О ДРУГЕ, КОТОРОГО НЕЛЬЗЯ ЗАБЫТЬ
Текст, написанный А. Л. Дымшицем, приводится полностью. Авторская орфография и пунктуация сохранены.
1.
Мы встретились с ним осенью тридцать первого года в ПедВУз’е имени Герцена. Он сидел за большим столом в комнате, на дверях которой была прибита дощечка: «Декан факультета литературы и языка».
Нас познакомил человек многоопытный и замечательно умный. «Это – Голубев, – сказал он, ткнув пальцем в декана. – Мой аспирант, теперь деканствует. Из молодых да ранний. Уже пробует на мне зубы». «Это, – повернулся он в мою сторону, – Дымшиц. Тоже дерзающий на полях литературы. Еще не кусается. Но будет. Да, да…»
Голубев – высокий, широколицый, смеющийся – встал из-за стола и протянул мне руку. Какая-то мальчишески-веселая улыбка открыла крепкий ряд ослепительно белых зубов и прыгала в его глазах, горела в них чудесными живыми искорками. Сильно окая, он сказал что-то приветливое.
Так состоялось знакомство, которое очень скоро перешло в дружбу.
2.
Голубев редко вспоминал о своем прошлом. Слишком был он занят сегодняшними делами. Кое-что я все-таки о нем разузнал.
Крестьянский сын, ивановский рабочий, он в годы гражданской войны сражался в партизанском отряде ивановской пролетарской молодежи. Бился с Деникиным под Воронежем, с махновцами на Украине, дрался под Астраханью. Не раз был ранен. Но до самого конца войны оружия из рук не выпустил.
А отгремели бои, пошел учиться. Кончил рабфак, стал учительствовать. Потом пошли – ВУЗ, аспирантура, доцентура. Еще позднее – работа в Академии Наук.
3.
Жил доцент Голубев совсем по-рабфаковски. В полутемной комнате студенческого общежития. Вход туда был на редкость неказистый, мрачный и сырой.
«Ты проходи, проходи веселее, – говорил Голубев, освещая спичкой изломанные ступени. – Это у нас называется – переулок итальянской бедноты. Потом – направо давай. И еще раз направо».
В комнате господствовал стол. Большой, широченный, весь заваленный книгами, студенческими тетрадями, рукописями. В среднем ящике стола лежала рукопись неизданной повести Алексея Чапыгина – подарок автора. Здесь же хранились материалы из архива горьковского издательства «Знание», раздобытые у К.П. Пятницкого. Голубев работал много и трудолюбиво. Готовился к лекциям, писал книжку «Пушкин и Репин», статьи о Горьком.
Он ощущал себя должником государства. «Ты понимаешь, – говорил он, – меня страна прямо вынянчила. Такие, как я, по гроб жизни должны на нее работать. И все еще останутся обязанными стране».
4.
Доцент Голубев преподавал в ВУЗ’е новейшую литературу. Творчество Горького было его специальностью. И в то же время с огромной силой влекло его к себе веселое имя – Пушкин.
Поэтому, когда в тридцать пятом году его назначили директором Всесоюзного Пушкинского Заповедника, он с жаром взялся за серьезное изучение пушкинской поры.
В Заповеднике он работал совершенно самозабвенно. Это он создал там музей. Его делом был и прекрасный народный праздник в Михайловском, посвященный столетию со дня гибели великого поэта. И одновременно со страстью истинного большевика отдавался он налаживанию правильной колхозной жизни в районе.
– «Ну, «помещик», – шутя, спрашивал я Голубева во время редких его наездов в Ленинград, – как живешь, чем занимаешься?»
«Живу отлично, отменно, – окал в ответ Василий. – Занимаюсь неожиданными делами. Вот на днях даже большую семейную склоку ликвидировал, предотвратил развод. Живу, что надо. Раньше был учителем словесности, а теперь еще и учителем жизни заделался».
5.
Как-то раз, года через три после ухода Голубева из Заповедника, довелось мне поехать в Пушкинские места. Поезд прибыл ночью. В темноте я с трудом разыскал сани, присланные из дома-музея. Погода стояла скверная: ветер, снег вперемежку с дождем. Возница продрог и на мой вопрос отвечал односложно, дакал и некал.
«Слушай, приятель, а при Голубеве ты работал? Голубева знаешь?» – совершенно не надеясь добиться толку, задал я ему последний вопрос.
Возница сразу оживился, повернулся ко мне. Я увидел его лицо, освещенное цыгаркой. Он улыбался. «Голубева? Василия Захаровича? А то как же. Его у нас все помнят. Это ж какой человек был. Всем людям друг…»
И долго еще, до самого приезда на место, рассказывал он мне про Голубева: какой это человек был хороший, какой начальник справедливый, как при нем все ладно было и что после его ухода в деле многое захудало.
6.
С началом финской кампании тридцать девятого – сорокового гг. Голубев оказался в армии, политруком пулеметной роты. Приходили от него письма, короткие, бодрые, приветственные. И вдруг в одно утро узнаю: Голубев ранен, ночью доставлен в госпиталь.
Я отправился его проведать. Ранен он был в ногу. Лежал на койке, бледный, усталый. И звонким голосом, молодым и задорным, таким не схожим с его внешностью, читал наизусть «Медного всадника». Раненые бойцы, сидя или полулежа, внимательнейше его слушали.
Голубев рассказал мне, что сын его Борис – ученик военной школы – подал заявление о вступлении в часть, чтобы заменить отца. «Вот это молодец. Порадовал меня Борис».
Потом он попросил, чтоб я прислал ему книги, нужные для завершения его диссертации о Горьком в 1905 году. «Отдохну маленько и примусь за дело».
О своем ранении он отделался несколькими словами. «Все произошло весьма заурядно. Подстрелили, сволочи. Очень помог мне один писатель–Рудольф Бершадский. На себе тащил и в город привез. Ему – спасибо».
Впоследствии я узнал, что Василий был ранен в разведке, в очень опасном месте, под Кирка-Муола. В очерке товарища Бершадского – «Побратимы» я прочитал о том, как Голубев, раненый, продолжал командовать разведчиками, как любили бойцы политрука Голубева, бывшего отцом и душой своей пульроты.
7.
Примерно через месяц, прямо из госпиталя пришел он в конференцзал Института Литературы Академии Наук защищать свою кандидатскую диссертацию. Опираясь на палку, мягко ступая в огромных валенках, взошел Голубев на кафедру и изложил основные принципы своей работы. Потом заговорили оппоненты – профессор Валухатый и я.
Когда диспут окончился и собравшиеся окружили диссертанта, поздравляя его со званием кандидата наук, я на несколько минут оттащил Василия в сторону, чтобы спросить о его будущей работе в Институте.
«Ну, тут все ясно, – сказал он. – Завтра утром я возвращаюсь в часть. Правда, врачи чего-то возражают, но я истосковался по ребятам и нужен в роте».
Наутро он уехал на фронт и вернулся из армии месяца через три. На груди его блестел новенький орден Красной Звезды – знак высокой и заслуженной награды.
8.
Он был настоящим народным интеллигентом. Поэтому он был щедро одарен поэтическими чувствами.
Как-то раз, после восьмичасового обсуждения двух диссертаций, мы отправились с ним на пирушку, устроенную в честь диссертантов одним профессором. Среди собравшихся были некоторые ученные, давно перессорившиеся из-за неподеленных примечаний и разночтений в публикациях классических текстов. Сейчас они с превеликим трудом изображали «дружную научную семью» и даже затянули хором старую студенческую песню «Гаудеамус».
В отношениях между гостями чувствовалась искусственность. И Голубев заметно томился. Прослушав «Гаудеамус» исполненный без всякой поэзии, он вдруг откинул голову и тоже запел.
Пел он какие-то удивительные песни, «наши, ивановские». Были тут и плясовые, и протяжные. По-видимому, он немножко импровизировал. Но силу и чистоту народных переживаний, музыку народного русского слова он передавал очень точно. Кончив петь и воспользовавшись аплодисментами, он нагнулся и, смеясь, шепнул мне на ухо:
«Вот чудаки! Смотри, они меня, как актера. А я как запел, так словно из души пошло. Все – детское, родное. Эх, я – деревня, деревня! Сапожницкий сын. Ну, ладно, – душу отвел».
После его пения все сразу повеселели. Холод манерности подтаял. Вечер приобрел хорошую простоту.
9.
23 июня, рано утром, Голубев проводил митинг в Институте Литературы. Он говорил с той же кафедры, с которой полтора года назад защищал диссертацию.
«…И вот, товарищи, я думаю, что не ошибусь, если скажу что многие из нас, защищая Родину и Сталина, не пожалеют своей крови и жизни…».
Эти слова запомнились.
На завтра я уезжал на фронт. Сдал дела в Институте, простился и вышел. На набережной меня нагнал Голубев.
«Я еще вот хочу тебе сказать: как приедешь на место, сразу напиши адрес. Ну, будь счастлив! Я тебе завидую. Понимаешь, меня, старика, забыли. Я уже ходил, напомнил о себе. Надеюсь, на-днях и я двинусь. А там, может, еще и встретимся».
10.
И действительно встретились. Месяца через полтора.
…Шло наступление на занятые белофиннами высотки. Одна из них была взята ночью ротой Закорлюка. Туда и лежал мой путь.
Ивана Закорлюка я нашел в маленькой сырой землянке, бывшем командном пункте белофинской роты. Он сидел по-турецки на соломе. Его щербатое лицо было покрыто потом. Глаза – уголья. Он весь горел жаждой мести проклятому врагу.
К концу деловой беседы речь зашла о Голубеве, который, по моим предположениям, должен был находиться где-то поблизости. Оказалось, что как раз в это время он дрался вместе с соседней ротой и что Закорлюк его знает.
«Голубев? Старший политрук! – живо отозвался комроты. – Это замечательный человек. Ученый. Он нам такие беседы дает. И военный серьезный. Всей бойцов учит окапываться, здорово орудует лопатой…».
11.
Вечером мы встретились с Голубевым в местечке С.-ярви. Он пришел после боя, утомленный, небритый, весь в пыли. Мы обнялись, расцеловались. И до полной темноты сидели, беседуя, на выжженной солнцем полянке, возле бочки с водой. Василий побрился и сразу помолодел. Усталость мгновенно его покинула.
«Эх, Саша, – говорил он, – нам бы на нашей земле еще жить и жить. Лет этак по сту еще оторвать бы. Мне уж пятый десяток пошел, бегаю я теперь плоховато. А сердце – молодое и воля – молодая».
Обо многом говорили мы в эту нашу последнюю встречу. О партийном долге, о Сталине, о народе-герое, о товарищах, разъехавшихся по фронтам. Об отдельных струсивших мещанах.
Потом он надумал «попотчевать» меня баней. Побежал в хозвзвод, заявил бойцам, что беседу о Пушкине, назначенную на завтра, проведет еще сегодня, если те ему баню истопят. Через полчаса мы уже мылись, и Василий, хлопая себя веником по телу рассказывал о бойце, которому жена прислала превосходное патриотическое письмо. «И самое в нем дорогое, что слова у нее не заемные, а свои. Удивительно сердечное письмо. Я его бойцам читал и послал в газету».
После бани я завалился спать, а Вася пошел к красноармейцам рассказывать о Пушкине и декабристах.
На рассвете мы расстались.
12.
Вскоре я узнал, что отряд, в котором служил Голубев, подвергся серьезному нападению противника. В ночном лесном бою погибли командир и комиссар. О Василии я ничего не знал.
И вдруг пришел от него привет, переданный через поэта Илью Авраменко. «Приезжаю в отряд, – рассказывал товарищ Авраменко, – и узнаю, что верховодит там твой друг. Он вывел отряд из боя. Они отбили финнов и заняли оборону. Голубев шутил: «Меня, говорит, пуля не берет. Я – точно заколдованный».Но вчера его ранили в руку. Он очень этого не хотел, но пришлось отправиться в госпиталь».
Недели через две получил от Васи письмо. «Ранение у меня было легкое, – писал он. – Четыре осколочка в левую руку, пониже плеча. Кость не задета, хотя нервы перебиты. Потому в момент ранения было чертовски больно. Теперь все проходит и скоро сниму повязку».
А еще через пять дней – открытка, несколько слов, наспех набросанных перед отъездом в часть. «Я сейчас интересуюсь главным образом левым берегом Невы… Увидишь товарищей, передавай привет… Всего хорошего».
13.
На новое место Голубев прибыл в самое горячее время. Наши части с исключительным упорством вгрызались в укрепления неприятеля. Немцы заслонялись ураганным огнем. 5 ноября наши части двинулись в мощную контратаку под прикрытием шквального артиллерийского и минометного огня.
Момент был крайне напряженный и ответственный. В жаркой схватке наши бойцы сломили силу противника. Среди героев 5 ноября, не щадивших жизни для отпора врагу, был и Василий Захарович Голубев. Он знал, что значит пример большевика и смело бросился вперед. За ним пошли бойцы.
В разгаре боя его сразила вражеская мина. Рана в живот была смертельной. Он умер раньше, чем его успели доставить на медицинский пункт. Умер на руках у товарищей. С сознанием того, что враг обязательно будет отброшен и разгромлен.
14.
Мне, не видевшему гибели Голубева трудно поверить, что его, в ком все дышало жизнью, уже нет среди живых.
Я знаю: память о нем не может пройти. Многим – ученикам своим, соратникам по боям, товарищам по работе, крестьянам села Михайловское, – он памятен навсегда. Все они, кому дорога память о Голубеве, живут сейчас одним – войною, жаждой мести и победы.
Я вынимаю из полевой сумки пачку писем любимого друга. В одном из них я читаю: «Ну, а мы, Саша, пока у нас сердца для мести живы, родной отчизне посвятим души прекрасные порывы /прости за путаницу слов; у Пушкина немного не так, но он право же наш современник и для нас писал/.
Прекрасные строки! Я уверен, что в них сказано главное, чем жил на войне Голубев, что завещал бы он, уходя, своим боевым друзьям.
Месть! Священная месть! Она будет и достойнейшей данью памяти чудесного друга людей, ученого и воина, большевика Василия Голубева.
А. Дымщиц
Ленинградский фронт.