О корнях «33 несчастий»

Возможно, вам будет интересна эта короткая заметка о мире «33 несчастий», не так уж часто я поднимаю какие-то довольно отвлеченные темы, хотя — как знать — может быть это стоило делать и почаще. Если вы смотрели фильм, читали книги или разрешили себе потратить время (здесь в смысле «провести его максимально с пользой перед голубым экраном ноутбука») на два-три сезона сериала, то знаете не хуже меня, насколько необычен этот мир. Можно принимать это как данность. А можно спросить себя, почему это так. Что делает его таким необычным и откуда это все взялось? Вот об этом я и хотел поговорить. Надеюсь, если вы когда-нибудь возьметесь провести игру по этому миру, то почувствуете себя намного увереннее после этой короткой заметки.

«Если вы любите истории со счастливым концом, вам лучше взять другую книгу. А у этой не только нет хорошего конца, но и начало плохое, и в середине мало чего хорошего», — почти с этих строк начинается первая книга цикла «Скверное начало». Здесь сразу можно отметить две интересных детали, или даже приема, которые будут использоваться рассказчиком постоянно (и которые вам также следует взять на вооружение). Во-первых, подчеркнуто нейтральная, как будто вынужденная и, что называется, «по работе», манерная забота о вашем психологическом здоровье. Начиная с просьбы отложить эту книгу и заканчивая ремарками вроде «как ни жаль», «вынужден предупредить», «если можно так выразиться», «мой печальный долг» и многие другие, которые, казалось бы, скорее подошли бы мистеру По, банковскому служащему, чем самому Лемони Сникету — сотруднику тайной организации в бегах. Почему это так, возможно, станет ясно чуть позже. Во-вторых, рассказчик все время уточняет, проясняет и дополняет уже сказанное: несчастливая история — история без счастливого конца, без счастливого начала и без счастливой середины. А затем еще дополнительно коротко анонсирует, что именно несчастливого произошло в начале, середине и конце книги, которую вы только собираетесь прочитать (и вновь не слишком искренняя забота о вашем здоровье).

На этом строится комичный эффект, но не только на нем, ведь дальше рассказчик прибегает к приемам «поэзии нонсенса» (также абсурда, бессмыслицы или чепухи, смотря как вам нравится). Отцом поэзии нонсенса (или лимериков) называют Эдварда Лира, английского художника и поэта, но вам может оказаться ближе Льюис Кэрролл:

Варкалось. Хливкие шорьки

Пырялись по наве,

И хрюкотали зелюки,

Как мюмзики в мове.

О, бойся Бармаглота, сын!

Он так свирлеп и дик!

А в глу́ше ры́мит исполин —

Злопастный Брандашмыг!

Но взял он меч, и взял он щит,

Высоких полон дум.

В глущобу путь его лежит

Под дерево Тумтум.

Он стал под дерево и ждёт.

И вдруг граахнул гром —

Летит ужасный Бармаглот

И пылкает огнём!

Раз-два, раз-два! Горит трава,

Взы-взы — стрижает меч,

Ува! Ува! И голова

Барабардает с плеч!

О светозарный мальчик мой!

Ты победил в бою!

О храброславленный герой,

Хвалу тебе пою!

Варкалось. Хливкие шорьки

Пырялись по наве.

И хрюкотали зелюки,

Как мюмзики в мове.

Персонажи «Книги нoнсенса» Лира предавались всевозможным чудачествам: стояли на голове, отплясывали кадрили с воронами, ели краску или кашу, заправленную мышами, обучали ходьбе рыб, жили в птичьих гнездах и в кратерах вулканов. Позже подобные произведения привели к появлению абсурдной литературы, приемами которой любят пользоваться авторы детских книг во всем мире (см. Чуковский, Хармс или Маршак). Вот парочка примеров у Лира:

Перезрелая леди, чей нос

Рос, пока до земли не дорос,

За пятак и полушку

Нанимала старушку,

Чтоб носить свой немыслимый нос.

Или:

Грациозный старик из Вероны

Станцевал две кадрили с вороной,

Хоть вокруг говорили,

Что такие кадрили —

Это просто позор для Вероны.

В начале же «Скверного начала» читаем: «На протяжении только одной этой короткой повести трое детей сталкиваются с отвратительным жадным негодяем, с одеждой, вызывающей чесотку, с гибельным пожаром, с попыткой украсть у них наследство и с холодной кашей на завтрак». Здесь, как в популярных детских заданиях «найди лишний предмет», таким лишним «предметом» должна, вероятно, оказаться холодная каша на завтрак, если только она не стоит на первом месте ненавистных вам с самого детства продуктов.

Итак, подведем промежуточные итоги: манерная забота о вашем здоровье, бесконечные уточнения и всякая чепуха.

Все перечисленное могло бы создать оптимистичный мир увлекательных приключений троих детишек, но, как вам хорошо известно, трудно веселиться, когда вокруг постоянно гибнут люди: родители Бодлеров, опекуны, случайные свидетели, люди, которые кому-то чем-то насолили, даже вороны или львы. Мартин с опаской оглядывается, когда речь заходит о Дэниеле Хэндлере (авторе цикла), боясь, как бы тот не наступил ему на пятки. Причина отчасти в том, что с поэзией нонсенса также связана сатира. Но она не обязана быть злой и бескомпромиссной, как у комиков, возьмем для примера стихотворение любимого автора Айседоры Квегмайр, Огдена Нэша — «Природе видней» [напеваю «Мама умней» («Mother know best») из диснеевской «Рапунцель»]:

Я не знаю точно, в каких местах находились первые человече-

ские поселения — пусть они уж давно опустели, —

Но могу поручиться, что даже там люди начинали каждый

божий день с того, что вставали с постели.

Люди вылезали из-под одеяла на протяжении многовековой

истории-

Во дворце и в пульмановском вагоне, в тюрьме и в санатории.

Первобытный человек должен был встать, прежде чем пойти

добыть бронтозавра и утвердить себя как индивида;

Джузеппе Верди должен был встать, прежде чем сесть и

сочинить свою бессмертную оперу «Аида»;

Александр Македонский должен был встать, прежде чем

отправиться верхом на коне завоевывать новую местность;

Даже Рип ван Винкль должен был сперва проснуться, чтобы

влезть на гору и погрузиться в следующий сон, который и

принес ему мировую известность.

Что же получается? Синицы произошли от синиц, а предки

незабудок были незабудки,

А люди ведут свой род от людей, которые из поколения

в поколение вставали по меньшей мере раз в сутки.

поскольку синицы происходят от синиц, их не надо

заставлять щебетать по-синичьи, а не изъясняться, скажем,

в манере крысиной;

поскольку незабудки пошли от незабудок, их не надо

вынуждать пахнуть незабудками, а не мыловаренными

заводами или жженой резиной.

на примере людей мы видим, что наши постоянно

встававшие предки могли бы с тем же успехом всю жизнь

провести на перине (кто побогаче) или на сене (кто

попроще),

Потому что мы так и не научились вставать и делаем это

каждое утро только под воздействием своей или чьей-

нибудь совести, будильника или тещи.

Лично я давно пришел к выводу, который, впрочем, столь

очевиден, что к нему мог бы прийти уже Гомер:

Если бы Природа действительно предназначила человека для

того, чтобы он вставал по утрам,— он вставал бы

естественным образом и без всяких принудительных мер.

Но это не единственный поэт, напрямую связанный с миром «33 несчастий». Своему печальному и трагичному тону цикл обязан произведениям Филипа Ларкина, известного библиотекаря, чей стиль возвращает нас к началу этой заметки:

Since the majority of me

Rejects the majority of you,

Debating ends forwith, and we

Divide. And sure of what to do

We disinfect new blocks of days

For our majorities to rent

With unshared friends and unwalked ways,

But silence too is eloquent:

A silence of minorities

That, unopposed at last, return

Each night with cancelled promises

They want renewed. They never learn.

Вот перевод, найденный у https://ithaca-66.livejournal.com/6327.html:

Решеньем большинства во мне

твое немое большинство

Отвергнуто, — и вот конец

Дебатам. Действовать пришло

Уж время: вытравить всех крыс

В многоэтажках серых дней,

Где поселилось большинство из «ты»

И «я», и где друзей

Мы поделили, как и дни,

И только ночью меньшинство

В нас — криком от тоски кричит,

Так и не поняв ничего.

Вот так мы постепенно подбираемся к сердцу «33 несчастий», которое, как мне думается — за исключением пугающих отсылок к произведениям Эдгара По, разным детективам и ужасам — представлено одним лишь стихотворением того же Филипа Ларкина, что цитирует Олаф в сериале перед своей кончиной в результате [так себе спойлер] выстрела гарпунного ружья:

This Be The Verse

They fuck you up, your mum and dad.

They may not mean to, but they do.

They fill you with the faults they had

And add some extra, just for you.

But they were fucked up in their turn

By fools in old-style hats and coats,

Who half the time were soppy-stern

And half at one another's throats.

Man hands on misery to man.

It deepens like a coastal shelf.

Get out as early as you can,

And don't have any kids yourself.

Там же [не слишком точный, но какой уж есть: например, не сколько «встать на горло», сколько «вцепиться в глотки друг друга», не «не плодись», а лучше «не заводи детей», но вопрос дословной передачи «fuck you up» оставляю открытым] перевод:

И еще одна заповедь…

Родители засрут мозги

Тебе, из самых лучших чувств:

Иди по жизни и тащи

Все их ошибки, злость, и чушь, —

Ведь им вложили дурь в башку

Угрюмцы в твидовых пальто,

Умевшие пустить слезу —

И встать на гроло, если что.

В наследство дрянь передаем,

Что копится в душе за жизнь.

Не мешкай в мире, дураком

Не будь. И лучше — не плодись…

Которое и должно ответить на большую часть «почему»: почему в цикле так много сирот и почему родители (или опекуны) оказываются не слишком хорошими защитниками для Бодлеров, почему в половине книг мы раз за разом встречаемся с опекунами и почему в какой-то момент дети решают разорвать порочный круг «опекун — Граф Олаф — новый опекун» или почему дети сами, в свою очередь, оказываются не слишком хорошими защитниками для [серьезный спойлер], почему так много пожаров, а также почему в повествовании описан раскол очень тайной организации с большим числом секретов и плохие отношения настоящих и бывших агентов между собой или почему Граф Олаф подлинный антигерой этих книг и, в каком-то извращенном смысле, даже неплохой опекун, сумевший многому научить Бодлеров (как например тому, что взрослые могут хотеть тебя убить).

И-и-и… конец!