Интервью Ричи журналу Burrn, ноябрь 2002 года

- Расскажите о своих впечатлениях от тура 2002 года?

Ричи: В этом году нас часто забрасывали яйцами (смеется). Сейчас у нас смешанная публика, многие фанаты делятся на два типа, от тридцати до ста лет, и от трех до двенадцати. На наши концерты редко приходят бешеные подростки, так что довольно интересно наблюдать за реакцией слушателей. На выступления ходят и поклонники Deep Purple и Rainbow, похоже, им тоже очень нравится наша музыка. Так что у нас есть и новые, и старые фанаты. Это само по себе замечательно. Когда я смотрю со сцены на зрителей, и им всем за сорок, то говорю: «Сегодня у нас великовозрастная публика», а мне обычно отвечают: «Все равно они не такие старые, как ты» (смеется). Да, это так!

Это правда, что у нас великовозрастная публика, люди ходят на наши концерты, чтобы спокойно послушать музыку. Они приходят не для того, чтобы повертеть башкой, попрыгать, подраться и пырнуть кого-то ножом. Мне бы хотелось думать, что они хотят получить духовное удовлетворение от нашей музыки. Для музыканта это большая разница. Зрители вежливы, они тихо и внимательно слушают все, что мы играем. На рок-концертах обычно мало кто слушает, как играет группа! Мы стараемся на каждом концерте играть для наших зрителей как можно лучше.

У нас не бывает такого: «Ну да, очередной концерт, мне плевать». Мы не так часто выступаем, поэтому стараемся делать каждый концерт как можно более качественным. В Deep Purple и Rainbow мы выступали каждый день, и я просто изматывался. Я больше не думал о шоу, и мне ничего не шло в голову. На гастролях я так уставал, что не мог ни о чем нормально думать и ничего играть. В этой группе мы устраиваем один-два выходных между концертами, так что на каждом выступлении играем со свежими силами. Так, мы можем играть до двух с половиной часов.

- Когда вы выступаете в разных городах, чувствуете ли вы разницу в реакции публики?

Кэндис: Конечно! Это огромная разница. На мой взгляд, самым необычным выступлением для нас стал концерт в Москве. Мы играли на огромном стадионе, в таком зале было очень трудно наладить связь со зрителем. Ричи, наверное, предпочитает концерты в замках?

Р: Верно. Промоутерам приходится прилагать немало усилий, чтобы устроить нам тур по европейским замкам. Нужно найти замок, поставить там сцену… нелегко организовать концерт в замке! Многие группы просто выступают в маленьких местных клубах. Те же промоутеры и агентства снимают для этого одни и те же клубы, из-за чего, конечно, все концерты проходят одинаково. Во многих местах, где мы выступаем, до нас никто не играл. Организовать такие шоу непросто. Роуди приходится своими руками затаскивать в гору оборудование.

Из-за всех этих сложностей, агентства с большой неохотой берутся за организацию наших концертов. Сначала надо найти замок, в котором мы будем выступать, а потом еще нужно установить в нем сцену. Обычные группы никогда не задаются вопросом, что их ждет в клубе.

- Уже прошло 5 лет с тех пор, как вы создали Blackmore’s Night, изменилась ли реакция публики за это время?

Р: Я читал рецензию в моем любимом журнале «Renaissance»: «Первым альбомом Blackmore’s Night был неплохой «Shadow of The Moon», но новый альбом «Fires At Midnight...». Они оценили его на пять звезд из пяти – такого у них еще не было. Интересно, что критик написал: «Первый альбом, был неплох, второй был получше, а третий – это их лучшая работа». Мне приятно думать, что третий альбом оказался такой значительной работой, но для меня в целом мнение критиков не имеет особого значения. Что вообще нравится этим критикам? У всех разные вкусы. Если слишком много об этом думать, то можно сойти с ума и стать зависимым от чужого мнения.

Давным-давно, во времена Rainbow, я пытался узнавать о поклонников, что они думают о концерте. Когда я спрашивал: «Какие песни вам нравятся?», они все высказывали противоположные мнения. Когда я спрашивал о том, понравилась ли им новая песня, один говорил: «Просто супер!», а другой: «Ужасно». Два человека видели одно и то же выступление, но у них было совершенно противоположное мнение! Когда я спрашивал, как я сегодня играл, один говорил: «Прекрасно», а другой: «Хуже некуда». Другими словами, у каждого свое мнение, и я заметил, что ни у кого это мнение не совпадает на сто процентов. Может быть, у зрителя болел зуб или ныла голова, или же он во время шоу познакомился с девушкой, и ему поэтому все понравилось. С другой стороны, если бы он, наоборот, поссорился с девушкой, он был бы всем недоволен. Так что я перестал слишком часто общаться на эту тему с фанатами. Я стараюсь верить своим чувствам. Иначе можно сойти с ума от всех этих мнений.

- Сейчас зрители отличаются?

Р: Это все те же люди. Абсолютно те же (смеется). Не знаю, что с этим делать. В Германии кто-то пытался объяснить, что сегодня будет за концерт. Когда он сказал: «Это парень из Deep Purple», ему ответили: «Deep Purple? Никогда не слышал». «Ну тогда он еще играл в Rainbow»… Однако, когда сказали: «Это группа Blackmore’s Night», он ответил: «А, Blackmore’s Night, знаю таких». Для меня это большой комплимент и важный шаг вперед. Человек, который рассказал мне эту историю, не считал ее приятной, и сказал что-то вроде: «Мне было жаль этого парня, который никогда не слышал о Deep Purple», но я ответил: «Извини, но мне совсем не кажется, что это плохо». Иногда меня раздражает, когда люди говорят только о моем старом творчестве, хотя я им и горжусь. Забавно, что стали появляться люди, которые знают мою новую группу, но никогда не слышали о старых.

- Как-то вы говорили, что вам непросто искать музыкантов для Blackmore’s Night.

Р: Элтон Джон говорил, что хотел бы сыграть с нами, но мы ему отказали, так как он слишком стар. Пол МакКартни из The Beatles хороший музыкант, но он сказал, что не подходит для нашей группы, и отказался с нами играть (смеется). Мне не нравится, что приходится постоянно разучивать с разными музыкантами одни и те же песни. Когда группа играет постоянно, как Deep Purple, проще сохранять постоянный состав, но, когда группа работает лишь шесть месяцев в году, музыкантам приходится искать себе другую работу, чтобы зарабатывать деньги. Из-за этого перед каждым туром случается так, что кто-то из участников группы уходит. Каждый раз нам приходится нанимать новых музыкантов для шестимесячного тура, а оставшиеся три-четыре месяца в год им приходится делать что-то другое, чтобы заработать денег. Это самая большая проблема.

К: Расскажешь о новом скрипаче Марнене?

Р: Да. Ты подняла важную тему. Я научился у Билла Клинтона тому, как надо отвечать на неудобные вопросы – «Это важная тема», «Трудный вопрос», «Мне нужно время, чтобы на это ответить». Это лучше, чем: «Не знаю, что сказать», как мог бы поступить Джордж Буш. Его политика меня поражает!

К: Как все это связано с Марненом?

Р: Как я уже говорил, трудно найти музыкантов, которые бы хотели играть в стиле Blackmore’s Night, сначала люди шли в группу, потому что думали, что будут играть в Rainbow, и мне приходилось им объяснять, что это совсем не Rainbow. Многих из них это не обрадовало – они и правда думали, что попали в Rainbow.

К: Им стоило пойти к Ингви (смеется).

Р: Прошло пять лет с тех пор, как мы создали эту группу, и наконец-то появились музыканты, которым интересна такая музыка, любящие средневековую и ренессансную музыку, которую мы играем. Это здорово. Кроме скрипки, Марнен также умеет играть на флейте, да и вообще на всех инструментах. Он странный парень, ходит без обуви. Дома у него нет телевизора. Он член «Общества творческого анахронизма», они там слушают только средневековую музыку и устраивают поединки на средневековых мечах.

Впервые в группе появились музыканты, которые хотят играть такую музыку. Они не ждут, что я возьму их в Rainbow. Им не приходится объяснять, что такое ренессансная музыка. Думаю, нам придется найти нового клавишника. Предыдущему клавишнику, Кармину, приходилось совмещать наши туры с другой работой, и он этого больше делать не может. Кармин хороший музыкант, но он не совсем понимал нашу музыку. Крис Дивайн, скрипач, также покинул группу по той же причине.

Сир Роберт останется в группе. Роберт также работал в Backstreet Boys, он хороший музыкант. Он намного лучше играет на гитаре, чем на басу, но у него прекрасное чувство ритма, так что я могу на него положиться и свободно играть на гитаре. Раньше у меня не было басиста, который мог нормально держать ритм, так что приходилось играть аккорды и держать ритм, а сейчас я действительно могу сосредоточиться на гитаре.

До этого у нас не было синкопирования, потому что бас-гитаристы лишь повторяли ритм за барабанщиком – бам-бам-бам – и брали тонику аккордов. Музыка без синкопирования звучит бессмысленно. С правильным акцентом и фразировкой хорошо будут звучать и две ноты. Пять лет назад у нас были ужасные проблемы с фразировкой. Мне жаль, что мы так ужасно играли, когда впервые выступали в Японии, но сейчас мы начинаем исправляться. Я тогда не совсем понимал, что надо делать. Я шел наобум, шарахаясь из стороны в сторону.

К: Когда мы выступали в Японии, то мало готовились к туру.

Р: На самом деле, я тогда вообще не хотел играть в Японии. Мне не хотелось выступать перед японцами, пока мы бы не добились правильного звучания нашей музыки. Вот почему мы отменили тур в прошлом году. На самом деле я не болел, хотя именно это считается причиной отмены концертов, я не хотел выступать в Японии с несыгранной и неуверенной группой. Мне не хотелось лететь в Японию, пока я не был уверен, что группа достаточно хороша. Хотя мистер Удо уже начал рекламу концертов, мы их отменили. Так что мы у него в долгу. Я хочу вернуть ему долг, и жду от него нового звонка.

К: Еще в группе появились певицы-близняшки Сестры Луны.

Р: Кэндис с ними поет как три сестры. Они прекрасные музыкантши и превосходные певицы, обученные оперному пению. Также им очень нравится музыка, которую мы играем. До этого все бэк-вокалистки, что у нас были, хотели занять место Кэндис, и завидовали, что она основная вокалистка – мне это не нравилось. Я хотел, чтобы в группе были певицы, которые бы пели вместе с Кэндис без всякой зависти. С Сестрами Луны ничего такого не бывает, я никогда не видел, чтобы они злились или что-то выкидывали. В туре все всегда чем-то недовольны, но они все время рады. Они положительно на нас влияют, с ними мы все становимся счастливее. Могу я так говорить?

К: Расскажи, как мы с ними познакомились.

Р: Какую версию следует изложить?

К: Может быть, правдивую?

Р: Ты имеешь в виду ту историю о транссексуалах?

К: Ладно (смеется). Мой отец работает врачом, и одна из близняшек была его пациенткой. Мой отец наш лучший рекламный агент, он всем рассказывает о наших альбомах и концертах. Когда отец рассказал ей о нас, она сказала ему, что тоже поет, и передала ему свой альбом. Мы как раз тогда искали бэк-вокалистку, но не знали, что они с сестрой поют в дуэте, так что на прослушивании мы получили двух девушек, вместо одной (смеется). Одна из них правша, а другая левша. Они настоящие музыканты, не просто заучивают свои партии, но всегда что-то предлагают, так что в наших песнях появился новый аспект.

- На ваших концертах установленная программа, или же выбираете песни на ходу?

Р: На каждом концерте мы играем три-четыре одинаковых песни, а потом беремся либо за тихие и музыкальные песни, либо за более громкие, с участием всей группы, в которых подпевают все зрители. Зависит от того, чего хочет публика. Когда зрители собрались тихие и хотят слушать, мы играем более глубокую музыку, а если они кричат: «Ричи, давай!», то играем громкие вещи. После этих трех-четырех песен уже можно понять, чего хотят зрители. Кроме того, мы напрямую спрашиваем фанатов, что они хотят слышать. Когда кто-то кричит: «Сыграй «Temple of The King!», то я начинаю играть «Temple of The King». Участники группы начинают переглядываться, думая: «Мы не учили «Temple of The King», но мы все равно ее играем, после чего музыканты вздыхают с облегчением. К следующему выступлению они уже готовы снова сыграть «Temple of The King», но я на этот раз берусь за «Since You Been Gone» (смеется)! Группа в ужасе! Мне нравится мучить музыкантов.

К: Ты их еще и увольняешь постоянно!

Р: Песня «Fires At Midnight» на самом деле называется «Fired At Midnight» (игра слов – «Fire» в англ. языке также означает «уволить», т.е. Блэкмор имеет в виду «Увольнение в полночь» - прим. Пер.). Когда я играю «Fires At Midnight», это значит, что завтра кто-то уйдет из группы (смеется). Все это помогает поддерживать в группе напряжение. Да, может быть, это нервы, но хорошие музыканты справятся с этими трудностями. Интересно наблюдать, какие песни выбирают зрители, у нас достаточно обширный репертуар, но на репетициях мы каждый раз добавляем что-то новое, а порой даже играем «Shadow Of The Moon» в другой тональности. Участникам не очень нравится, когда приходится разучивать все эти песни в разных тональностях (смеется).

Наши концерты обычно длятся три часа и двадцать минут, на мой взгляд, это довольно много, но я люблю выступать. Когда все идет хорошо, это прекрасное чувство. Когда-то я играл один час и десять минут, выходил на бис и заканчивал выступление. В то время это казалось мне нормальным. Сейчас я много репетирую, а в прошлом я практически не устраивал репетиций, если в Rainbow мы еще немного готовились, то в Deep Purple мы вообще не репетировали. Вот почему каждый раз, когда мы играли одни и те же песни, я не знал, что буду играть.

В этой группе единственной проблемой является репертуар – когда мы даем такие длинные выступления, то отыгрываем почти все заготовленные песни, так что, если мы играем в том же месте через год, у нас выходит такая же программа. Это большая проблема.

К: Мы также добавляем в музыку новые инструменты.

Р: Да, меняем аранжировки. В прошлом после каждого шоу я чувствовал себя в депрессии. Даже когда концерт приводил толпу в восторг, я все равно был недоволен. Наверное, я должен был радоваться, но когда я столько раз повторял одни и те же песни, то переставал говорить от сердца. Один поклонник как-то написал мне: «Я ваш почитатель, но в ваших песнях теперь только восемь тактов соло, вы перестали устраивать длинные импровизации для ваших фанатов». Меня словно по голове ударили – он был прав. Именно так – я играл одни и те же песни, те же восемь тактов соло, те же риффы, а потом – следующая песня.

Сейчас мне хочется донести свои мысли до слушателей. Важно открываться всей душой. Многие группы лишь трясут головами, давая пищу для тела, но ничего не оставляя для души. Импровизация — это способ сказать что-то от сердца, донести что-то до зрителя. Здорово, когда это получается, даже если не получается, то я все равно не жалею. Я выхожу на сцену, ничего не скрывая, не думая о том, что должен делать.

Дома я просто играю на гитаре, но когда выхожу на сцену, то показываю трюки – это заводит людей, особенно когда звучит громкая музыка. Но порой повторять все это каждый день не имеет смысла. Например, группы вроде Kiss каждый день дают одинаковые концерты. Для тех, кому интересна лишь мода и визуальная составляющая, это может быть важнее, чем музыка, но я сомневаюсь, что эти группы могут предложить что-то столь же восхитительное в музыкальном плане. Так что, когда я прочитал: «Вы не выражаете себя, ничего не даете слушателю», я подумал, что он прав, и почувствовал свою вину. Его слова об одних и тех же песнях и восьми тактах соло глубоко меня тронули.

- После вашего ухода Deep Purple стали говорить, что это из-за вас не могли играть многие песни, и что вы все время хотели работать по одной и той же программе.

Р: Да, они винят меня в том, что у нас все время была одинаковая программа. Странная история. Конечно, другие участники кое-что предлагали, я не был согласен с их выбором, потому что мне не нравились эти песни. Мне никогда особо не нравились музыкальные вкусы Роджера Гловера. Он хотел играть какие-то бессмысленные песни. Я не против менять сет-лист, но они все время предлагали играть ужасные песни. Я предпочитал играть хорошие песни, которые нравятся людям, даже если они будут повторятся, чем исполнять песни, которые никому не нравятся.

Deep Purple продолжают играть все те же песни – это не моя вина. Я ушел из группы уже девять лет назад, так что им не в чем меня винить. Люди, которые видели недавние выступления Deep Purple, говорят, что они все время играют одни и те же песни. Я не был на их концерте. Я как-то спросил своего друга, почему он не хочет идти на шоу Deep Purple, и он ответил, что они все время играют одни и те же песни, так что он решил не ходить.

- Я помню, что когда вы ушли из Deep Purple, то сказали, что следом за вами уйдет Джон Лорд.

Р: Мы хорошо знали друг друга. Джону нравится играть рок-н-ролл, он прекрасный музыкант, но он больше любит классическую музыку. Он еще долго оставался в группе после того, как я ушел, и я не мог этого понять. Когда я ушел, он долго думал о том, чтобы тоже уйти из группы, но оставался в ней еще несколько лет. Он искренний человек. Джон Лорд для меня был самым близким человеком в группе, и я все еще общаюсь с ним каждое Рождество. Скоро он снова будет в Америке, может быть, нам удастся что-нибудь с ним сделать.

Мы взяли в группу Джо Линна Тернера, потому что Ян Гиллан не мог петь так, как мы хотели. Я говорил об этом с Джоном Лордом: «Что ты думаешь о Яне Гиллане? Он не может ни одной ноты спеть нормально», Джон Лорд ответил: «Я тоже так думаю». Это было еще в 1986-м, задолго до того, как в группе появился Джо Линн Тернер. Мы с Джоном решили, что нам стоит найти другого вокалиста, который будет петь лучше. Нам с Джоном нравилась мелодичная музыка. Ему нравится, когда вокалист поет правильно, исполняет свои партии ровно, как скрипка, ему не интересно слушать все эти крики. Вот почему мы подумали о Джо, он послушал его песни и подумал: «Он умеет петь мелодично». Альбом, на котором пел Джо…

- «Slaves And Masters».

Р: Да. Джо Линн Тернер пел очень мелодично, мне кажется, что это один из наших лучших альбомов. Многим американцам этот альбом тоже понравился. Но потом вместо Джо в группе снова появился Ян Гиллан. Ян не может петь мелодично, поэтому у нас с Джоном был разговор. Как и я, Джону нравится мелодичная музыка, мелодия для него самое главное в музыке. Он тоже считал, что нашей музыке нужна мелодичность, но при этом говорил, что группа должна зарабатывать деньги и слушаться менеджера. Тогда я решил покинуть группу, а он остался. Я был удивлен, как долго он оставался в группе, учитывая его искреннее отношение к музыке. Однако, думаю, что причина очень проста. Наверное, дело в большом имени группы, но это немного странно.

- По поводу ухода Джона Роджер сказал лишь, что это было связано с тяжелым графиком группы. Также он сказал, что несмотря на то, что в группе больше нет Ричи Блэкмора и Джона Лорда, следующий альбом все равно будет замечательным, это наконец-то будет настоящая музыка. Мне не очень понравилось это замечание.

Р: Типичный Роджер. Роджер самый неприятный человек в группе. Да, у нас с Яном Гилланом были отношения любви и ненависти. Он меня любил, я его ненавидел… конечно, это шутка (смеется). У Яна была смелость говорить обо всем в лицо. «Да кем ты себя возомнил!». Мы с ним были откровенны друг с другом, и это помогало нам уважать друг друга. В 1970-х он пел в опере «Jesus Christ Superstar», это было здорово. Но Роджер Гловер – он злил меня больше всех. Роджер выпускает просто ужасные записи Deep Purple на своих альбомах-ремиксах, и все только ради денег. Настоящее хамство – это тоже самое, что публиковать переделанные стихи известного поэта вместо того, чтобы выпускать тот вариант, который устраивал самого автора. После этого мне трудно верить, что он хороший человек.

Я всегда замечал у него склонность к самовосхвалению. Он постоянно указывал на неправильное произношение английского, даже когда общался с англичанами! И на радио, и в общении с поклонниками, он всех учил тому, как правильно говорить по-английски. Когда ему говорили: «Вы легенда!», он начинал указывать, как правильно произносить слово «Легенда». Пытался учить англичан говорить по-английски! Это типично для него – ему кажется, что он умнее всех, так что ему стоит учить окружающих, как правильно говорить. Хотя в группе самыми умными были Ян Гиллан и Джон Лорд, Роджер всегда считал себя «мистером интеллигентом», из-за чего мы постоянно над ним подшучивали. В любом случае, Роджеру не стоило выпускать все эти ремиксы, он делает это только ради денег. EMI платят Роджеру большие деньги за эти ремиксы для коллекционеров.

В группе был прекрасный барабанщик Ян Пейс, великолепный органист. У Яна Гиллана тоже был свой стиль, он замечательный вокалист. Я тоже что-то делал. А что делал Роджер? Только все время работал за кулисами. Я совершенно потерял к нему уважение.

- Когда вы взяли Роджера в группу, он пришел вместе с Яном Гилланом, верно? Вам тогда как раз нужен был бас-гитарист, и вы взяли его, так как он уже работал с Яном.

Р: Именно так. Я не хотел брать Роджера в группу. В 1970 году я спросил у Яна Пейса: «Как тебе этот бас-гитарист?». Он ответил: «Ничего хорошего».

Роджер как-то говорил: «Ричи, у тебя есть свой стиль, у Яна есть свой стиль, а у меня ничего нет». Это показалось мне странным, но он переживал из-за того, что у каждого в группе был свой почерк, а у него ничего своего не было, поэтому он старался найти свою индивидуальность. Каждую неделю, когда я встречал его в аэропорту, он всегда был разным человеком. То ходил как ковбой – в шляпе и голубых джинсах, на следующей неделе наряжался в арабский костюм, с куфией на голове и в сандалиях, будто житель Саудовской Аравии. Когда я спрашивал его: «Что это?», он отвечал: «Это мой стиль». А потом возвращался к ковбойской шляпе и джинсам (смеется). Роджер может быть хорошим парнем, когда не ведет себя высокомерно, но такое с ним бывает не часто. Мне кажется, что это какой-то защитный механизм, он так пытается подчеркнуть свою важность, без всякой необходимости.

- Когда Роджер стал участником Rainbow, на басу еще играл Джек Грин?

Р: Грин? Мне он очень нравился. Он играл очень музыкально, у него был хороший голос и приятный характер. Я считал, что он очень хорошо подойдет группе, хотя он, конечно, не был замечательным бас-гитаристом. Но мне было очень жаль, когда он ушел из группы, потому что он очень нравился мне как человек. Дон Эйри сильно настаивал на том, чтобы мы взяли Роджера Гловера. Кози Пауэлл тоже согласился взять Роджера, потому что считал, что, если в группе появится еще один участник Deep Purple, она от этого только выиграет.

- Это было еще до появления Грэма Боннета?

Р: Верно. Группа тогда не могла найти певца, как обычно был полный хаос.

К: Роджер сначала был лишь продюсером?

Р: Роджер себя переоценивает.

- Кстати, Дон Эйри сейчас играет в Deep Purple.

Р: Его цель – сыграть со всеми существующими группами (смеется). Пока у него этого еще не вышло, но он уже переиграл в 15 тысячах групп. Список его работ бесконечен! Он очень искушенный музыкант, хороший исполнитель, но он приходит в группы как сессионный музыкант, отыгрывает свои партии и уходит. Он очень скучный человек, но неплохой парень. Просто у него нет музыкальных идей. Он может хорошо исполнять требуемые партии, но большего от него требовать нельзя. Но музыка — это не только исполнение своих партий. Наверное, Дону не хватает стиля. Не знаю, что с ним не так. Я мало об этом думал.

- Дон Эйри тогда говорил, что ему не нравилась хард-роковая музыка Rainbow.

Р: Верно.

- После этого он сразу же ушел в группу Оззи Осборна (смеется).

Р: Это похоже на Дона. Мне кажется, Дон любит джаз. Мне не нравится, когда музыкант работает не в том стиле, который любит. Он играет с хард-роковыми группами только потому что они популярны, и работая в них можно заработать деньги. Если бы он мог зарабатывать на джазе, то я уверен, что он был играл джаз. Мне такие люди не нравятся. Я умею играть джаз, но я бы никогда не стал работать в джазовой группе, слушая дома другую музыку, только ради того, чтобы заработать денег. Дон соглашается играть во всех этих группах только ради денег.

Да, думаю, что говорю справедливо. Пытаюсь вспомнить, за что именно его уволил… Мне казалось, что он не чувствует нашу музыку. В Rainbow он играл так, будто не любит эту музыку, и делает это только ради популярности и денег. Это неверная причина для участия в группе.

- Еще были слухи, что Дон не сработался с Джо Линном Тернером.

Р: Точно. Джо очень не нравился Дону. Дон считал Джо идиотом. Джо и правда порой выкидывал глупости. Дон все это ненавидел.

- Джон Лорд недавно сказал, что ему очень нравится ваш акустический проект, и он хотел бы поработать с вами в таком стиле.

Р: Верно, либо Джон что-нибудь сыграет в наших песнях, либо я что-то сыграю в музыке Джона. Мы все еще остаемся друзьями, хотя наша дружба протекает в странной форме. Мне бы хотелось встретиться с Джоном на Рождество.

К: Джон очень приятный, очаровательный человек.

Р: Это мы с Джоном создали Deep Purple, мы с давних времен друг друга уважаем. Я тогда хотел играть с ним в группе, ему тоже нравилась моя игра, так что мы создали группу и нашли остальных музыкантов.

- Поклонники будут в восторге, если вы с Джоном снова станете работать вместе.

Р: Джон будет вокалистом, Кэндис будет играть на барабанах, а я на клавишах (смеется). Уверен, что мы с Джоном еще поработаем, я даже не удивлюсь, если скоро мы с ним запишем песню. Если он сейчас что-то записывает, то я вполне могу что-нибудь для него сыграть. Я бы хотел поддерживать нашу дружбу. Было бы здорово встретиться, выпить вместе. С Роджером Гловером это невозможно (смеется). Не знаю, кто из нас начнет драку первым – с Роджером всегда надо быть настороже (смеется).

- Но он говорил, что у него никогда не было с вами проблем.

Р: У нас не было проблем, просто мы слишком долго играли вместе в одной группе. Вот почему Deep Purple стала такой неестественной, все были прекрасными музыкантами, было много идей, но мы слишком быстро всего добились к 1974 году. У всех выросло эго, все перестали репетировать, все стало просто ужасно. Музыканты должны постоянно репетировать, думать о том, что они будут делать дальше, а в Deep Purple всем было наплевать. Когда мы собирались в студию, я спрашивал, что мы будем там делать. Они все говорили: «Просто будем играть». Что, черт возьми, вы собираетесь играть? Ян Пейс на это отвечал: «Да что-нибудь».

В собственной группе я играю естественно. С Deep Purple и Rainbow нельзя было просто играть на акустике в маленьких залах, например, в этом ресторане. Мы с Кэндис часто поем и играем – это и есть настоящая музыка, играть в маленьких залах для десяти человек мне интереснее, чем выступать на стадионе перед 250 тысячами человек. Я занимался и тем, и другим, мне сейчас приятнее играть для маленькой аудитории, чем бегать по сцене как клоун перед 250 тысячами, просто повышая громкость и добавляя фидбэк. Толпа начинает реветь: «Ты лучший!», но ничего не слышит. Когда играешь для десяти человек, у тебя нет усилителя, только акустическая гитара, приходится предлагать слушателям что-то серьезное. Мне это нравится. Это словно помогает найти в себе силы, чтобы возвыситься и вылезти из этой дыры.

- Вы записали концертный альбом в Нидерландах, почему вы выбрали именно это место?

Р: Сначала мы думали записать его в Чехии, но инженеры не смогли сделать запись из-за проблем с оборудованием. Потом мы выступали в Германии, там были те же проблемы. Оборудование ломалось во время записи. В итоге получилось записаться только в Нидерландах.

К: У нас все равно были проблемы. Сначала мой микрофон не работал, поэтому пришлось дописывать эти места в студии.

Р: Это была единственная песня, которую мы доделывали в студии. В целом во время записи особых проблем не было. Многие группы делают наложения на живых альбомах, или склеивают моменты с разных концертов. На самом деле, этот концертник я целиком не слышал, только отдельные части. Мне надоедает долго слушать свою игру, и постоянно кажется, что я мог бы сыграть лучше, так что я не очень люблю слушать собственные альбомы.

К: Многие песни пришлось убрать, потому что они не влезали на альбом.

Р: Мы многое вырезали, не могу понять, почему мы тогда сыграли так много песен. Я альбом целиком не слышал, но, когда выпускаешь концертник, всегда больше шансов, что туда попал посредственный концерт, чем отличный. На пленку могут попасть не только лучшие выступления, но и худшие. На записи есть ошибки, но для концертного альбома это нормально. Если надеяться, что тебе удастся записать живой альбом идеально, можно прождать этого несколько лет. Были концерты, которые мне бы хотелось записать, но такова жизнь. Мне кажется, что концерт в Нидерландах был в целом довольно хороший.

- Вам не хотелось подправить ошибки в студии? Пэт Риган бы с этим справился.

Р: Конечно, он мог бы это сделать, но на это бы ушло время. Конечно, Пэт мог бы исправить все ошибки. Когда я слушал записи, то замечал кое-где ошибки, и мог бы ему на них указать, но если начать этим заниматься, то работе не будет конца.

- Вы сказали, что часть песен решили не помещать на альбом. Как вы выбирали, какие песни оставить?

Р: Мы решили оставить песни, которые по аранжировке отличаются от альбомных версий. В «Shadow of The Moon» есть соло-импровизация, которого нет в студийной версии, «I Still Remember» и «Past Times With Good Company» также довольно сильно отличаются от альбомных. «Renaissance Faire» звучит немного по-другому. Мы не стали помещать на альбом «The Clock Ticks On» - я играл на колесной лире, Кэндис на шалмее, звучало здорово, но мы не поместили ее на концертный альбом. Может быть, в другой раз. Может быть, мы будем выпускать концертные альбомы для фанатов после каждого студийного альбома. Иногда они становятся успешными. «Made In Japan» стал важным альбомом для Deep Purple, но мы выпустили его только потому что не успевали закончить очередной студийный альбом. Неожиданно для нас он стал крайне популярным. Мне кажется, что «Machine Head» намного лучше… (смеется). Странный мир, не перестаю ему удивляться!

В музыке очень сложно уловить для записи хороший момент. У меня в студии всегда проблемы. В студии я начинаю слишком глубоко вдумываться в свою игру. Записываясь в студии, я начинаю сильно нервничать. Когда спрашивают: «Что-то не так?», я отвечаю: «Нет, все нормально», но в действительности мне кажется, будто все на меня смотрят. Когда ты ошибаешься на сцене, то все эти ноты уходят, но в студии ошибки приходится исправлять, и в итоге я начинаю играть слишком зажато и неинтересно, выбираю наиболее простой путь. Это моя самая большая проблема.

Мне кажется, что у других музыкантов все наоборот. В студии они все загораются – «Я играю великолепно!». Но в моем случае я начинаю погружаться в себя: «Нельзя допускать ошибок». Мои продюсеры всегда говорили мне: «Поверить не могу, что ты так нервничаешь!». Кэндис в студии работает просто невероятно. Ей в студии петь очень легко. Я же начинаю зажиматься, виски выпить тоже нельзя, и в итоге я начинаю ненавидеть свои записи. Может быть, это у меня из-за отца, потому что он никогда меня не хвалил, даже когда я что-то делал хорошо. Мне кажется, у меня в голове все еще сидит эта боязнь «завалить экзамен». Вот почему я начал пить.

Сейчас в студии со мной работает только один человек – Пэт Риган, и мне с ним работать не очень удобно. Он не самый веселый человек… Он приятный парень, но он не из тех, кто умеет меня вдохновить. Даже когда мне удается записать что-то, что мне действительно нравится, он говорит: «Попробуй еще раз». Я спрашиваю его: «Разве сейчас недостаточно хорошо?», он отвечает: «Ты можешь лучше». Однажды во время записи он попросил меня еще раз что-то переписать, а когда я спросил его что не так с нынешним дублем, он ответил: «Я не могу с этим работать». Я сидел в наушниках, прослушал дубль еще раз, разозлился и ушел, крикнув: «Я не буду еще раз это играть!». На следующий день я вернулся в студию и был готов все-таки перезаписать эту партию, но когда я спросил его что он думает о вчерашнем дубле, он сказал: «Все хорошо». Я спросил его: «Хочешь чтобы я его переписал?», он ответил: «И так отлично». Я подумал – ну и о чем, черт возьми, говорил он вчера? У меня с ним в студии такое случается часто.

Во время записи я постоянно начинаю все анализировать, так что мне приходится либо прибегать к какой-то терапии, либо к алкоголю. Многие музыканты в студии могут играть и петь свободно, но я просто словно становлюсь другим человеком, а пальцы перестают свободно двигаться. Иногда чувствую себя как в бреду. С Джоном Лордом тоже самое. Когда он начинал записывать соло, то тоже зажимался, Мартин Берч спрашивал его: «В чем дело?», Джон отвечал: «Я не могу сейчас играть соло, попробуем завтра», заканчивал запись и уходил домой. А на следующий день играл идеально. Как я понимаю, у него такая же проблема. Он вдруг начинает зажиматься.

Некоторые музыканты начинают сильно нервничать, когда им приходится играть перед публикой. Думаю, с Kiss, которые показывают зрителям языки и обливают их кровью, такого не бывает. Я слышал, что так было с Андресом Сеговией, а также с известным скрипачем Иегуди Менухиным – он так нервничал, что порой не мог играть. Конечно, когда ты умеешь играть, это помогает справиться с нервами, но перед публикой я все равно всегда начинаю беспокоиться. Насколько я знаю, Шопен не любил играть перед публикой. Вместо того, чтобы концентрироваться на игре, он начинал думать о том, что подумают слушатели. Мне кажется, что настоящие артисты всегда через это проходят. В отличие от ребят вроде AC/DC…

- Вы также поместили на альбом «Soldier Of Fortune» и «Sixteenth Century Greensleeves».

Р: Мы хорошо сыграли эти песни. Особенно «Soldier Of Fortune», которую исполняем на каждом концерте. Также я все чаще играю «Sixteenth Century Greensleeves». Это тяжелая песня, так что когда попадается внимательная публика, ее лучше исполнять ближе к концу концерта. Когда публика ведет себя громко, мы играем ее в середине.

- Вы выбрали эти песни, потому что гордитесь ими больше всего?

Р: Дело не в этом. Конечно, это мои любимые песни. Но я так же думаю и о том, как они будут подходить голосу Кэндис. Я не хочу вставлять в программу песни, которые мне нравятся, но которые звучат немелодично и жестко. Мне кажется, что эти две песни лучше всего подходят для ее голоса. При подборе музыки я всегда думаю о ее голосе и тональности. Для нее очень важна тональность. Нужно подстраиваться под правильную тональность. Например, «Spanish Nights» я написал в ми, но мне пришлось поменять тональность, чтобы песня лучше звучала с ее голосом. В прошлом я никогда не подбирал тональности для певцов. С Яном Гилланом я вообще никогда не думал о тональности, даже если ему было трудно петь, я лишь говорил: «Ничем не могу помочь», но с Кэндис очень важно найти подходящую тональность. Раньше я записывал подложки, а когда Гиллан начинал петь, порой оказывалось, что для него тональность слишком высокая. Я уходил пить и говорил: «Ничем не могу помочь» (смеется). «Это твои проблемы», и все.

К: Естественно, что вы не могли поладить друг с другом (смеется).

Р: И ему приходилось изворачиваться и менять мелодию.

К: Еще мы записали свою версию «Street Of Dreams»…

Р: Точно. Некоторые песни с ее голосом звучат очень женственно. «Street Of Dreams» вообще звучит женственно, так уж ее спел Джо. В нем вообще много женственности. Мы называли его «Сказочной феей» (смеется). Когда мы записывались в Канаде, он снимал отдельный дом. Он там собирал кучу народа, пил, орал, ночи напролет веселился, а все остальные музыканты жили вместе в другом доме, только он жил отдельно в маленьком домике в саду, где постоянно устраивал ночные вечеринки. Так что мы стали называть этот дом «Домом Фей» (смеется). Иногда он приводил к себе в дом девушек, часа в два ночи, и все остальные музыканты выходили в сад и начинали бросать ему в окна бутылки и всякий мусор (смеется). Он, конечно, в это время развлекался с девочками, и когда бутылки попадали в цель мы слышали крики: «Что это?!». Дошло до того, что он стал прятаться под кроватью (смеется).

- Вы играли «Street of Dreams» в Нидерландах?

Р: Играли?

К: Вроде бы да.

Р: Но в ней не было гитарного соло, так что мы не стали помещать ее на альбом (смеется).

- Вы что-нибудь дописывали в студии?

Р: «Sixteenth Century Greensleeves» и «Street Of Dreams». Я хотел, чтобы на альбоме была «Sixteenth Century Greensleeves», но когда мы записывали ее на концерте, у меня были проблемы с оборудованием, так что мы записали ее вживую в нью-йоркской студии. Даже во время записи в студии я был недоволен своим усилком, он постоянно вырубался, и мне пришлось взять другой. Играть с чужим усилком мне не понравилось, это был не мой звук. Но тогда пришлось использовать этот усилитель. В домашней обстановке трудно нормально настраивать усилитель, а на концертах все время что-то не работает.

В «Sixteenth Century Greensleeves» с этого альбома я играл на усилителе Маршалл. Я уже лет 20 не играл на Маршаллах. Мне непривычно слышать «Sixteenth Century Greensleeves» с другим усилком, звук совсем другой. А «Street Of Dreams» мы поместим на следующий альбом. У нас все еще остается много концертного материала.

- Собираетесь ли вы посетить в ближайшее время Японию?

Р: Э-э, вы думаете, что у нас в Японии все еще есть поклонники?

К: Стал бы он так далеко лететь, если бы их там не было (смеется)?

- Я слышал, что вы уже готовитесь записывать следующий студийный альбом.

Р: У нас уже готово 12 идей для песен. Мы планируем пойти в студию в декабре. Я думаю позвать на место продюсера Дэвида Розенталя, но он очень занят, так что это зависит от его графика.

- Есть что-то, что вам бы хотелось изменить в истории Blackmore’s Night?

Р: Я часто думаю о музыкантах в первых составах группы. Мне казалось, что это очень простая музыка, и думал, что музыкантам в группе исполнять ее будет легко, но оказалось, что она сложная и строгая, требовательная к музыкантам. В отличие от рок-н-ролла, здесь участники в первую очередь должны быть хорошими музыкантами. Я думал совсем по-другому. Казалось, что это очень простая музыка, но играть ее оказалось непросто. Играть тихо совсем непросто, а от музыкантов требуются определенные технические навыки.

Если посмотреть на гармонии, то может показаться, что это простые прогрессии вроде До-Фа-Соль, но эти До-Фа-Соль нужно играть тихо, а не просто бренчать аккорд за аккордом. Когда мы создавали группу, я думал: «Какой музыкант не справится с такой музыкой?». Но это совсем не простая музыка. Музыкантам, привыкшим играть рок-н-ролл, исполнять ее непросто, они привыкли играть с ошибками. А в нашей музыке ошибки сразу заметны. В тихой музыке любая ошибка сразу вылезает наружу.

Так что я все еще сожалею о первом составе. Я должен был подождать и поискать первоклассных музыкантов, но я не понимал этого. Я считал, что это простая музыка, так что просто позвал в группу друзей. Я потратил на это время. Они не могли нормально играть, так что приходилось их обучать! Я мечтал играть летними ночами в немецких замках под луной, а не в рок-клубах, даже если на наши концерты придут не 2000, а всего 200 человек. В замке музыка звучит невероятно, она трогает душу. Эхо звучит естественно. Конечно, в замках играть бывает непросто, часто случаются проблемы со звуком. Также многое зависит и от погоды.