте, хотите нет, в таких ситуациях много саботажа. Издавна было принято саботировать концерт других групп, отключая половину порталов, но этим всегда занимались гастрольные техники, а не сами группы. С нами так часто поступали, мне всегда приходилось обходить сцену и внимательно слушать каждый динамик, чтобы убедиться, что они звучат.

- Deep Purple на Калифорнии Джем были хэдлайнерами вместе с Emerson, Lake and Palmer. Какие у вас воспоминания о покойном Ките Эмерсоне?

- Мне всегда нравилось смотреть, как играет Кит. Я был большим поклонником The Nice. В 68-м и 69-м у нас бывали совместные выступления. На мой взгляд, он был одним из лучших шоуменов и клавишников. Очень приятный парень. Мне всегда нравилось за ним наблюдать. Мои любимые фронтмены – Фредди Меркьюри, Ян Андерсон, конечно же, Джими Хендрикс и Кит Эмерсон. Они умели одновременно и прекрасно устраивать шоу, и играть музыку.

- Не хотите рассказать об атмосфере и энергетике на концертах Blackmore's Night?

- Нам бы хотелось думать, что мы просто отдыхаем – иногда я сажусь на стул и мы просто начинаем играть – и что мы выступаем не для фанатов, а для друзей, атмосфера очень спокойная, как на вечеринке.

Иногда на сцене мы играем больше четырех часов, исполняем все, чего хотят зрители. Я знаю много пуристских групп, играющих ренессансную музыку. Но они настолько уходят в пуризм, что утрачивают связь со зрителями. Не думают над тем, чтобы интерпретировать музыку по-своему. А мы это делаем. Мы не поем по-латыни, не придерживаемся строго мелодий и гармоний XV-XVI веков, но, похоже, людям это и нравится.

Мы стараемся избегать того, чтобы играть музыку именно так, как ее написали. И вообще это очень спорный вопрос, никто из нас не жил в то время, так что никто и не знает, как она звучала. Снобы говорят: «Ой, вы играете не настоящую ренессансную музыку», но откуда им знать?

Иногда, когда мне хочется поспорить, то я начинаю общаться с такими пуристами, и они признают: «Ну, тебя там не было, никого из нас тоже, так что мы не можем точно утверждать, как эту музыку играли тогда». И в то время не было камертона. Не было общепризнанных правил настройки. Стандарт высоты, которого все стали придерживаться, установили только в 39-м году. Раньше я не представлял, как много снобизма в средневековой и ренессансной музыке.

- Можете сравнить ваш подход к ренессансной музыке и року?

- Мне кажется, рок-н-ролл появился из-за того, что людей до смерти достало, что музыканты критикуют музыку и твердят, что она не идеальна. Рок-н-ролл не бывает идеальным, но все этому рады, потому что в нем есть азарт и энергия. Эту музыку тоже пытаются анализировать и критиковать, но не с таким размахом, как это принято у классических музыкантов. Они такие напыщенные. Когда музыканты критикуют друг друга за то, что у них неправильное вибрато или что-то еще – я считаю, что это разрушает музыку.

- Конечно. Когда Пит Таунсенд брался за гитарные соло, они не всегда звучали «идеально», но в этом и был смысл.

- Может быть, если классические музыканты в оркестрах начнут сжигать свои скрипки, на них обратят больше внимания.