Связующие нити…

Автор Борис Михайлович Козмин

Каждая новая встреча с потомками Пушкина, живущими здесь или за рубежом, озарялась присутствием поэта. Яркие впечатления в моей памяти остались от общений с Олегом Всеволодовичем Кологривовым, встреча с которым состоялась в июне 1982 года. В нем я нашёл родственную душу. Недельное его пребывание в Петровском было наполнено размышлениями о предке поэте, о литературе, искусстве, воспоминаниями о войне.

Мне глубоко запал в душу один из его рассказов, который овеян неким сакральным смыслом. Событие, происходившее в 1950 году, чрезвычайно его обеспокоило, как, впрочем, и многих неравнодушных интеллектуалов того времени. Оно связано с памятником Пушкину, который был в ночь с 13 на 14 августа перемещён с Тверского бульвара, где отстоял семь десятилетий, в центр преобразованной площади Страстного монастыря, названной именем поэта.

Олег Всеволодович в ту ночь был среди многочисленных москвичей. Затаив дыхание, он наблюдал вместе со всеми, как одиннадцатиметровую статую медленно везут через улицу Горького, потом устанавливают и разворачивают в нужном направлении. Все манипуляции, начавшиеся в восемь вечера, были завершены в два ночи. Но собравшиеся ещё долго не расходились: не отпускало душевное напряжение, сопряжённое с неутихающим многоголосием мнений об «охоте к перемене мест».

Он приходил каждый день. Наблюдал за ходом архитектурного оформления вокруг монумента. В один из дней к нему подошёл прораб, руководивший процессом передвижения, которому, как выяснилось, не доставало рабочих рук для того, чтобы очистить фигуру поэта, вовсе, разумеется, не подозревая, что приглянувшийся ему молодой человек имеет родственное отношение к Пушкину. По словам Олега Всеволодовича, он воспринял это как некий знак свыше, и с воодушевлением принялся за дело: снимал налёт пыли, убирал образовавшуюся патину, заделывал трещины и многие другие операции, входившие в арсенал реставрации памятника.

В контексте сопричастности с опекушинским изваянием он рассказал о тех своих чувствах, пережитых им при виде растерзанной усадьбы его предка, после выбитых оттуда фрицев, вольготно хозяйничающих в течение трёх лет оккупации. Они сходны с эмоциональными потрясениями непосредственного участника боевых действий в освобождении Пушкиногорья весной 1944 – Ивана Алексеевича Дергачева, профессора Уральского университета (1911-1991).

В июле 1989 он в числе студентов филологов появился в Петровском. Личность неординарная. Мы разговорились. Его рассказ своей правдивой искренностью произвёл сильное впечатление, который воспроизвожу согласно сделанной мною записи:

«Гитлеровцы создали сильную оборонительную линию под названием «Чёрная пантера» и оборонялись с остервенением коварного хищника. В домике няни устроили дзот и вели из него смертельный огонь по нашим войскам со стороны заречья. Я – командир взвода 31-го отдельного полка связи, с наблюдательного пункта, который находился в деревне Дедовцы, корректировал огонь наступающих. Мы понимали ценность всего, что было в черте Михайловского. Но что поделаешь. У войны свои законы. Выбора не было, чтобы подавить огневую точку. Сообщил координаты артиллерии, и прямой наводкой военная задача была решена. А с ней исчез легендарный домик, куда ступала нога великого Пушкина».

Праправнук поэта, будучи студентом третьего курса факультета художественной керамики Московского института прикладного и декоративного искусства, ушёл на фронт добровольцем, пройдя фронтовыми дорогами до самого логова фашистской нечести. И уже здесь, в Берлине, у него произошла неожиданная встреча со старшим братом, о котором он ничего не ведал с первого дня, начавшейся войны. «Это было в октябре 1945, – рассказывал он. – Проводились соревнования по плаванию между фронтами. Я участвовал в заплыве брассом. И занял призовое место. Александр, тоже принимал участие в этих состязаниях. Началось награждение. Объявляют: «Кологривову приготовиться!». Иду, и глазам своим не верю, мне на встречу идёт брат… Вот награда, так награда!».

В декабре 1941-го под Москвой он был ранен в ногу осколком разорвавшейся мины. В одном из сражений на Волховском фронте, на Синявинских болотах, получил тяжёлое ранение: в грудь навылет. И хотя травмы войны давали о себе знать, но Олег Всеволодович намеривался приехать ещё вместе с сыном. Однако осуществить задуманное было не суждено. Первого июля 1984 он ушёл из жизни.

Как художник, обладающий большой культурой, Олег Всеволодович отдавал дань своего почтения в созидательном подвижничестве С.С. Гейченко, но вот эстетику михайловского «домового» не принимал, высказываясь резко о создаваемом мифе «деревенского Пушкина» в буквальном его истолковании. Для нас его непреложные постулаты воспринимались по большей части своеобразными уроками мастерства художественной грани в музейном олицетворении исторических усадеб, и прежде всего, в той, где жил и творил великий гений.

Наше общение, происходившее в непринуждённой обстановке во время сеансов его портретирования, было для меня сущей усладой. Он охотно мне позировал, живо участвуя в процессе: «Вот, вот… уловил, сохрани это!».