Свобода

Одно из самых знакомых и вместе с тем непонятных для нас слов — это свобода.

Что такое свобода? Как определить это вовсе непонятное понятие? Что побуждает человека стремиться к свободе, что подразумевает он под этим словом?

Свобода — это возможность и право человека принимать решения, исходя из внутренних побуждений, которые могут быть интеллектуальными, чувственными или же грубо инстинктивными, то есть возможность осуществлять свои желания, реализовать во внешнем мире свое «я». Но наши интеллектуальные планы шатки, так как основаны на очень зыбких представлениях и оценках. Наши желания эгоистичны, прихотливы, непостоянны, даже лучшие порывы души внезапно исчезают, и мы видим, как в глубине нашей души ползают, словно пауки, другие чувства: ненависть, сладострастие, зависть и т. д. Что касается наших инстинктов, то здесь мы едва ли отличаемся от амебы, которая представляет из себя сплошной живот. Что же мы можем реализовать? Какого «зверя» нам нужно выпустить на свободу?

Говорящие о свободе забывают, что для свободы нужна определенная культура. Прежде всего, умение уважать человека, без которого невозможно и любить его. Но для того, чтобы уважать другую личность, нам нужно осознать как личность самих себя, то есть развить в себе нравственное начало. Это не школьное задание, которое можно сдать как выученный урок; это постоянная тяжелая борьба с самим собой, с нашим наличным состоянием. Свобода — это триумф победы в духовной борьбе. Без этого свобода будет насмешкой циника или оскалом звериных клыков насильника. Люди не понимают, что они находятся в состоянии самого постыдного рабства, от которого не могут освободить никакие внешние формации или либеральные реформы. Человек — раб своих страстей именно потому, что страсти не свои, не его, что они всегда чужие для духа; это паразиты, впившиеся в душу и сосущие из нее жизненные силы. А человек отождествляет страсти со своей душой, с самим собою и стремится создать условия, чтобы эти страсти свободно и легко осуществлялись и чтобы они воспринимались обществом не как нечто низменное, но как обычная форма жизни.

Под свободой современный либерализм понимает оправдание страстей. Страсти не могут удовлетворить человеческой души, поэтому они, будучи сами выродками, продолжают вырождаться в патологические формы. Эта патология также требует свободы, и поэтому либерализм должен прийти к вседозволенности, не только провозгласить, но и оправдать ее. Каждый из нас испытал на себе гнет страстей, которые, как цепи, сковывают человека. Какие усилия требуются, чтобы противостоять им! И, увы, побеждать их случается не так уж часто!

Христианство указывает нам, в чем свобода. Она — в возможности человека следовать своему главному призванию и осуществлять вложенный в него потенциал — образ и подобие Божие. Каждый может увидеть в своем внутреннем опыте, как страсти сужают человеческое сердце, и наоборот — победа над страстями дает для души какой-то внутренний простор. Духовная жизнь расширяет человеческое сердце, дает человеку возможность увидеть, каким он должен быть, и испытать, хотя бы отчасти, это чувство покоя и свободы. В словах «раб Христов» заключается начало освобождения. Раб греха становится рабом Бога. Для человека, живущего в импульсах страстей и греха, заповеди кажутся рабством и игом, но Господь сказал: «Иго Мое благо». Это рабство — выкуп из рабства, чтобы затем даровать свободу, а после свободы — усыновление.

Страсти — чужие для души, а заповеди — родные.

Для плотского человека мучительна и нелепа заповедь простить своему врагу — бессовестному обманщику, клеветнику или, что особенно больно, другу, изменившему ему. Но если он победит себя и простит от сердца, а не кончиком болтающего языка, то он почувствует, может быть, даже неожиданно для себя, радость и особый покой в сердце, как будто рассеялась темная туча, обволакивающая его душу, и он увидел свет.

Страсти кажутся нашими, частью нашего сердца; но когда мы исполним их, то увидим, что они обманули нас, что они чужие. Заповеди Евангелия кажутся нам далекими от реальной жизни, почти неисполнимыми, но если мы постараемся исполнить их, то почувствуем, как наше сердце оживает.

Свобода — это освобождение сердца от всего чужого. Оно создано для Бога, поэтому свобода — в Боге. Свобода — это льющийся из вечности свет. Только в Боге человек находит себя и становится самим собою.

Христос — это идеал, человека, но идеал живой, обладающий Божественной силой. Человек настолько свободен, насколько он стремится уподобиться Христу, уподобиться через стяжание того Божественного света, который называется благодатью.

Свобода — выход из тварного, опредмеченного, закомплексованного, страстного состояния; приобщение к божественным совершенствам. Киники, стоики, буддисты, которые искали свободу, видели ее в отрицании самого бытия. Киники — через насмешку, стоики — через гордое презрение, буддисты — через уничтожение всех желаний. Это была свобода смерти. Для христиан она звучит как реквием по свободе.

Какой свободы могли добиться киники своими насмешками и обезьянними ужимками? Свободу от чего? — От уважения к человеку? Свободу общей грязи? Свободу есть со свиньями из одного корыта? Свободу превратить высшее достоинство человека — слово — главное отличие от животных — в какое-то звуковое зловоние, которое осел пускает из-под своего хвоста? Но в таком случае врожденный кретин, мажущий лицо собственными фекалиями, превосходит Диогена, так как более свободен от нравственных норм. Свобода киников — это свобода совершать на площади то, что делается в туалете, но и здесь полной свободы они добиться не могут. Их программа — разрушать традиции, следовательно, эти «анархисты в бочке» не свободны поступить этично. Когда Диоген заболел лихорадкой и, вместо обычного кураженья перед толпой, стал трястись и лязгать зубами, то он понял, что его душа зависима от тела, вовсе несвободна, и поэтому в гневе на себя повесился. Вообще цинизм — это игра в свободу, которая начинается экстравагантными выходками, а кончается серой пошлостью.

Свобода стоиков — это безумие гордых, которые осудили мир как недостойный их. Стоик строит башню из слоновой кости, запирает себя в нее и смотрит через окно равнодушными глазами на толпу, как с утеса на волны моря. Один из поэтов охарактеризовал это состояние словами: «Мое единое отечество — моя пустынная душа». Стоик мужественно терпит несчастья, потому что презирает людей и жизнь. Он не отвечает на оскорбления, так как считает унизительным для себя обращать внимание на лай своры собак. Он спокойно принимает смерть, потому что не любит жизнь, которая для него представляется ничтожной и пустой. Для стоиков нет божества: такую худую картину, как мир, — считают они, — не мог написать Великий Художник. Вместо Божества, у них учение о высших духах, о логосах, энергетических и семенных, которые порождают никому не нужную жизнь.

Эпикурейская свобода — это умение наслаждаться малым. Эпикур говорил: «Я наслаждаюсь ячменной похлебкой», но принципы наслаждения и умеренности несовместимы друг с другом; поэтому эпикурейство, основанное на поиске наслаждения во всем, не смогло удовлетвориться тюремным пайком, а выродилось в гедонизм, где желание отнимает у человека свободу и делает его рабом.

Буддизм видит свободу в освобождении от всякого психического содержания. Прежде всего, это уничтожение желаний. Буддист отвлекает мысль от всего внешнего, как бы погружает себя в самого себя, затем отвлекает мысль от внутреннего — от вертящихся колес своего сознания, от калейдоскопа образов и идей, возникающих в его душе. Затем он уничтожает саму мысль и погружается в некое безмыслие, как в состояние своеобразной психической невесомости. Нирвана, как конечное состояние, к которому стремится буддизм, это искусство создавать психический вакуум и угашать в нем сознание, как бы проваливаясь в бездонную пустоту. Это свобода от самого себя как индивидуума и личности; это свобода от космоса, это блаженство смерти. Но пустота — понятие вовсе не духовное, а скорее физическое. Пустота — это пространство без содержания и мысленное поле без энергии. Понятия божества и нирваны взаимно исключают друг друга, так как божество является объектом внутреннего или внешнего характера, а нирвана требует опустошения сознания от всякого объекта: психического, космического или меонического. Буддист как человек может быть пантеистом или агностиком, но буддизм, как метод, атеистичен.

О свободе революционной говорить мы не будем. Слишком памятны кровоточащие раны этой свободы: насилия, вспышки дикой жестокости и бессмысленное уничтожение лучшей части народа. Революционная свобода обычно превращается в деспотизм. Мы хотели бы коснуться очень серьезной проблемы, хотя писать о ней так же гадко и противно, как тронуть гнойник. Это мнимая свобода, которую человек ищет в грехе, в борьбе с нравственными устоями и, прежде всего, с той внутренней удерживающей силой, которая называется совестью. Грех — это внутренняя революция против собственной совести, желание отделаться от нее, разрушить, задушить и растоптать. Порок не имеет границ и дна, на котором бы он задержался. Поэтому порочная жизнь, подчиненная страстям, — это падение в бездну. Падение демона было полетом вниз, и каждый грех в миниатюре повторяет ложную свободу демона. Это полет падения во мрак и хаос. Свобода порока — это освобождение от своего человеческого достоинства, как образа и подобия Божиего, в котором заключается истинная свобода. Всякое нравственное падение влечет за собой опустошение души, отягченной материальностью, которую человек чувствует в своем теле. Это реальная тяжесть греха. Мысль человека становится грубой и косной, сознание — опредмечено, воля — расслаблена, чувства — импульсивны и аффективны. Грех разрушает личность человека и как бы пригвождает его к земле. Грех входит в привычку, привычка делается господином, и человек думает, что он свободен делать все, что хочет. На самом деле он превращается в жалкого раба. Грех не только опредмечивает человека, но он влечет его в те нравственные пропасти, недоступные для других существ земли, которые мы назвали бы демоноуподоблением. Человек, отданный пороку, источает из себя какую-то невидимую грязь, особенно — глаза человека, эти окна души. Грязь не только пропитывает душевные поры человека, но сообщается в какой-то степени предметам, его окружающим: жилищу, в котором он находится; одежде, в которую он одевается. Поэтому апостол Павел говорит, что христианин гнушается даже оскверненной ризы.

Мы хотели бы остановиться на одной разновидности «свободы порока» — на сквернословии, которое загрязняет наши улицы и дома, так, как будто пробилась система канализации и ее содержание льется под наши ноги. Сквернословие — это попытка низших душ уравнять себя с теми, которые выше их, а, с другой стороны, убить в себе собственное духовное достоинство, которое заключается в умении уважать другого человека. Надо отметить, что сквернословие пытается унизить самое святое для человека, оплевать, втоптать в грязь, поэтому в скверной брани часто упоминается имя Бога, а еще чаще имя матери, которое дорого для каждого человека, кроме законченных подонков. Это даже не поток грязи, а какие-то фекальные массы, которые, как рвота, выплевываются изо рта. Есть вид психического заболевания, когда человек мажет свое лицо собственными нечистотами и пожирает их. Таким видом сумасшествия, например, страдал известный писатель Ги де Мопассан, который от литературной грязи перешел к фекалофагии. Сквернословие чем-то напоминает это психическое заболевание. Человек освобождается от чувства стыда и видит в этом также свободу. У некоторых истериков в период обострения болезни наблюдался симптом — желание обнажаться перед другими. В известных заведениях эти процедуры превратились в своего рода искусство. Сквернослов в сущности тоже обнажается перед всеми, как будто говорит: «Посмотрите, какой я герой, во мне не осталось даже капли стыда». В мистическом смысле сквернословие — это вид призывания темной силы. Человек, выругавшись всеми нецензурными словами, которые еще недавно были нецензурными, чувствует на какое-то время прилив энергии; это и есть приближение к душе человека демонов. Через некоторое время у него появляется потребность опять посредством сквернословия включить себя в какую-то электрическую сеть. Даже когда нет поблизости людей, которых можно оскорбить, он произносит вслух самому себе, как бы обращаясь к собственному носу, скверную брань, даже на неодушевленные предметы, не соображая, что это — формула призывания адской силы. Слово — великий дар Божий человеку, словом человек отличается от других земных существ, которые могут общаться друг с другом только сигналами и знаками. Сам Христос назван Божественным Словом — Логосом, а теперь человеческое слово хотят отдать демону.

Великий дар — рождение новой жизни, но человек опохабил этот дар Божий, когда не только возникает тело ребенка, но и дается ему душа; он превратил деторождение в повод для распутства, а затем придумал средство, как сделать из него голый секс, который постепенно вырождается в патологический секс, и в этом отношении человек опустился ниже животного. Таинство зарождения человеческой жизни превратилось в материал для сквернословия. Это свобода цинизма, удушение своей собственной совести. Но грех не делает человека счастливым, поэтому мы видим у людей развратных и порочных на лице печать постоянного беспокойства, какого-то актерства, даже в их смехе звучит что-то наносное, поддельное. Душа грешника проникнута мраком, как комната, где находится мертвец, задрапирована черной материей.

Единственную свободу открыло нам христианство. Это свобода быть в гармонии с Божеством, это освобождение души от всего чуждого ей — от страстей, как болезненных наростов души, от многочисленных психических комплексов, которые, как судороги тела, колеблют и сжимают ум. Христианская свобода — это защита от демонических влияний, которые, как радиоактивные лучи, разрушают душу человека, и уровень этой сатанинской радиации все время неуклонно повышается на земле. Здесь может защитить человека благодать Божия, поэтому явление благодати душа вспоминает, как выход в высшую свободу. Здесь подчинение двум колоссальным факторам — времени и смерти. Если не преодолены эти два господина бытия, которые уничтожают все, что принадлежит человеку, а потом и человека, то само понятие свободы будет лишено реального содержания. Ведь то, что мы имеем, органически не принадлежит нам, это только способность и возможность контактировать с определенными лицами и предметами. Но наше настоящее тотчас превращается в прошлое, как мимоза от соприкосновения сжимает свои лепестки. Если не будет уничтожена смерть, то жизнь человека будет похожа на путь узника к собственной виселице. Свобода раскрывается там, где кончается время, а вечность открывается в вечном. Как мы сказали, свобода — это не только снятие внутренних противоречий и восстановление единства тримерии в человеке; это также, и более всего, включенность духа в высшую свободу божественного бытия. Это помнит душа, как творение Бога, этого жаждет дух — око души, обращенной к вечности. Знает душа в своих таинственных глубинах, откуда она и для чего она, и поэтому ощущает, что родное и что чуждое ей. Дух Святый назван Утешителем, потому что только в нем успокаивается сердце человека. Апостол Павел пишет: «Вы искуплены дорогой ценой, не будьте рабами человека». Это, прежде всего, — не быть рабом своего «эго». Не быть рабом темных страстей. Страсти — это не мы, это — тень демона, упавшая в душу. Это темный двойник духа. Свобода — только в Боге. Это опытно знают христиане. Истинное покаяние — это рождение души, а причащение — воскрешение ее из мертвых.