Эпоха застоя: провалы модернизации
Стагнация советской экономики и устаревание оборудования кажется парадоксом, поскольку страна тратила на капиталовложения огромные средства. Американский экономист Роберт Аллен связывал падение отдачи от инвестиций с удорожанием сырья, усугублявшимся слабым участием страны в международной торговле, исчерпанием свободных рабочих рук и тем, что от возведения новых заводов советское руководство перешло к модернизации уже построенных.
В этом отрывке из книги «СССР и становление постиндустриального общества на Западе, 1970-1980-е годы» отечественный ученый Юрий Бокарев предлагает другую интерпретацию кризиса. Он отмечает, что советское государство стремилось по максимуму выработать ресурс устаревшего оборудования. В результате его доля в парке станков и машин чрезмерно разрасталась, увеличивая издержки. Значительная часть вложений шла на продление жизни старого, малопродуктивного капитала.
Казалось бы, очевидный выход — увеличить вложения в новые станки и автоматику. Но в советской экономике он не работал. Стоимость новых средств производства возрастала непропорционально выше, чем продуктивность, а их серийный выпуск затягивался. Предприятия часто не желали или не могли использовать современное оборудование, оно простаивало на складах или ржавело под открытым небом. Хотя по-идее централизованная плановая экономика сильна тем, что ведет комплексную техническую политику, в позднем СССР неразбериха в управлении привела к тому, что дорогие импортные станки часто стояли без дела, поскольку их нельзя было применить в устаревших технологических цепочках.
Что еще хуже, имевшиеся стимулы не поощряли автоматизацию и механизацию труда. Если верить Бокареву, они не только были убыточны, но и не высвобождали большого числа работников, а в крупных проектах требовали дополнительных специалистов. По той причине государство не могло бороться с дефицитом трудовых ресурсов, поощряя автоматизацию и механизацию производства.
В западных странах предприятия с морально устаревшей техникой практически не встречались. Наряду с конкуренцией, этому содействовала правительственная политика ускоренной амортизации, предоставлявшая налоговые льготы тем, кто избавлялся от морально устаревшей техники раньше ее физического износа. В США такая политика действовала с 1942 г., неоднократно пересматриваясь в сторону более ускоренного списания, в ФРГ - с 1948 г., во Франции - с 1960 г., в Великобритании - с 1962 г.
Постиндустриальные изменения содействовали большей либерализации правил ускоренного списания. В частности в США, по закону 1971 г., налоговые льготы по закупке новой техники увеличились в среднем на 20% по сравнению с ранее действовавшим законом 1962 г. А по закону 1981 г. налоговые льготы предоставлялись, если списываемые транспортные средства прослужили три года, оборудование - пять лет, производственные здания и сооружения - пятнадцать лет.
В СССР, где конкурентные стимулы для списания морально устаревшей техники не существовали, правительственная политика могла бы содействовать научно-техническому прогрессу. Однако она отсутствовала. Более того, если предприятие списывало оборудование, не прослужившее положенные тринадцать лет, то руководство подвергалось санкциям. Однако и машины и оборудование, отслужившие положенные 13 лет, в СССР продолжали эксплуатироваться, причем со временем доля такой техники увеличивалась.
Господствовавшая в СССР система хозяйства, исключавшая конкуренцию, обусловливала отсутствие неизбежного в условиях технического прогресса морального износа машин и оборудования. Советские идеологи полагали, что само понятие “морального износа” является следствием свойственного капитализму противоречия между общественным характером производства и частной капиталистической формой присвоения. С их точки зрения, «учет “морального износа” в нормах амортизации обусловлен при капитализме противоречием интересов отдельного капиталиста и всего общества, анархическим характером капиталистического способа производства».
Технически устаревшие машины, но физически еще не полностью использованные, в СССР не уничтожались, а продолжали эксплуатироваться. Даже полное выбытие из строя технически устаревших, превратившихся в лом станков не являлось основанием для их списания. Они передавались в ремонтные мастерские, где кое-как отремонтированные возвращались в цеха. В результате более совершенная техника и оборудование вводились в строй только при создании новых предприятий или невозможности ремонта старых технических средств.
Считается, что в 1955 г. на июльском пленуме ЦК КПСС, обрушившемся на “нерадивых хозяйственных руководителей”, которые “упускали из виду, что техника должна непрерывно развиваться, старая заменяться новой, а новая - новейшей”, с представлением о том, что социализм не знает “морального” старения средств производства, было покончено. Но критика прозвучала не по адресу. Хозяйственники были скованы должностными инструкциями. Надо было осудить собственные идеологические ошибки, изменить экономическое и финансовое законодательство, найти средства на ускорение амортизации и заинтересовать в ней хозяйственных руководителей. Ничего этого сделано не было. Минимальный срок, до истечения которого старая техника не могла быть заменена новой, был установлен на уровне ее физического износа - 13 лет.
Поэтому тяжелая промышленность десятки лет производила одни и те же станки, машины, оборудование и приборы. Снятие с производства устаревшей продукции машиностроения происходило крайне медленно. За период с 1965 по 1981 г. из многих сотен тысяч различных станков, машин, оборудования и приборов общее число снятых с производства составило лишь около 20 тыс. Трудности со снятием с производства устаревших станков и оборудования были связаны с тем, что в расчете на их производительность строились планы предприятий и отраслей.
В развитых западных странах за тот же период весь технический парк промышленности обновлялся по меньшей мере дважды: в 1970-е годы в связи с переходом на ресурсосберегающие технологии и в первой половине 1980-х годов в процессе кибернетизации и автоматизации производства.
Попытка исправить положение была предпринята в 1985-1987 гг. в ходе реформы А.Г. Аганбегяна. За три года число снятых с производства устаревших типов машин и оборудования составило около 10 тыс. Но затем реформа захлебнулась, и процесс обновления технического парка промышленности резко замедлился. К 1990 г. с производства было снято только 1895 единиц морально устаревшей техники. Доля старых машин и оборудования в составе технического парка СССР продолжала увеличиваться.
Наиболее отсталыми в технологическом отношении были металлургический, строительный и химико-лесной комплексы. Там доля морально устаревшего оборудования превышала 40%. Впрочем, и во всех других производственных комплексах доля устаревшего оборудования была чрезвычайно высока.
С проблемой морального старения оборудования была тесно связана проблема его изношенности. Статистики определяли износ машин и оборудования как отношение амортизационных отчислений, начисленных на реновацию (восстановление), к первоначальной стоимости основных фондов. В СССР доля изношенного оборудования была чрезвычайно высока.
В результате такого положения вещей состав основных фондов промышленности был весьма пестрым. Не только на разных предприятиях, но и в разных цехах одного и того же завода станки 30-50-х годов, а иногда и дореволюционного производства (как, например, на Втором часовом заводе в Москве) соседствовали со станками с программным управлением, новейшей западной техникой и оборудованием. Этим объяснялось сохранение на предприятиях давно умерших профессий: например, профессия шорника на том же Втором часовом заводе для замены ремней из бычьей кожи, осуществлявших привод на дореволюционных станках.
Сохранение на вооружении предприятий старой, морально устаревшей техники нередко было связано с тем, что применение новой, более совершенной техники в советских условиях хозяйствования часто было экономически нецелесообразно.
Так, например, Московский завод “Красный пролетарий” выпускал до 1973 г. токарно-винторезные станки модели 1К62. Начиная с 1973 г. завод приступил к серийному производству новых, более производительных станков модели 16К-20. В соответствии с этими улучшениями временная оптовая цена на новый станок была установлена в размере 4825 руб. вместо 1860 руб. за прежний станок. Однако многие машиностроительные предприятия были вполне удовлетворены техническими характеристиками станка 1К62 и не хотели переплачивать.
Дороговизна новых машин
Во многих случаях цена за новое оборудование действительно была слишком высокой. Например, Пензенский машиностроительный завод освоил выпуск пневматической прядильной машины для хлопка марки ВД-200М69. При начале освоения ни расчета экономической эффективности, ни определения ее лимитной цены произведено не было. На эту машину была установлена Минлегпшцемашем временная цена по согласованию с Минлегпромом в 31 700 руб. Фактическая себестоимость изготовления этой машины в 1972 г. составила 38 376 руб. Между тем максимально возможная цена с учетом эффективности применения машины по сравнению с ранее применявшимися машинами не могла превысить 30 200 руб.
Завышение в ряде случаев цен на новую технику при одновременной убыточности ее производства вызывалось целым рядом обстоятельств.
В СССР не существовало каких-либо нормативных сроков разработки и освоения новых изделий. Это приводило к их чрезмерному завышению. По расчетам Госплана СССР, в среднем по машиностроительным министерствам период разработки новых видов машин и оборудования не должен был превышать 2,6 года. В действительности этот срок не выдерживался. По данным ЦСУ за 1972 г., доля образцов новой техники, продолжительность создания которых превышала четыре года, составила: по Минсельхозмашу - 43%, Минтяжмашу - 37%, Минлегпищемашу - 29%. Создание нового плуга ПЧС-4-85 Одесским СКВ по почво-обрабатывающим машинам Минсельхозмаша длилось 11 лет (с 1961 по 1972 г.). За это время техника успевала морально устареть еще до ее освоения и серийного выпуска.
Крайне медленно происходило и освоение новых видов продукции, что влекло за собой рост уровня затрат. В результате этого производство такой новой техники становилось для производителей убыточным, а для потребителя неэффективным.
Например, Харьковский тракторный завод осваивал выпуск нового 150-сильного трактора (Т-150 и Т-150к) четыре года. При этом фактическая себестоимость производства этих тракторов по отчету за 1972 г. превысила в два с лишним раза цены, по которым эти тракторы должны были отпускаться народному хозяйству. Госкомитет цен вынужден был утвердить оптовую цену этого трактора в 11 500 руб., почти в два раза выше предельно допустимой. Однако и при этом производство трактора осталось для Харьковского тракторного завода убыточным.
Длительность срока освоения новой продукции при относительно быстрой обновляемости изделий машиностроения приводило во многих случаях к сокращению сроков и объемов серийного производства машин. Из общего срока выпуска продукции большая часть его уходила на освоение и подготовку серийного производства. В результате затраты на освоение новой техники не успевали окупаться.
Например, фактическая себестоимость трактора Т-130 производства Челябинского тракторного завода за первый квартал 1973 г. составила 26 902 руб. Минсельхозмаш готов был заплатить 18 500 руб. А по расчетным данным Госстроя СССР, цена этого трактора не должна превышать 8500 руб.
В 1961 г. в машиностроительных министерствах был образован фонд освоения новой техники. Средства для него отпускались из государственного бюджета. Фактически же за счет этого фонда возмещались лишь затраты по подготовке производства. По этому предприятия были вынуждены затраты периода освоения новой продукции относить непосредственно на ее себестоимость. В 1971 г. Госкомитет цен внес в Совет Министров СССР предложения по совершенствованию практики использования этого фонда. Совет Министров СССР направил этот доклад в Госплан СССР. Однако Госплан не принял никакого решения.
Ежегодно на техническое перевооружение и реконструкцию действующих предприятий государство выделяло около 40% средств, предназначенных на капитальное строительство. Но из них на внедрение новых технологий, автоматизацию производства, модернизацию оборудования и компьютеризацию расходовалось не более 10%. В своей массе производственный потенциал воспроизводился на устаревшей технологической и технической базе.
Старое оборудование — на завод, новое — на свалку
В стране из года в год накапливалось неустановленное на предприятиях, стройках и других объектах оборудование. В большинстве случаев технические нормы его хранения не соблюдались. В результате оно приходило в негодность из-за коррозии или расхищалось. Лишь небольшая часть неустановленного оборудования была законсервирована для хранения на длительный срок. В таком случае оно старело морально. При этом не было никаких гарантий, что законсервированное оборудование будет когда-нибудь установлено.
Страна ежегодно расходовала больше миллиарда долларов на импорт новейшего зарубежного оборудования, но далеко не все оно находило применение в народном хозяйстве. Большая часть неустановленного импортного оборудования указывалась в отчетах как находившееся в состоянии расконсервации или монтажа. Поскольку таким считалось оборудование, числившееся на балансе предприятий, но не помещенное на склад, дорогое импортное оборудование годами лежало под открытым небом и под воздействием осадков, пыли и температурных изменений постепенно приходило в негодность. Лишь небольшая доля неустановленного импортного оборудования, хранившаяся на складе или по решению специальной комиссии подлежавшая списанию, была видимой для статистиков.
За период с 1 января 1981 г. по 1 января 1991 г. стоимость “излишнего” импортного оборудования увеличилась в 3,4 раза. Особенно неблагоприятной была ситуация в области энергетического оборудования. Здесь стоимость “излишнего” импортного оборудования возросла за десять лет в 52,5 раз. Объяснить это можно только нежеланием руководителей предприятий внедрять зарубежную технику, требовавшую освоения новых технологии и изменения кадрового состава предприятия. Руководители опасались пересмотра плановых заданий. Работа со старой техникой была привычней и не вызывала никаких проблем.
Эффективность внедрения новой техники
Чтобы лучше разобраться в сути происходивших процессов, надо обратиться к материалам обследований ЦСУ СССР “Внедрение мероприятии по новой технике и их экономическая эффективность в промышленности”. Обследования проводились по состоянию на 1 апреля и охватывали предприятия с годовым объемом продукции и 10 млн руб. и более. Поскольку, согласно проведенному в апреле 1971 г. обследованию, для более мелких предприятий компенсация затрат из средств фонда освоения новой техники была недостаточной, а собственные фонды экономического стимулирования были незначительными, материалы этих обследовании можно рассматривать как полные.
Учитывались следующие мероприятия:
1) внедрение новых технологий;
2) механизация производства;
3) автоматизация производственных процессов;
4) модернизация оборудования;
5) внедрение вычислительной техники;
6) освоение новых видов промышленной продукции;
7) создание образцов новых типов машин, оборудования, аппаратов, приборов и средств автоматизации;
8) внедрение мероприятий по научной организации труда.
Учет велся в натуральных единицах и в рублях по текущим ценам.
Для нашей темы первостепенный интерес представляют первые четыре мероприятия. Остальные, как правило, были тесно связаны с освоением новых технологий, автоматизацией производства и модернизацией оборудования и потому в значительной мере дублировали их.
В составе затрат учитывались: стоимость нового оборудования, включая затраты на его доставку, монтаж, наладку; затраты на модернизацию и демонтаж оборудования; стоимость необходимых производственных площадей и других элементов основных фондов, непосредственно не связанных с производством и использованием новой техники; затраты на технологическую оснастку, стоимость которой превышала 100 руб. и которая служила более одного года. Затраты на разработку и испытание нового оборудования формально входили в его стоимость, но на деле значительная часть их субсидировалась государством за счет бюджетных средств.
В целом по всей промышленности больше всего средств направлялось на внедрение новых технологий (от 41,5% до 34,3% всех расходов). Однако этот процесс существенно отличался от того, который шел в те же годы на Западе. В развитых странах переход на новые технологии, как правило, влек за собой смену технического парка. В СССР же под термином “внедрение новых технологий” часто понималось приспособление старых станков к новым более производительным процессам. На втором месте по размерам расходов (от 20,7% до 22,8%) находилась механизация производства, которая на Западе была в основном завершена в 1950-1960-х годах. Автоматизация производства занимала лишь третье место. Однако расходы на нее со временем росли не только в абсолютных, но и в относительных цифрах, поднявшись с 9,4% в 1971-1975 гг. до 18,3% в 1986-1988 гг. Модернизация оборудования поглощала меньше всего средств (от 2,7% до 3,5%).
По отраслям промышленности расходы распределялись неравномерно. Больше всего средств поглощало машиностроение (от 35,5% до 44,8%). Меньше всего средств направлялось в угольную промышленность (от 2,2% до 3,2%) и электроэнергетику (от 1,8% до 4,4%).
Внутриотраслевая структура расходов также была неодинаковой. В наиболее отсталых отраслях (лесной, деревообрабатывающей, целлюлозно-бумажной и пищевой промышленности) первое место по величине расходов занимала механизация производства. Внедрение новых технологий находилось на втором месте. А средства, отпускаемые на автоматизацию, были незначительными. Передовое машиностроение поглощало основную массу средств, предназначенных на автоматизацию производственных процессов. Но и здесь механизация играла значительную роль. В 1971-1975 гг. расходы на нее почти в два раза превосходили расходы на автоматизацию. В последующем пятилетии это соотношение снизилось в пользу автоматизации. Но только во второй половине 1980-х годов благодаря реформе А.Г. Аганбегяна расходы на автоматизацию машиностроения вышли на первое место.
Статистики пытались определить также экономические последствия внедрения новой техники: прирост прибыли, снижение себестоимости, численность условно высвобожденных работников и суммарный экономический эффект. Прирост прибыли определялся как разность произведений прироста прибыли на единицу продукции до внедрения и после внедрения новой техники на объем производимой продукции с начала внедрения до конца отчетного периода. Аналогичным образом определялась экономия от снижения себестоимости. Численность условно высвобожденных работников рассчитывалась как разность между количеством работников, необходимых для производства объема продукции, выпускаемой после внедрения новой техники, и количеством работников, которое потребовалось бы для выпуска такого же объема продукции без использования новой техники. Экономический эффект определялся как результирующая этих трех показателей. С 1988 г. последний показатель перестали рассчитывать, так как в условиях реформы экономический эффект стал целиком определяться прибылью.
В абсолютных величинах наиболее заметный экономический эффект давало внедрение новой технологии. Оно обеспечивало от 48,6% до 54,5% прироста прибыли, от 49,9% до 54,9% экономии от снижения себестоимости и от 36,1% до 39,6% условно высвобожденных работников. На втором месте находилась механизация производства. Эффект от автоматизации производства был незначительным (всего 5,0-5,5% прироста прибыли, 5,4-5,8% экономии от снижения себестоимости и 7,0-8,6% условно высвобожденных работников. И совсем небольшой экономический эффект приносила модернизация оборудования.
Это резко контрастировало с происходившими на Западе процессами, где автоматизация производства являлась главной причиной снижения себестоимости продукции и роста безработицы, а механизация давала весьма скромный экономический эффект. В первую очередь это было связано с разным уровнем механизации производства в СССР и развитых западных странах. Была и другая причина, которая станет понятней при рассмотрении окупаемости инноваций.
За одним исключением (механизация производства в газовой промышленности в первой половине 1970-х годов) прирост прибыли от мероприятий по внедрению новой техники был значительно ниже расходов. Понятно, что новая техника служила не один год и окупалась не сразу. Но если в развитых западных странах механические и автоматизированные устройства окупались за 2,5-3 года эксплуатации, а новая технология оправдывала расходы за 6-9 месяцев, то в Советском Союзе для этого требовалось гораздо больше времени. В частности, в целом по всей промышленности новые технологии окупались за 2-3 года; механизация производства - за 4-5,5 лет; автоматизация производства - за 6-10 лет; а модернизация оборудования - за 3-3,5 года.
Годовая окупаемость автоматизации была чрезвычайно низкой не только при сравнении с положением дел в развитых западных странах. Она была значительно ниже окупаемости всех других мероприятий по внедрению новой техники как в целом по промышленности, так и по большинству отраслей. Низкая окупаемость автоматизации была связана не столько с дороговизной и сложностью эксплуатации автоматизированных систем, сколько с крайне низкой оплатой труда квалифицированных рабочих. Именно высокая оплата квалифицированного труда в развитых западных странах делала выгодной автоматизацию производства, тогда как в СССР стоимость производства на механических станках была значительно ниже, чем в случае использования автоматизированных систем.
Низкая окупаемость новой техники приводила к тому, что предприятия, осуществлявшие модернизацию производства, оказывались в худшем положении по сравнению с теми, кто этого не делал. Как отмечалось в докладной записке Госкомцен СССР в Совет Министров СССР от 23 апреля 1971 г., “у предприятий, осваивающих новую продукцию, снижается рентабельность и уменьшается база для образования поощрительных фондов. В то же время при выпуске предприятиями старой продукции им не только возмещаются затраты на производство продукции, но и обеспечивается получение на эти затраты прибыли”.
В советологической и в отечественной постперестроечной литературе утверждается, что внедрению новых технологий, механизации и автоматизации производства в СССР препятствовала политика полной занятости. В стране и так насчитывалось около 32 млн избыточных рабочих мест. Механизация и автоматизация угрожала их значительно увеличить. Чтобы не разрушить конституционного права на труд, внедрение новой техники искусственно сдерживалось.
Чтобы установить, отвечает ли такое представление действительности, проведем небольшое математическое исследование. Посмотрим, как изменялось число условно высвобожденных работников в зависимости от роста расходов на различные мероприятия по внедрению новой техники. Поскольку отношение показателей эффективности к фактическим затратам менялось со временем, перед нами нелинейная форма связи.
Внедрение новой техники только при небольших размерах финансирования приводило к сокращению числа рабочих мест. С увеличением затрат численность высвобождаемых работников росла на все меньшую величину; затем начинала уменьшаться; после чего увеличение затрат влекло за собой не высвобождение, а привлечение новых работников.
Это объяснялось двумя обстоятельствами. Во-первых, модернизация не только высвобождала работников определенной квалификации, но и требовала привлечения новых сотрудников особых профессий - специалистов по монтажу, наладке и эксплуатации новой техники. Во-вторых, в Советском Союзе крупное финансирование привлекало множество желающих поучаствовать в его “распиливании”. Появлялись новые штатные единицы бухгалтеров, снабженцев, плановиков и заместителей ответственных работников. В случае небольших затрат по внедрении новых технологий, механизации и модернизации производств, реализовывались скромные программы, не нуждавшиеся в при влечении большого числа дополнительного персонала. Но при реализации дорогостоящих проектов, требовавших больших за трат, положение изменялось вплоть до того, что число новых участников производственного процесса перекрывало число условно высвобожденных работников.
Судя по результатам математического исследования, предельные значения числа условно высвобожденных работников были довольно скромными. При использовании новых технологий предел достигался при расходах 5170 тыс. руб. и был равен 230-366 тыс. человек; при механизации производства и расходах в 1800 тыс. руб. был равен 156-203 тыс. человек; при автоматизации производства и расходах в 2000 тыс. руб. был равен 51-80 тыс. человек, а при модернизации оборудования и расходах в 500 тыс. руб. был равен 15-18 тыс. человек. В сумме по всем направлениям внедрения новой техники предельное число условно высвобожденных работников достигалось при расходах в 11 400 руб. и было равно 582-667 тыс. работников.
Это примерно соответствовало ежегодному росту структурной безработицы в США в 1970-е - первой половине 1980-х годов. Однако в СССР из-за ненасыщенного спроса социалистического рынка увеличение числа условно высвобожденных работников не влекло за собой безработицы. Большинство условно высвобожденных работников оставались на своих рабочих местах, так как производившаяся ими с помощью допотопной технологии дополнительная продукция не была лишней. Только небольшой их части приходилось обучаться новой профессии.
Таким образом, угроза безработицы не была причиной, тормозившей внедрение новой техники. Тем более что из сравнения результатов моделирования с фактическими данными следует, что к середине 1980-х годов число ежегодно условно высвобождаемых работников в СССР в результате внедрения новой техники было близко к предельному. На деле не рост высвобождаемых рабочих мест, а недостаток узкопрофессиональных и высококвалифицированных кадров на социалистическом рынке труда являлся тормозом модернизации.
Обращают на себя внимание обратные взаимосвязи между расходами на механизацию и автоматизацию производства, с одной стороны, и их окупаемостью, с другой стороны. Чем больше государство тратило средств на механизацию и автоматизацию, тем меньше прибыли оно получало на каждый истраченный рубль. Как отмечалось в уже цитированной выше докладной записке Госкомцен СССР в Совет Министров СССР: “...чем больше предприятие затрачивает средств на освоение новой техники, тем хуже выглядят у него показатели объема реализации продукции и рентабельности”.
Противоположная картина наблюдалась в случае расходов на внедрение новых технологий и модернизацию действующего оборудования. Здесь увеличение расходов сопровождалось ростом прибыльности или по крайней мере не уменьшало ее. Отсюда становится понятным, почему министерства больше всего средств из фонда освоения новой техники направляли на внедрение новых технологий (модернизация оборудования требовала продолжительной остановки производства и потому производилась лишь в случае ее крайней необходимости).
Анализ рис. 2.3 показывает, что внедрение новых технологий, механизация, автоматизация и модернизация действующего оборудования не были альтернативными направлениями внедрения новой техники. В частности, автоматизация существенно зависела от уровня механизации производства, а внедрение новых технологий требовало модернизации действующего оборудования. Это означает, что при внедрении новой техники требовалось соблюдать определенную пропорциональность между основными направлениями.
Плановые органы СССР ориентировались не на необходимые пропорции между направлениями внедрения новой техники, а на их окупаемость. Низкая окупаемость механизации из-за дешевизны ручного труда препятствовала интенсивному внедрению механических устройств. По данным специального обследования ЦСУ СССР, проведенного в начале августа 1985 г., доля работников, выполнявших работу вручную, составляла в промышленности 49,0%, в строительстве 60,0%, в сельском хозяйстве 67,2% (совхозы) и 68,0% (колхозы), на железнодорожном транспорте 69,1%, в торговле и общественном питании 92,6%. Это существенно ограничивало объективные возможности автоматизации производства. А попытки государства форсировать ее влекли за собой отрицательную связь между расходами на автоматизацию и ее окупаемостью.
Таким образом, наряду с кадровой проблемой препятствием для механизации и автоматизации производства было уменьшение прироста прибыльности и снижение себестоимости с ростом затрат. В условиях социализма ручной труд был предпочтительнее, поскольку не требовал никаких специальных бюджетных расходов.
Существовал и еще один показатель эффективности, работавший не на пользу механизации, автоматизации и модернизации производства, а также внедрения новых технологий. Он оказался за пределами рассмотренных выше обследований статистиков, но принимался в расчет при планировании распределения инвестиций. Это - фондоотдача в народном хозяйстве.
Более дорогая и сложная в эксплуатации техника требовала большего времени для окупаемости. Дороже обходились ее профилактика и ремонт. Поэтому фондоотдача была выше в тех отраслях, где была ниже механизация и автоматизация производства, а также модернизация оборудования. Самая высокая фондоотдача наблюдалась в легкой промышленности. Для нее была характерна самая высокая доля ручного труда и самая низкая фондовооруженность. Самая низкая фондоотдача была в топливно-энергетическом, химико-лесном и металлургическом комплексах, где наблюдалась самая низкая доля ручного труда и самая высокая фондовооруженность.
Коэффициенты корреляции между фондоотдачей и фондовооруженностью по отраслям промышленности со временем возрастали. Для 1975 г. -0,483; для 1980 г. -0,522; для 1985 г. -0,553; для 1988 г. -0,559. По годовым показателям фондоотдачи и фондовооруженности отдельных отраслей обратно пропорциональная связь была еще ярче выражена. За 14-летний период с 1975 по 1988 г. коэффициент корреляции между этими переменными величинами для всей промышленности был равен -0,977, для тяжелой промышленности г = -0,979; для легкой промышленности -0,990; для агропромышленного комплекса -0,931.
Поскольку между фондовооруженностью и капитальными вложениями в народное хозяйство существовала тесная прямая связь (за период с 1975 по 1988 г. +0,991), полученные нами результаты свидетельствуют о катастрофическом падении эффективности инвестиций, а следовательно, и о кризисе такой системы управления народным хозяйством, в основе которой лежало распределение капитальных вложений в основные фонды.