Серебрянный век поэтического демонизма
Г-н М. в одной из газет поместил статью, где упрекал Церковь в клерикализме. Там он уделил место критике нашего утверждения о том, что творчество Блока, Брюсова и Андрея Белого носит демонический характер. По его мнению, наше отношение к этим поэтам тенденциозно, несправедливо. Конечно, г-н М. может иметь свою литературную и религиозную позицию, но мы хотим указать ему на некоторые объективные факты.
В начале XX века в Европе и Российской империи стали вырастать, как грибы после дождя, различные оккультные общества и ложи, в которые входили многие известные писатели и декаденты, а также композиторы и художники. Например, Скрябин и Врубель. Их произведения, выросшие на почве розенкрейцерства, иллюминатства и различных тайных союзов, стали «цветами зла» для интеллигенции XX века.
Г-н М. может убедиться в этом, познакомившись со специальной литературой, которая теперь перестает быть запретной, а также с мистериями Рудольфа Штайнера и «Химической свадьбой» Христиана Розенкрейцера.
Обратимся к творчеству указанных поэтов. Брюсов постоянно стирает различие между силами добра и зла: «Хочу, чтоб всюду плавала моя ладья. И Господа, и дьявола готов прославить я». — Это типичное люцеферианство розенкрейцеров, где Христос и Люцифер, Божество и демон соединяются в одном лице. В стихотворении «Подражание Бодлеру» Брюсов пишет: «Христос, меня к себе напрасно не зови, оставь меня проклятию...». В своем известном романе «Огненный ангел», имеющим отчасти биографический характер, он обнаруживает знание оккультных наук, преподаваемых в тайных ложах. Вполне логично, что Брюсов, как и тибетские махатмы, приветствовал Октябрьскую революцию и ее лидера Ленина, о котором писал восторженные стихи.
Творчество Александра Блока — «короля поэтов» (по Галактиону Табидзе), представляет собой гибрид гностической софиологии Владимира Соловьева и учения розенкрейцеров, к ордену которых принадлежал поэт. Его знаменитая баллада «Незнакомка» — это вспышка магмы, которая высветила картину падения и деградации божественной идеи — Софии. Вначале София превращается в звезду, потом в «прекрасную даму», которая появляется в храме, где нет Христа. Затем она становится «незнакомкой», которая приходит в назначенный час в таверну и кого-то ждет среди пьяной толпы. «Падение» Софии продолжается. Теперь она принимает облик цыганки Фаины, площадной плясуньи и, наконец, последний этап падения, как Софии, так и самого Блока, — это сборник стихов «Скрипки и арфы» где он совершает самое страшное надругательство над христианской святыней, что входит в инициацию розенкрейцеров. В пьесе «Роза и крест» (символ розенкрейцеров) он проводит идею, что добродетель и преданность должны приносить себя в жертву греху. Эта пьеса звучит, как пародия на стихотворение Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный».
Несколько отступая от темы, заметим, что г-н М. упрекает нас в том, что всегда считалось принципом искусства. Мы говорили о способности человека сопереживать и поэтому предупреждали, что книги, насыщенные страстями и демонической мистикой, возбуждают, как бы индуктируют те же чувства в душе читателя. Добавим, что эти темные страсти становятся его личными переживаниями, его эмоциональным опытом. Поэтому нравственное чувство христианина должно служить ориентиром, критерием и фильтром при выборе литературы. Всеядность и культура — не одно и то же.
Александр Блок в одном из своих стихотворений писал: «Зарыться бы в теплом бурьяне, забыться бы сном навсегда, молчите, проклятые книги, я вас не писал никогда». Наверное, оппонент поэтому должен назвать Блока обскурантом врагом культуры. Блок с ликованием принял революцию как программу розенкрейцерства. Он приветствовал разгром храмов и монастырей, более того, обращался к коммунистическому правительству с призывом уничтожить христианскую Церковь, выкорчевать ее, как дуб с корнями. В поэме «Двенадцать», которая представляет собой розенкрейцерскую мистерию, он поставил во главе отряда пьяных красногвардейцев, которых «руки в крови», Христа в венце из белых роз — вернее, Люцифера в образе Христа. Неужели наш оппонент не видит в этом чудовищного сатанизма?
Блок олицетворяет поэзию в образе музы, как богоборческую силу: «И такая влекущая сила, что готов я твердить за молвой, будто ангелов ты низводила, покоряя своей красотой». В том же стихотворении он пишет: «...Есть в напевах твоих сокровенных роковая погибели весть, поруганья заветов священных». Апология революции, оправдание насилия, кощунств и убийств, совершенных революционной властью, и сотрудничество с ней Блока вызвало негодование и отвращение даже среди прежних друзей и почитателей поэта, и они отказались подавать ему руку.
Здесь будет некорректно описывать последнюю болезнь — безумие и смерть Блока. Достаточно сказать, что его смерть была достойным итогом его жизни...
Что касается Андрея Белого, то амплитуды его религиозных настроений напоминают качающийся маятник: то он хочет стать духовным сыном епископа Флоровского и просит у него благословения на монашеский постриг; то ходит на литературные вечера с большим черным крестом поверх фрака; то попадает к розенкрейцерам и упражняется в стихотворных кощунствах над Православной Церковью. Он вырезает из дерева идолов — демонов для антропософского храма в Швейцарии, сравнивает с пророками учеников Штайнера (стихотворение «Бауэру»), издевается над Воскресением Христа. Затем, не поладив с антропософами, благополучно возвращается в Советскую Россию и удивляет даже «видавших виды» своих современников чудовищным подхалимством перед советской властью.
У Андрея Белого оказалась своя «софиология». Он считал жену Блока Любовь Менделееву воплощенной богиней.
Нелучшими оказались и другие декаденты: Сергей Городецкий выбирает своей тематикой древнерусское язычество с ее волхвованием и магией; Вячеслав Иванов обращается к античному язычеству, к культам Аполлона и Дионисия. Поэт Константин Бальмонт пишет: «Я ненавижу человечество, я от него бегу спеша, мое единое отечество — моя пустынная душа». Это какое-то демоническое анахоретство, мрачный антипод христианскому монашеству, источающему свет и любовь. Розенкрейцер и антропософ Эллис переводит стихотворения Бодлера, в том числе «Дети Каина», ставшее гимном сатанистов. Поэт Гофман, кончивший жизнь самоубийством, в стихотворении «Елена» пишет: «Молюсь тебе, брат-сатана». Дмитрий Мережковский пытается доказать, что Христос — это антихрист. А будущий антихрист — Христос («Лекции о христианстве»), а на склоне лет выступает с гипотезой, способной ошеломить даже сотрудников журнала «Безбожник», а именно, что христианство произошло от культа Ваала, которому родители приносили в жертву своих детей. Примеры можно продолжить. Перед нами проходят имена Леонида Андреева, Цветаевой, Розанова, Мариенгофа, Шершеневича и других — «целая рать, не сочтешь» (по словам Некрасова), но мы боимся злоупотребить временем читателей для дальнейшей демонстрации экспонатов из «музея уродств». Так в какой же несправедливости к литературе и «изящным искусствам» упрекает нас г-н М. Неужели он считает декадентские словесные оргии эталоном красоты или модернизированным христианством?
По нашему мнению, искусство должно нести в себе фрагменты нравственности, иначе оно вырождается в косметику страстей или апологию зверя. Такое искусство не может служить культуре; не может сделать человека более великодушным, лучшим и благородным, как веревка повешенного, несмотря на все поверья, не может принести счастья в дом.
Если творчество декадентов — это культура, то назовите культурой и искусством пляску ведьм с чертями в «Вальпургиеву ночь».