Тонкий яд академического скептицизма

На рубеже 18-19 веков в православных академиях определился поворот к западной схоластике. Этот процесс начался столетием раньше. Профессора из Украины, получившие образование в католических училищах, образовали ядро в Московской Руси. Форма преподавания оказывалась слепком Запада. Когда перед академиями государство поставило новые требования — повысить уровень образования до европейских стандартов, то стали использовать почти в каждой церковной дисциплине труды протестантских теологов и ученых. Учебники по истории, психологии, логике и даже церковному праву представляли собой переделки и ассимиляцию трудов инославных авторов. Это время дало ряд самобытных богословов, но в основном учебные пособия представляли собою компиляции. Западная наука располагала обширным материалом, но здесь произошла скрытая трагедия наших духовных школ, которая продолжается до сих пор: рыба вместе с приманкой проглотила крючок. Православные школы восприняли не только фактологию, но и методологию инославной науки, и в духовных школах началась деформация православного менталитета. Авторитет Откровения был подорван, критицизм вкрался в сознание как профессуры, так и студентов. Если в православии через церковное Предание проверялась наука, то теперь церковное Предание стало заменяться аналитическим методом: оно как бы эмигрировало из духовных школ в свои последние убежища — монастыри и храмы, оставив место разъедающему душу скепсису.

В византийских академиях был синтетический метод учения — от общего переходили к частному. Теперь дедукцию заменили индукцией, из частных посылок хотят создать или воссоздать целое. Вера в Предание Церкви заменилась гипотезами и теориями. Примером этому служит вопрос об авторстве «Ареопагитического корпуса». Церковь с самого начала обнародования этих произведений считала их творениями св. Дионисия Ареопагита, первого епископа Афинского, на что указывается в самих «Ареопагитиках». Более чем через тысячу лет после обнаружения «Ареопагитики» в протестантской среде возникло сомнение об авторстве св. Дионисия. Православные богословы в этом вопросе ограничились тем, что приняли очень шаткие аргументы против подлинности «Ареопагитики», не прибавили к ним ни одного своего доказательства, а занялись пересказом рационалистических гипотез.

Странный парадокс: преподаватели и студенты духовных академий слышат в день памяти св. Дионисия Арепагита на церковной службе прославление его как автора книг «О небесной и церковной иерархии», как тайнозрителя и ученика св. Павла, от которого он слышал и передал Церкви Небесное учение. В академии доказывается, что это историческая провокация: неизвестный фальсификатор подделался под имя св. Дионисия и в течение многих веков обманывал Церковь вместе с ее святыми, которые руководствовались богословием Ареопагита. Здесь в сознании верующего возникает трещина сомнений — кому верить? И постепенно приоритет склоняется в сторону коллегии ученых.

Св. Дионисий Ареопагит стоит в ряду наиболее выдающихся богословов древней Церкви. Его влияние на богословскую мысль как Востока, так и Запада — огромно. В его творениях мистический опыт сочетался с безукоризненными философскими формулировками. Он является богословом в самом высоком значении этого слова, как понимала богословие древняя Церковь. Бог открывал Себя в его мистических прозрениях и созерцаниях. Теперь он стал мишенью для рационалистов. Научная инквизиция стремится лишить его имени, уничтожить его как историческую личность. Теперь автора бессмертных творений стали называть в богословских кругах «псевдо-Дионисием», то есть ложным Дионисием. Сам автор «Ареопагитики» писал о себе именно как о Дионисии Ареопагите, ученике апостолов Павла и Иоанна, первом епископе Афинском и друге священномученика Иерофея, поэтому термин «лже-Дионисий» звучит как лжец-Дионисий. Значит, знаменитый «Ареопагитический корпус», который Церковь приняла как свое учение, написал анонимный фальсификатор, составитель подложных писаний, похитивший имя ученика апостола Павла. По церковным правилам, составление подложных писаний является одним из самых тяжелых грехов, который карается отлучением от Церкви. Возникает парадокс: автор «Ареопагитики» оказывается авантюристом высокого класса, и его подделка остается незамеченной такими святыми Отцами, подвижниками и вместе с тем эрудитами, как прпп. Максим Исповедник и Иоанн Дамаскин и др. Значит, по мнению современных теологов, «Ареопагитический корпус» — это один из самых грандиозных литературных подлогов средневековья, криминал, который удалось раскрыть только спустя более тысячи лет ученым из протестантских кругов. Как наши теологи могли согласиться с концепцией «гениального лжеца» — непонятно. Это скорее психологический, нежели исторический феномен. Для этого надо воспринять протестантское, рационалистическое, оземленное представление о Церкви и оправдать иезуитскую мораль о том, что «цель оправдывает средства» — учение о «богоугодной лжи», которое всегда рассматривалось православием как провокация против христианской нравственности, как демонизации самой морали. Господь сказал: «Блаженны чистые сердцем, потому что они увидят Бога». А лжец как мог видеть тайны духовного мира? В опытах своей ложной мистики он увидел бы только демонов, преобразившихся в ангелов. Как такой опыт мог выразить сокровенное учение Церкви, как Церковь, имеющая ум Христа, могла принять его за свое учение? Как Дух Святый, обитающий в Церкви, мог так обильно осенить своей благодатью писания лжеца, поправшего церковные каноны, или визионера с расстроенной психикой. Имя святого Дионисия вошло в литургику Церкви, а литургика — это непрекращающееся свидетельство. Как прикажут современные теологи молиться автору «Ареопагитики»: «Святый священномучениче Дионисие, моли Бога о нас» или же: «псевдо-Дионисие, моли Бога о нас»? Надо сказать, что Церковь молится св. Дионисию Ареопагиту (праздник 3 октября по ст. стилю) именно как лицу, написавшему свои бессмертные творения, хотя и малые по объему, но великие по глубине [1]. Совсем с иным чувством читает человек произведение апостольскою мужа, чем произведение неизвестного лица, подписавшегося чужим именем, то есть расписавшегося в своей нечестности. С иным доверием он будет читать Пятикнижие Моисея, зная, что его написал богодухновенный пророк, чем Пятикнижие как произведение позднейших по времени полемистов (с амплитудой в тысячу лет, подписавшихся именем пророка и боговидца Моисея (см. «Полемичность Шестоднева». Дьякон Андрей Кураев). Здесь в души читателей, особенно студентов, вливается тонкая отрава скептицизма, которая разъедает их веру, как кислота металл, здесь появляется недоверие к Церкви: как она могла так легко обмануться, неужели она спала в своем неведении, пока не «крикнул петух со шпиля кирхи». Если «Ареопагический корпус» написал псевдо-Дионисий, то он вдвойне «псевдо», присвоивший себе имя апостольского мужа и имя священномученика. А тут замелькали другие псевдо: псевдо-Макарий, псевдо-Нил, псевдо-Василий и т. д. Кому же нам верить? — Церкви, церковному Преданию или критике из лагеря протестантизма, который довершил разрушение Церкви у себя дома. Перед нашими богословами-рационалистами стоит альтернатива, от которой они стараются уйти: если они принципиальные люди, то они должны добиваться десакрализации корпуса псевдо-Ареопагита, деканонизации автора как святого и зачисления его творений в число апокрифической подложной литературы или же «канонизировать ложь имен» как терпимый богословский метод.

Один профессор прямо сказал мне: «Ложь — конь во спасение» (псалом 32). Наверное, он посчитал лжеца кавалеристом, а правдолюбца — пехотинцем. Но меня удивила не его аргументация, а незнание славянского языка (этот стих псалма в переводе на русский язык означает: «Ненадежен конь для спасения», «Не надейся на силу коня»). У лжеца или нет никакого духовного опыта, или этот опыт демоничен, так как ложь искажает познавательные силы и способности духа.

Есть слова, которые потеряли свою конкретность и стали названиям какого-то неопределенного, туманного и вместе с тем грозного универсума. Одним из них является слово «наука». Пожалуй, что ни одно наименование не подвергалось таким спекуляциям, как это слово. Вся антирелигиозная пропаганда велась от имени науки, которая, как богиня правосудия, произносила свой не подлежащий амнистии приговор христианству. От имени науки вступил в диспут с ксендзами Остап Бендер; от имени науки бесновался Ярославский; от имени науки бранился Ульянов; от имени науки Штраус объявил Библию пересказами мифов; от имени науки Бауэр отрицал существование Христа. Теперь от имени науки современные теологи хотят отделить рассудок верующего от самой веры, свести понятие «ум-ноус» как единство познавательных сил к его части, обращенной к земле, к логикону, и сделать этот рассудок хозяином в области веры (подобно тому, как недавно хотели старосту поставить над священником и сделать его главным в храме). Рационализм в религии — это двуверие: вера в Божественное Откровение и вера в собственный рассудок. Это постоянная двойственность не только в сфере интеллектуального познания, но также в вопросах этики. Поэтому необходимо определить, что такое наука? Какими средствами она обладает? Каково поле ее деятельности, в чем заключается ее методология? На эти вопросы мы отчасти уже дали ответ. Наука идет от частного к целому. Научное мышление аналитично. Оно опирается на ряд сведений, которые принимает как аксиомы и на них строит обобщения в виде гипотез. Недостаток сведений восполняется собственными догадками, умозаключениями и домыслами. Наиболее шатки критерии в исторической науке. Если в области физики эксперимент может быть повторен и факт установлен, то исторический факт по сути дела воспроизвести невозможно, поэтому сложилась поговорка: «Никто так много не лжет, как историки». Белые пятна истории заполняются предположениями, воображением и фантазией. Случайное открытие может перевернуть все сложившееся представление о тех или иных исторических событиях. Археологические раскопки доказали нам, что многое, считавшееся областью мифов и сказаний, оказалось реальностью и достоверностью. Многие археологические памятники подтвердили то, о чем было написано в Библии и что огульно отрицалось ее критиками. Начало науки — поиск, в котором находятся элементы сомнения; начало религиозного гносиса — благоговение. Религиозное познание идет от общего к частному; научное — от частного к общему. Но так как предмет и явления не могут быть исчерпаны их свойствами и внешним проявлением, то каждый опыт незакончен и последние выводы науки не могут считаться окончательными. С появлением новых фактов изменяются и рушатся прежние гипотезы. История науки — это кладбище гипотез. Материалистическая наука при изучении истории, философии, литературы и религии, как правило, за очень малым исключением постулирует эволюционную концепцию, теорию эволюционного развития, где настоящее опирается на прошлое как на свою низшую ступень и служит строительной площадкой для будущего, где развитие происходит посредством подражания, заимствования, совершенствования уже имеющегося материала. Здесь главный метод — найти сходство, затем рассматривать его как доказательство общей основы для заимствований и как схему происхождения. Сама история культуры и религии представляется как путь реформ и совершенствований, как путь от простого к сложному, от скудного к обильному, от худшего к лучшему. Научное мышление — это беспрерывный поиск материальных субстратов. Здесь, в исторической науке, отсутствие объективных критериев, скудность очевидных фактов, замена их шаткими сведениями и свидетельствами заинтересованных лиц, фрагментальность фактов и безграничная возможность построения на их основе различных гипотез и теорий. Однако в вопросе о псевдо-Дионисии наука не располагает даже привычным для нее минимумом. Здесь «икс» выводится из «икса» и гипотеза из гипотезы, так что главным фактором остается собственное воображение автора. Обычно современные теологи говорят: «Дионисий как автор «Ареопагитик» не мог жить в 1-м столетии: это «доказала наука», — с такой же уверенностью, как Остап Бендер начал диспут словами: «Бога нет, ведь это медицинский факт». Но если их спросить: какими конкретными доказательствами вы располагаете и можете ли вы перечислить их в форме тезисов, то боевитость снижается, и они начинают говорить в более осторожной форме. Мне хочется показать, что даже с позиции рационалистического мышления их аргументы не выдерживают серьезной критики, а являются данью духу времени.

Первый аргумент: «Дионисий Ареопагит пишет о монашестве, но само монашество сложилось в 4-м веке».

Ответ: монашество существовало всегда как религиозный максимализм: это особая потребность посвятить свою жизнь Богу, это сосредоточение духовных сил на самом главном. Уже в древнеперсидской религии существовало монашество, и слово монах означало «ищущий единства». В буддизме мы видим развитый институт монашества со сложившимися ритуалами инициаций, наречением нового имени и формой (ношение желтой одежды). Традицию менять имена в связи с особо важными событиями жизни человека мы встречаем у различных народов: известны случаи перемен имен апостолов. В ветхозаветное время, по свидетельству Филона, в Синайской пустыне обитали монахи-ферапевты, которые собирались вместе на молитву. В пещерах Кумрана около Мертвого моря основали свои монастыри ветхозаветные монахи-ессеи. Обеты монашества у всех народов и даже религий имели поразительное сходство: это безбрачие, добровольная нищета, уединение от мира, безмолвие, послушание своим наставникам. Отметим, что потребность монашества как всецелого посвящения Богу проявилась даже в таких религиях и конфессиях, которые формально отрицают монашество. В Коране написано: «В исламе нет монашества», но здесь, несмотря на видимый запрет, монашество проявилось в форме дервишских орденов. Упомянем еще одно колоритное явление: реформаторское движение имело ярко выраженный антимонашеский характер, большинство монастырей в тех землях, где господствовали протестанты, было уничтожено. Идеолог и вождь протестантизма Мартин Лютер демонстративно снял с себя монашескую одежду и женился на игумении одного из женских монастырей. Но даже в этой среде тяготение к монашеству не могло быть полностью уничтожено, и в XX веке стали возникать своеобразные монашеские общины протестантов. В Китае еще до Рождества Христова было много даоистских монастырей (последователи Лао-дзы). Монашество в виде пустынножительства было распространено в древней Индии: считалось самым достойным образом жизни для брамина, после рождения сына, уход в пустыню; обычай предписывал разойтись с супругой, построить хижину в лесу и вести монашеский образ жизни. Все это свидетельствует, что христианское монашество уже имело своих предшественников. О безбрачии и нестяжании учил Христос в виде советов, и не может быть, чтобы Его слова не нашли себе последователей. В книгах «Апостольские постановления», восходящих к св. Клименту, епископу Римскому, говорится о порядке причащения. Сначала причащались священники, затем церковнослужители, а после них — монахи, называемые аскетами, и затем уже миряне. Эти люди (аскеты) обычно жили в пригородах или в уединенном месте, иногда — поодиночке, иногда — общинами, и зарабатывали пропитание трудами своих рук. Как видно из апостольских постановлений, их было такое значительное количество, что они составляли как бы отдельное духовное сословие в Церкви, где пользовались особой честью: в агиографической литературе есть многочисленные сведения о монастырях II и III столетий [2]. Поэтому заявление о том, что Дионисий Ареопагит не мог писать о монашестве, которого якобы в то время не существовало, основано на недоразумении. Рассвет монашества в IV веке вовсе не был зарождением или началом монашества, а имел под собой, если говорить о христианском монашестве, трехвековую историю. Если же говорить о монашестве вообще, то оно так же древне, как сам мир.

Второе возражение: «Творения под названием «Ареопагитик» не характерны для христианской письменности I столетия».

Ответ: Памятники этой письменности были уничтожены во время трехвековых гонений. И до нас, кроме Нового Завета, дошло только несколько произведений, относящихся к I столетию, как несколько уцелевших предметов после пожара в доме. Поэтому для сравнения творений Дионисия Ареопагита с произведениями современной ему письменности просто не осталось материала. Однако у нас есть косвенные доказательства о попытках создания богословских систем в этот период, где христианство излагается в философских категориях. Ориген в первой главе свой апологии христианства («Пять книг против Цельса») пишет о том, что уже со времен апостолов Священное Писание подвергалось эллинской, то есть философской интерпретации. Обширная гностическая литература II века, где широко употребляется античная философия, особенно платонизм, по свидетельству гностиков, ведет свое начало от Симона Волхва — современника и противника апостолов. Гностическая литература — это попытка интеллектуалов античности создать универсальную систему, где христианство интерпретируется в категориях философской эклектики и мистериальных представлений.

Третье возражение: «Триадическая система иерархии, как она представлена у Дионисия, еще не определилась в I столетии. Триады в теологии характерны для Прокла Диадоха (V в. по Р. Х.)».

Ответ: Послания св. Игнатия Богоносца свидетельствуют, что такая иерархия существовала уже в I столетии. Кроме того, в Ветхом Завете храмовая иерархия была трехступенчатой: левит, священник и первосвященник (архиерей). Мы можем найти триады в античных, эллинистических и индуистских религиях. Греко-римский пантеон разделялся на героев (полубогов), богов и верховное божество. В индуизме существует универсальная триада — тримурти; она представляет собою три персонифицированных модальности абсолюта; три являлось священным числом не только у христиан, но и пифагорейцев и платоников, хотя они вкладывали в него другое содержание. Утверждение, что триадичность иерархии нехарактерна для первого столетия, не соответствует действительности [3].

Четвертое возражение: «Ареопагический корпус» не был известен в VI столетии (точнее, 522-523 гг.).

Ответ: Большинство памятников древнехристианской литературы исчезло бесследно, но это вовсе не доказывает, что они не существовали. Некоторые книги были обнаружены через гораздо больший срок, чем пять столетий. Так, «Учение двенадцати апостолов», относящееся ко II столетию, по мнению самих же ученых-рационалистов, было обнаружено только в XIX веке. В течение нескольких столетий казались утерянными «Книга Еноха» и «Пастырь» Ерма. Во всяком случае, в VI веке должно было быть больше свидетельств об истинности или подложности «Ареопагического корпуса», а такие эрудиты, как прпп. Максим Исповедник и Иоанн Дамаскин приняли его как творение апостольского мужа. Следует вспомнить, какую скрупулезную работу проводили Отцы Вселенских Соборов над текстами, чтобы выяснить их достоверность и отсутствие интерполяции, и только затем основывались на них. Тексты св. Дионисия были сохранены и представлены сирийцами, придерживавшимися монофизитства в самом разгаре монофизитских споров в двадцатые годы VI столетия, и поэтому должны были бы вызвать особую настороженность и самую тщательную проверку со стороны православных теологов. Мы уже не говорим о религиозных интуициях таких святых, как прп. Максим Исповедник, так как это не принимается серьезно современными богословами-рационалистами. Надо сказать, что спор о «Ареопагитиках» возник в протестантских кругах, давно порвавших с церковным Преданием. Значит, по мнению современных теологов-рационалистов, Церковь «проспала» псевдо-Дионисия, и ее пробудил только петушиный крик из Тевтонии?

Пятое возражение: «В I столетии еще не существовало Таинство Миропомазания».

Ответ: Помазание елеем на священство и царство существовало еще в Ветхом Завете. А по словам апостола Петра, христиане представляют собою «царский и священнический род». Апостол Иоанн Богослов в своем послании говорит о благодатном помазании. Само слово «христианин» означает не только последователь Христа, но и помазанник. Поэтому такой аргумент со стороны критиков св. Дионисия вызывает удивление.

Шестое возражение: «В книге «Небесная иерархия» мы видим девятичинную иерархию, которая не соблюдена в творениях отцов IV века».

Ответ: Св. Дионисий Ареопагит в той же книге предупреждает, что он пишет об Ангелах, сообразуясь с возможностями человеческого разума. Он выделяет главное, но вовсе не утверждает, что дал полную законченную картину ангельского мира. У отцов IV столетия мы не находим работ, посвященных специально ангелологии, а их сведения об Ангелах даны в проповедях, касающихся преимущественно сотериологических вопросов.

Седьмое возражение: «Между произведениями неоплатоника Прокла Диадоха (II пол. V столетия) и «Ареопагитиками» существует сходство, которое позволяет говорить о заимствованиях автора «Ареопагитик», взятых из произведений Прокла и другой неоплатонической литературы.

Главный удар критического тарана, направленного против подлинности «Ареопагитик», является указание на определенное сходство между Проклом Диадохом и творениям св. Дионисия. Около этого аргумента поднялась такая словесная шумиха, как при обнаруживании золотых приисков на Аляске. Слова «наука доказала» замелькали на страницах книг с интригующими названиями: «Тайна Дионисия» и т. д. Надо сказать, что книги рационалистов, относящиеся к этому вопросу, являются повторением, перепевом друг друга. И если заимствования Дионисия у Прокла весьма сомнительны, то заимствования антидионисийских аргументов друг у друга в среде ученых-рационалистов несомненны. Новые исследования представляют собой в большинстве случаев композиции вариантов одних и тех же идей. Это так называемая научная критика в продолжение нескольких десятков лет представляет собой танец на одном месте. Мы скажем, что средневековые эрудиты не только святоотеческого, но и схоластического периода знали философию платонизма и неоплатонизма намного глубже и лучше, чем современные ученые и теологи. Неужели Максим Исповедник, Иоанн Дамаскин, Михаил Псёл и западные схоласты, в том числе Эригена — переводчик Дионисия, и Фома Аквинат, способные цитировать по памяти целые трактаты как древних отцов, так и философов, не могли увидеть заимствований, если те имели место у св. Дионисия, и связи между неоплатонизмом и «Ареопагитиками»?

Какие идеи мог заимствовать св. Дионисий у Прокла? Концепции Прокла не выходят за пределы языческого пантеизма. Его теокосмогония поразительным образом напоминает индуистскую тримурти. У Прокла три ритма абсолюта: 1) исхождение из себя; 2) пребывание в модусе космоса; 3) отступление или возвращение к самому себе. В индуизме три ритма абсолюта творение (Брама), сохранение (Вишну), разрушение (Шива). Схожую картину мы можем найти у платоников и отчасти гностиков: 1) плерома (полнота), абсолют, в сознании которого содержатся божественные идеи; 2) выход божественных идей из плеромы и образование космоса; 3) космический пожар, который уничтожает небо и землю; космос рушится.

У пантеистов абсолют воплощается; у св. Дионисия абсолют творит, оставаясь неизменным; для пантеистов Троица — меняющееся состояние абсолюта; для св. Дионисия — бытие в трех ипостасях. Для пантеистов мир высших духов — элогимов, эонов, архонтов — это истечение божества, его эманации. Для св. Дионисия — это творение личностных духов — Ангелов, составляющих небесную иерархию. У пантеистов — принцип единосущия между творцом и творением; у св. Дионисия — подобосущие как принцип возведения сотворенного к Создателю. У пантеистов экстаз — это упрощение сознания; у св. Дионисия восхищение духа к Богу. У пантеистов спасение — совлечение материальности, освобождение от нее; у св. Дионисия — обожение личности человека как душевно-вещественной монады.

Здесь нам задают вопрос: Указывая на сходство между фрагментами св. Дионисия и Прокла (которые по нашему мнению ничего не доказывают, так как можно найти фрагментальное сходство между любыми философскими системами), современные рационалисты утверждают, что св. Дионисий заимствовал у Прокла, значит он не мог жить в первом веке — раньше Прокла. А почему Прокл не мог в таком случае заимствовать у св. Дионисия?

Ответ: Хотя мы отрицаем теорию заимствований на основании сходства как теорию порочную, на которой основана так называемая мифологическая школа библейской критики, которая научно и нравственно давно изжила себя, но тем не менее мы постараемся ответить на ваш вопрос.

Для нас лично проблема вообще не может возникнуть, так как святые обладали недоступными для нас гностическими способностями, теми, что мы называем прозорливостью, приближением внешнего слова к внутреннему логосу, видением будущего, возможностью общаться с духовным миром и т. д. Мы только рассуждаем, а они видели; более того, не только видели, но и провидели. Благодать Божия, обитавшая в них, безмерно расширяла горизонт их познания. Если они снисходили до философской терминологии, то только для того, чтобы она стала понятна нам. Этот сверхъестественный гнозис пророков и святых наши теологи прямо не опровергают, иначе их могли бы обвинить в скрытом атеизме и позитивизме, но они просто игнорируют его и рассматривают творения святых меркой собственных интеллектуальных возможностей.

В XIX столетии во время разгула рационализма и критицизма вера в библейскую хронологию и авторство ее книг считалась в научных кругах невежеством. Почти каждый профессор гуманитарных наук в Германии считал своим долгом написать труд по библейской критике, опираясь на ассирийско-вавилонские таблицы и иероглифические памятники Египта и Китая. Однако этот ворох бумаг, который казался последним словом науки, оказался макулатурой. Многочисленные имена этих авторов давно забыты, а Священное Писание осталось скалой, несокрушимой для стаи термитов.

Методы антибиблейской критики буквально воспроизведены сторонниками гипотезы о псевдо-Дионисии. Разумеется, они читали в катехизисе, а может быть, заучили наизусть библейские тексты о благодати и ее свойстве. Но если мы будем говорить об озарения святых Духом Святым, в Котором они видели не только духовный мир, но и человеческую историю шире и дальше нас, в ее причинах, сущностях и перспективах, то современные теологи подивятся нашей «наивности». Если они достаточно вежливы, то скажут: эти аргументы не научны; если же не вежливы и часто смотрят телевизор, то ответят, что это «бабушкины сказки», а не серьезный разговор.

Вопрос: Почему наши теологи не могут предположить, что языческие философы первых веков н. э. что-либо заимствовали у христиан. Между тем, краткий языческий ренессанс при Юлиане Отступнике говорит нам о том, что римское язычество в своей организационной структуре многое заимствовало у христианской Церкви. Юлиан Отступник провел реформу по реорганизации языческого жречества по образцу ненавистной ему христианской Церкви.

Ответ: Нам кажется, что основой такого подхода является не фактология, а психология. Для рационалиста мистика представляет собой потемки разума, а языческие философы с их логизацией и классификацией, с бесконечным построением систем ближе стоят к их собственному интеллекту. Поэтому они уверены, что христиане не способны к серьезной умственной продукции; что вера — это придание авторитета уже давно известному и открытому, и ищут корни богословия в самом язычестве, только реформированном. Поэтому для них нет св. Дионисия, а есть псевдо-Дионисий, как христианский ассимилятор и отчасти реформатор идей Прокла Диадоха. Но на наш взгляд, объективные факты говорят о другом. Сам неоплатонизм как мировоззрение, не выходит из пределов классического платонизма. Только в нем смягчен платонический дуализм духа и материи; нет ни одной идеи у неоплатоников, которая в том или другом варианте не находилась бы у платоников и пифагорейцев, а философская разработка платонизма происходила под влиянием христианства. Приведем следующий факт. Основателем неоплатонической школы является Аммоний Сакос. Это трагическая личность, это апостат, подобный его будущему, уже политическому преемнику — Юлиану Отступнику; это бывший христианский богослов и катехизатор, такой же знаток философии, как Климент Александрийский. Нам неизвестно, по какой причине Аммоний отрекся от Христа и принял язычество. Но он безусловно был не только знаком, но тщательно изучил древнехристианскую письменность. В этой школе одновременно учились Плотин — наиболее выдающийся неоплатоник, и Ориген. Здесь мы можем предположить инерцию античного эклектизма, который стремится ассимилировать идеи христианства, чтобы обогатить систему неоплатонизма. При этом неоплатонизм выступает через Аммония Сакоса в роли оппонента и, в то же время, преемника ряда христианских идей. В одной из древних рукописей грузинского философа XII века Иоанна Петрици есть надпись о том, что Дионисий Ареопагит оставил философам свои творения, и этим воспользовались язычники-философы, не указывая его имени. Эта надпись анонимна, она скорее иллюстрация, чем доказательство, но мы говорим о том, что в то время, когда было больше источников, потерянных в последующие века, существовал традиционный взгляд о том, что не Дионисий написал свои творения под влиянием языческих философов, а они пользовались им, как осы чужим медом.

Если мы сравним стиль св. Дионисия и Прокла, то увидим, что язык св. Дионисия более тяжеловесный, но глубокий. В нем чувствуется созерцание предмета, взгляд, как бы охватывающий его со всех сторон. Здесь рассуждение основано на созерцании; здесь данность является не плодом рассуждения, а тайнозрения. Стиль Прокла более лаконичный и четкий. Мысль, по сравнению с св. Дионисием, идет в русле логических построений. В его языке отражается ум математика и систематизатора; он поверхностнее, чем св. Дионисий, но вместе с тем яснее, поскольку логика, основанная на силлогизме, яснее мистики. Обычно позднейшее заимствование идет по пути совершенствования внешней формы и систематизации. В этом отношении св. Дионисий имеет приоритет над Проклом Диадохом. Впрочем, есть еще один вариант. Св. Дионисий и Прокл могли пользоваться общим источником, то есть существовавшей уже терминологией, а не заимствовать ее друг у друга. Вообще мы сторонники того взгляда, что содержание рождает формы и терминологический язык, а искание сходств в произведениях древней литературы с целью обнаруживания заимствований нередко похоже на спорт; что происходит от чего — ромб от четырехугольника или четырехугольник от ромба.

Восьмое возражение: автор «Ареопагитик» ввел в философию новое логическое построение, называемое «диалектической негацией».

Ответ: «Диалектическая негация» заключается в том, что два взаимоотрицающих друг друга тезиса находят свое соединение в перемещении определяемого предмета в категорию превосходной степени, например:

Бог есть бытие.
Бог есть небытие.
Бог есть сверхбытие.

Можно представить «диалектическую негацию» в более сложной форме:

Бог не есть бытие.
Бог не есть не бытие.
Бог — есть сверхбытие.

Критики авторства св. Дионисия утверждают, что диалектические негации были введены псевдо-Дионисием в философский обиход VI века. На это последовали возражения со стороны историков философии, в том числе ученых рационалистов, а именно: диалектическую негацию употреблял св. Афанасий Великий («Бога нельзя назвать существом, так как существами называются Его творения: Бог — сверхсущество»). Диалектическими негациями пользовался Плотин в своих «Энеидах» (III в.). Диалектические негации широко употреблялись в ведийской философии («Упанишады»). Поэтому данный аргумент основан на недоразумении и в настоящее время считается уже устаревшим оружием. Однако его могут еще механически переписывать наши современные теологи из литературы 40-х годов.

Верят ли наши богословы-рационалисты, что в святых подвижниках обитала благодать Божия — Дух Истины, одним из даров Которого есть способность различия духов, то есть дар отличать истину от лжи? Верят ли они, что ум подвижника обладал большим духовным кругозором, а сердце более глубокими интуициями, чем умы и сердца тех, кто не взошел по ступеням духовной аскезы? Неужели никто из отцов, опиравшихся в своих богословских трудах на св. Дионисия Ареопагита или писавших комментарии к трудам св. Дионисия, не почувствовали душой, просветленной благодатью, не поняли умом, достигшим высокой степени совершенства, что они обмануты талантливым фальсификатором?

Когда св. Иоанн Златоуст писал свои известные толкования на ап. Павла, то его ученик Прокл видел ап. Павла, который, склонясь над главой Иоанна открывал ему, что надо писать. Неужели таким великим подвижникам, как св. Максиму Исповеднику — мученику от еретиков, и архиереям, подобным св. Григорию Паламе, которого называли «сыном божественного света», не было открыто, что автор «Ареопагитик» вовсе не Дионисий Ареопагит, священномученик первого века, которому они молились, а темный силуэт истории — инкогнито, закутавший свое лицо в плащ. Неужели, занимаясь трудами св. Дионисия Ареопагита, они не подозревали, что держат в своих руках апокрифы, составленные талантливым фальсификатором — похитителем апостольского имени.

Духовный ум имеет способность к непосредственным проникновениям в суть явлений, к видению того, что сокрыто от плотских людей. С этим наши богословы не спорят, но на самом деле они игнорируют эту способность святых, и думается, что наш довод покажется им слишком наивным, по крайней мере — ненаучным.

Конечно, и святой может ошибаться, когда не вопрошает в молитве Бога или же недостаточно чутко прислушивается к голосу благодати и заменяет его человеческими рассуждениями. Но здесь другая картина: ошибаются все святые на протяжении тысячи лет? Ошибается Церковь, хранящая имя священномученика Дионисия как великого учителя и тайновидца в своем Предании?

Если не существует св. Дионисия как творца «Ареопагитик», то, читая ему канон в Минеях [4], вы молитесь пустому месту, как бы дыре в церковной стене. Однако мы думаем, что об этом сказано уже достаточно.

Теперь перейдем к другому вопросу, более широкому, чем идентификация личности св. Дионисия Ареопагита.

Может ли сходство рассматриваться как доказательство заимствования и подражания? В литературе народов мира, включая философскую литературу, можно найти поразительные совпадения, несмотря на то, что их авторы не могли знать творения друг друга: а эти идеи и образы подсказывало им другое — родство человеческих душ, перед которым жизнь ставит сходные вопросы и проблемы.

По принципу сходств антибиблейская критика считала каждый стих Священного Писания компиляцией и заимствованием из других источников: египетских, шумерских, вавилонских и т. д. Здесь — модель мышления эволюционистов, которые видят мир в своем особом ракурсе, и научная методология — искание сходств и аналогий, на которых они строят гипотезы. Библейская критика находила фрагментальное сходство с Евангелием в системах Лао-дзы, Конфуция и Будды, но время показало, как шатки и гипотетичны все эти построения, как они быстро строятся и так же быстро разваливаются.

Современные богословы ухватились за весьма сомнительную мысль Хомякова: «Главное не кто написал, а что написал. Поэтому если, например, обнаружится, что послание ап. Павла принадлежит другому лицу, то от этого ничего не изменится для церковного Предания». Таким образом, Церкви одновременно приписывается безошибочное определение истины, с чем мы согласны, и вместе с тем склеротическая память на имена, с чем мы не согласны.

Имя означает личность, и вовсе не безразлично, написал ли это первоверховный апостол, который был восхищен Духом Святым до третьего неба и слышал неизреченное, или же это произведение было по ошибке, а может быть, умышленно приписано апостолу.

Откровение — это голос Духа Святаго, но в то же время Откровение дается той личности, которая прежде всего сама может вместить его. Авторы Нового Завета — это прежде всего Сам Господь, а затем Его ученики, через которых это Откровение дано миру. Оно должно было пройти через их ум, просвещенный благодатью, наполнить их сердца, очищенные от страстей, выразиться во внешнем их слове, то есть благодать не зачеркивает ни личность, ни индивидуальность человека; при этом проясняется сознание, становятся более тонкими и глубокими чувства. С Откровением сочетается человеческий дух. Другие откровения — демонического характера, были у язычников, когда человек впадал в бессознательное состояние, становился медиумом других сил не понимая, что с ним творится и кто в нем говорит. Поэтому нам глубоко не безразлично, кто написал послания апостола Павла, представляющие собою одну треть Нового Завета.

Еще более неприемлем для нас сознательный подлог, ложный документ, подделка чужой росписи. Ложь деформирует человеческое сознание, расщепляет его, затемняет и оскверняет сердце. Поэтому Откровение, полученное лжецом, будет носить демонический характер; а в его учении о Боге и истинах христианства будет примешан мутный осадок лжи. Истинные святые сразу почувствуют эту духовную фальшь, как прп. Пахомий почувствовал, что ему явился не Христос, а демон в образе Христа, что это подделка под внешнее сходство.

Наш довод опять может показаться ненаучным. Но ведь мы обращаемся к людям, которые должны быть учителями христианства, носителями веры и продолжателями миссии отцов, в каком бы виде служения Церкви она ни заключалась. Когда знаменитого Фарадея спросили, как он может сочетать веру и науку, тот ответил: «Когда я открываю дверь в молельню, то закрываю дверь в лабораторию; когда я прихожу в лабораторию, то закрываю дверь молельни». То есть, он засвидетельствовал двойственность своего мышления и вместе с тем указал, что религиозное и научное мышление проходят на разных плоскостях, на разных уровнях. Но для Фарадея сказать это было легче: для него физика была экспериментальной наукой, а метафизика — экстатичностью (он был членом экстатической секты и имел звание «пророка»). Но что будут делать наши теологи? Неужели, входя в храм, они плотно закрывают двери академии, а заходя в двери академии, закрывают двери храма?

Но ведь духовная академия это прежде всего обширный комментарий того, что происходит в храме. Какую двойственность они вводят в сознание учеников и студентов! Какое критическое отношение вызывают к церковному Преданию, а следовательно, ко всему Откровению. Предреволюционные годы показали нам, что значит рационализм в религии: это — скепсис, превращающийся в протест против религии. И вот мрачные картины: семинарист, стреляющий в епископа; учитель семинарии, убивший ножом ректора; бастующие семинаристы в 1905 году; выходцы из семинарии, ставшие вождями революции и идеологами атеизма. Вместо укрепления веры, рационализм заменяет ее холодной аналитикой. Предание Церкви незаметно подменяется шаткими гипотезами, которые выдает за научные истины, и в конце концов, Предание из высшего критерия истины превращается в сборник легенд, необходимых для народа, но вовсе ненужных для «авгуров». При такой постановке дела подвиг человека — сохранить веру и поставить вечный голос Церкви над рационалистическими гипотезами и декадентскими парадоксами в богословии — всеми этими изобретениями и открытиями, которые возникают и лопаются, как пузыри на поверхности воды. Если в окне образовалась трещина, то тепло в морозный день уходит из комнаты. Если в вере образуется трещина, то тепло Духа Святаго уходит из души человека, его сердце охлаждается, религия переходит в область рассудка и становится такой же чуждой душе, как философские абстракции, а потом чужой для самого ума, так как здесь религия теряет опоры — в логике, и во внутреннем переживании благодати как свидетельстве духа.

____________

[1]. «Житие твое чудно, слово же дивнейше, язык твой светозарен, уста огнедухновенна и духодвижима, ум же твой испытан, богоблаженне» (Канон св. Дионисию, песнь 6); «Небесная врата прошед духом, неизреченно обогатился... и озарил еси во тьме неведения седящих» (там же, кондак); «Безплотные умы расписал еси» (там же, песнь 6).

[2]. См. житие прмц. Евдокии, Илиопольской игумении II век (пам. 1 марта ст. стиль); житие прмц. Параскевы Римской II век (пам. 26 июля ст. стиль), житие прмц. Рипсимии Армянской III век (пам. 30 сентября ст. стиль) и др.

[3]. «...списав вся Ангельския чины и тайная тех сияния, богомудре. Тем и нижнюю иерархию сочиняя, ко единому вся возвел еси единству, иерарше Дионисие» (Служба сщмч. Дионисию, еп. Афинскому; седален). Здесь упоминаются две книги св. Дионисия: «Небесная иерархия» и «Церковная иерархия».

[4]. «Павлом Божественным научен... благодатию Божиею озаревая умом просвещенным и душею Небесных сияние ведети сподобил еси...» «...небесный таинник абие и боговещатель был еси»... (из канона св. Дионисия, 1-ая песнь). Церковь свидетельствует, что тайны Божии были открыты св. Дионисию апостолом Павлом, и сам он, озаренный благодатью, созерцал ангельский мир; а современные геологи считают, что некий псевдо-Дионисий заимствовал у Прокла Диадоха — язычника и противника христианства.