Новая американская аристократия: 9,9%. Часть 2
Невидимая рука государства
С точки зрения дедушки, атака на “производительный” буржуазный класс началась задолго до “Нового курса” — в 1913 году, после принятия Шестнадцатой поправки. Если вы не забыли, то эта поправка дала федеральному правительству возможность собирать подоходный налог [который изначально затрагивал лишь небольшую, самую богатую часть населения]. А еще так получилось, что поправку ратифицировали всего через несколько месяцев после рождения дедушки, и, как ни странно, это казалось мне не простым совпадением. Подавляющее большинство доходов, которые он получил за свою жизнь, были обусловлены его происхождением.
Дедушка какое-то время работал биржевым брокером. Я вскоре понял, что он в основном торговал собственным портфелем акций и для этого купил себе место в правлении фондовой биржи. Политика тоже входила в число его хобби. Однажды он объявил о том, что собирается стать кандидатом в заместители губернатора Коннектикута от республиканцев. Впрочем, услышал ли его хоть кто-то за пределами клубного здания, осталось неясным. На самом деле ему больше всего нравилось летать. Он очень любил вспоминать, как в войну служил транспортным пилотом в американских ВВС. А еще — как летал вместе с бабушкой на спортивном самолете в небе Среднего Запада. Бабушка и дедушка никогда не теряли веры в безграничные возможности жизни без государства. Но в последние годы, когда запасы, оставленные в наследство Полковником, закончились, они очень аккуратно получали свои пенсии и пособия “Медикэра”.
В книге американской политической мысли есть страница, которую дедушка знал наизусть: она гласит, что мы должны выбирать между государством и свободой. Но если перечитать эту страницу еще раз, то вы поймете, что на самом деле она предлагает выбор между государством, которое сразу заметно, и государством, которое вы не видите. Аристократы всегда предпочитают “невидимое” государство. Оно дает им полную свободу использования своих привилегий. Мы, люди 9,9 процента, освоили высокое искусство заставлять государство работать на нас, при этом громко жалуясь, что оно иногда работает и еще на других.
Вспомните для начала сильно преувеличенные жалобы на наше налоговое бремя. На ток-шоу в сезон праздников апологеты новых налоговых льгот, в основном направленных на высшие слои населения, повторяли на разные лады заявление Митта Ромни, что 47 процентов американцев, которые в среднестатистический год не платят подоходного налога, “никак не участвуют в игре”. Глупости. Да, федеральный налог на личный доход, составивший в прошлом году 1,6 триллиона долларов, остается прогрессивным. Но вот 1,2 триллиона, собранных с фонда оплаты труда на социальные нужды, ударили по всем рабочим — но не по инвесторам вроде Ромни, — причем по тем, кто зарабатывает мало, налог на зарплату еще и ударил сильнее из-за верхнего ограничения зарплаты, облагаемой налогом. Кроме того, есть еще и 2,3 триллиона, собранных государством и местными правительствами в форме налогов с продаж и собственности, часто регрессивных. Беднейшие 20 процентов американцев платят более чем вдвое больше налогов по отношению к доходам, чем богатейший 1 процент, и примерно в полтора раза больше, чем богатейшие 10 процентов.
Впрочем, наши лицемерные протесты против уплаты налогов звучат как невинная песенка по сравнению с высоким искусством возвращения уплаченных налогов обратно. Система подоходного налога, так злившая дедушку, имела непредвиденный эффект: она создала незаметную статью государственных расходов. Они называются “налоговые льготы”, но лучше представить их в виде подачек, которые избавляют государство от неудобства изначального сбора денег. В теории налоговые льготы можно использовать для поддержки самых разных достойных общественных инициатив. Некоторые из них, например, налоговый зачет на заработанный доход, действительно помогают бедным людям. Но куда чаще из-за того, что размер налоговых льгот обычно зависит от того, сколько денег у человека было изначально и от ставки налога, льготы уплывают наверх.
Давайте подсчитаем величину щедрот. Каждый год федеральное правительство несет следующие расходы на налоговые льготы: вычеты за средства, перечисленные в пенсионный фонд (137 миллиардов долларов в 2013 году), за страховые планы, финансируемые работодателями (250 миллиардов долларов), за выплату процентов по ипотеке (70 миллиардов долларов) и, что приятнее всего, за доходы от роста стоимости дома, портфеля акций и частно-долевых партнерств (161 миллиард долларов). В общем и целом, федеральные налоговые расходы в 2013 году превысили 900 миллиардов долларов. Это больше, чем расходы на “Медикэр”, больше, чем расходы на “Медикэйд”, больше, чем расходы на все остальные федеральные программы социальной “сетки безопасности”, вместе взятые. И — в этом-то и красота системы - 51 процент этих подачек уходит людям из верхней квинтили доходов, а 39 процентов — людям из верхней децили.
Самое замечательное в этой программе перевернутого налогообложения с точки зрения 9,9 процентов - то, что нижние 90 процентов вообще ничего о ней не знают. Рабочий класс гневается, видя, как кто-то в супермаркете покупает говяжьи стейки на продуктовые талоны, но при этом даже не представляет, что милая семья с другого конца города только что получила 100 000 долларов за то, что купила и быстро перепродала дом.
Но подождите, это еще не все! Давайте не забывать о детях. Если тайну народной души можно определить по налоговому кодексу, то можно сказать, что наш народ обожает детей из богатых семей. Налоговый кодекс 2017 года увеличил количество денег, которые семейные пары могут передавать по наследству без налогообложения, с весьма щедрых 11 миллионов долларов до невероятных 22 миллионов. Хотя нет, поправка: наследство не только не облагается налогами, но еще ими и субсидируется. Неуплаченные налоги на дом, который подорожал за сорок лет с тех пор, как вы его купили, или на портфель акций, который лежит себе и собирает пыль — все они чудесным образом пропадают, когда вы передаете прибыль своим детям. Эти неуплаченные налоги стоили Министерству финансов 43 миллиарда долларов в одном только 2013 году — примерно в три раза больше, чем тратится на программу страхования здоровья детей.
Дедушкин отец, Полковник, умер в 1947 году, когда максимальная налоговая ставка на недвижимость составляла неслыханные сейчас 77 процентов. Когда остаток имущества разделили между четырьмя детьми, у дедушки едва хватило средств, чтобы купить “Бентли” и платить членские взносы в нужных клубах. Государство гарантировало, что я вырасту в среднем классе. И за это я всегда буду ему благодарен.
Позолоченный почтовый индекс
От моего дома в Бруклайне до парикмахерской идти всего десять минут. По пути вы пройдете мимо высоченных вязов и готовых к продаже домов, сияющих в восстановленной викторианской славе. Не считая пары ландшафтных дизайнеров, вы вряд ли встретите хоть одного человека в этой пустыне из огромных стенных шкафов, гостиных с деревянными панелями и холодильников Sub-Zero. Если же вы все-таки столкнетесь с соседом, то разговор, наверное, будет примерно такой:
“Ремонт на кухне вышел за все бюджетные рамки. Мы едва сумели добиться того, чтобы укладчик плитки хотя бы приехал!” — “Знаю! Нам целый месяц пришлось есть в ресторане тайской кухни, потому что у газовщика постоянно ломалась машина!”
Вы придете в парикмахерскую, набравшись сил после прогулки, но милая женщина, которая вас стрижет, явно страдает от стресса. Потом вы узнаете, что ей приходится ехать на работу целый час по пробкам, газовщику — тоже, а плиточник вообще приезжает из другого штата. Никто из них не может себе позволить жить в этих местах. Снимать квартиру здесь чертовски дорого.
Между 1980 и 2016 годами цены на дома в Бостоне выросли в 7,6 раза. Если учитывать инфляцию, то они принесли своим владельцам прибыль в 157 процентов. Жилье в Сан-Франциско в тот же период подорожало на 162 процента, в Нью-Йорке - на 115 процентов, в Лос-Анджелесе - на 114 процентов. Если вы живете в районе вроде моего, то вас окружают люди, которые считают себя гениями недвижимости. И это одна из причин, по которой мы можем позволить себе совершать столько ошибок при ремонте. Но вот если вы все это время жили в Сент-Луисе (3 процента) или Детройте (минус 16 процентов), то были не настолько умны. В 1980 году дом в Сент-Луисе можно было обменять на неплохую квартиру-студию в Манхэттене. Сейчас же, продав этот дом, вы сможете купить в Нью-Йорке разве что туалет площадью 80 квадратных футов [7,4 квадратных метра].
Прибыль от расположенной в правильных местах недвижимости оказалась такой невероятной, что, по мнению некоторых экономистов, ценами на недвижимость можно объяснить практически все увеличение концентрации богатства за последние полвека. То, что цены на недвижимость выросли в больших городах, неудивительно: это золотые жилы новой экономики.
Но вместе с этим появился парадокс. Цены на жилье стали такими высокими, что люди — даже из среднего класса — бегут из города вместо того, чтобы работать на этих золотых жилах. С 2000 по 2009 годы в Сан-Франциско были едва ли не самые высокие зарплаты в стране, но, тем не менее, более 350 000 человек перебрались оттуда в более низкооплачиваемые регионы. По всем Соединенным Штатам, как писал журналист и экономист Райан Авент в The Gated City, “лучшие возможности находятся в одном месте, а большинство американцев по какой-то причине предпочитают жить в другом”. По оценкам экономистов Энрико Моретти и Чан-Тай Ши, отъезд жителей из одних только Нью-Йорка, Сан-Франциско и Сан-Хосе ухудшил экономический рост США с 1964 по 2009 годы на 9,7%.
Сейчас уже хорошо известно, что основная причина этого безумия — невероятная ограниченность строительной политики. Местные правила строительства накладывают избыточные ограничения на строительство новых, в особенности многоквартирных домов, что приводит к повышению цен. Но куда меньше внимания уделяется тому, насколько большое значение процесс депопуляции экономического ядра страны имеет для переплетающихся историй растущего неравенства и ухудшающейся социальной мобильности.
Вздорожание недвижимость принесло с собой соизмеримый рост экономической сегрегации. У всех холмов и долин в стране теперь стоят воображаемые ворота, на которых написано, сколько денег вы должны заплатить, чтобы остаться тут на ночь. Образовательная сегрегация ускорилась еще сильнее. В моем пригороде Бостона высшее образование имеют 53 процента населения, а в пригороде чуть южнее - всего 9 процентов.
Эта экономическая и образовательная сортировка населенных пунктов часто считается следствием личных предпочтений — примерно как “красные предпочитают селиться с красными, а синие — с синими”. На самом деле же это связано с консолидацией богатства во всех его формах, начиная, естественно, с денег. Позолоченные почтовые индексы находятся рядом с гигантскими денежными машинами: банком, который “слишком большой, чтобы лопнуть”, дружелюбной технологической монополией и тому подобным. Местные власти, которые в 2016 году собрали рекордные 523 миллиарда налогов на недвижимость, делают все, чтобы эти деньги не ушли далеко от дома.
Но близость к экономической мощи — это не просто способ накопить побольше денег: это механизм социального отбора. Позолоченные почтовые индексы несут с собой более высокую ожидаемую продолжительность жизни, более полезные общественные связи и меньший уровень преступности. Напротив, долгие поездки на работу приводят к ожирению, болям в шее, стрессу, бессоннице, одиночеству и разводам, о чем сообщила Энни Лоури в Slate. Одно исследование показало, что если один из супругов ездит на работу дольше 45 минут, это повышает вероятность развода на 40 процентов.
Лучше всего механика растущего географического разделения заметна в системе начального и среднего образования. Государственные школы появились как источники надежды на равные возможности для всех; лучшие из них сейчас, по сути, приватизировали, чтобы те лучше обслуживали высшие классы. По данным широко используемого сервиса школьных рейтингов, из более чем 5000 государственных начальных школ в Калифорнии лучшие 11 находятся в Пало-Альто. Они бесплатны и открыты для всех. Все, что вам нужно сделать, - переехать в город, где медианная цена дома составляет 3 211 100 долларов. Скарсдейл, штат Нью-Йорк, на этом фоне выглядит просто подарком судьбы: государственные средние школы этого города каждый год поставляют десятки выпускников в университеты “Лиги плюща”, но при этом медианная цена дома там - всего 1 403 600 долларов.
Расовая сегрегация уменьшилась с ростом экономической сегрегации. Мы, люди 9,9 процента, гордимся этим. Какое можно найти лучшее доказательство того, что мы в первую очередь смотрим не на цвет кожи, а на достоинство человека? Но на самом деле тут особого доказательства нет. Ниже определенной черты — в зависимости от региона она может составлять от 5 до 20 доходной процентили — кварталы неожиданно становятся полностью черными или коричневыми. Есть пугающие, но на самом деле не слишком удивительные данные: социальная мобильность ниже всего в регионах с высоким уровнем расовой сегрегации. Но из этих данных удалось вывести еще одно интересное следствие: страдают не только самые очевидные жертвы.
По словам команды ученых под руководством Раджа Четти, “есть доказательства того, что высокий уровень расовой сегрегации связан с низкой социальной мобильностью и у белых”. Эта пропорция, конечно, соблюдается не во всех регионах страны, и, несомненно, отражает какой-то более сложный набор социальных механизмов. Но она указывает на истину, которую хорошо понимали еще американские рабовладельцы XIX века: разделение по цвету кожи — по-прежнему эффективный способ удержать на местах нижние 90 процентов населения, вне зависимости от цвета кожи.
Вместе с локализацией богатства приходит локализация политической власти, причем не только той, которая проявляется на голосованиях. И мы снова возвращаемся к парадоксу депопуляции. Учитывая весь социальный и культурный капитал, который течет через богатые районы, стоит ли удивляться, что нам легко удается отстоять свою территорию в спорах о зонировании? У нас есть множество хитрых способов представить ограничение застройки как борьбу за общественное благо: мы боремся за местную природу, или сохраняем исторический характер района, или избегаем перенаселения. На самом же деле мы просто накапливаем власть и возможности за стенами наших замков. Именно так поступает аристократия.
Мы — это наш почтовый индекс. Он определяет наш стиль жизни, объявляет наши ценности, укрепляет общественное положение, сохраняет богатство и позволяет передать его детям. А еще он медленно душит нашу экономику и убивает демократию. Это — “кривая Гэтсби”, воплощенная в камне. Традиционная история экономического роста в Америке была такой: приезжаешь, строишь, зовешь друзей, они тоже строятся. Нынешняя же история скорее выглядит так: захлопываешь за собой дверь и постепенно задыхаешься в груде современных кухонных приборов.
Наше слепое пятно
Тетушка Сара в нашей семье была истинно верующей. Согласно ее версии реальности, наша фамилия происходит прямиком от древних королей Шотландии. Пра-пра-сколько-то-там-еще-прадедушка Уильям Стюарт, солдат Континентальной армии, сидел по правую руку от Джорджа Вашингтона. А сама Сара, уж не знаю, каким образом, вела свою родословную от “сестры Покахонтас”. Ее истории всегда звучали довольно бессмысленно, но это не мешало Саре в них верить. Моя семья должна быть особенной, и она будет особенной.
Люди 9,9 процента — другие. Мы не обманываем себя, придумывая древние обоснования своим привилегиям. Все потому, что, в отличие от тетушки Сары и ее воображаемых принцесс, мы убедили себя, что у нас вообще нет привилегий.
Подумайте хотя бы о том, какой прием некоторые члены нашего племени предлагают тем, кто по глупости осмелился привлечь внимание к нашим преимуществам. В прошлом году, когда ученый из Брукингского института Ричард Ривз, автор книги Dream Hoarders, сказал читателям New York Times “Хватит притворяться, что вы не богаты”, многие читатели обвинили его в том, что он ведет “классовую войну”, написал “бессмысленную статью” или просто “мучается от угрызений совести”.
В язвительной книге о моем “племени”, Uneasy Street, социолог Рейчел Шерман описывает этот синдром. Многие из нас, когда им напоминают о привилегиях, начинают возражать примерно подобным образом: “Я родился на улице. Я сам все заработал. Мне едва хватает зарплаты 250 000 долларов. Посмотрите на других родителей в нашей частной школе”.
Отчасти у нас здесь проблема со слушанием. Американцы с трудом отличают социальную критику от личного оскорбления. Таким образом, когда автор указывает на обширную социальную проблему со сложным происхождением, читатель отвечает ему: “Что, вы хотите наказать меня за успех?”
Отчасти мы также видим заурядную эгоцентричность, которая работает благодаря всем известным когнитивным проблемам. Люди очень хорошо отслеживают свои собственные проблемы, но с куда меньшей вероятностью знают, что люди из другого района работают на двух работах с минимальным окладом, чтобы как-то прокормиться, а не смотрят целыми днями старые серии “Симпсонов”. Люди всегда очень просто объясняют свои победы: “Я это сделал”. Они легко забывают о тех, кто создают им условия для успеха. Кроме того, Homo sapiens подвида “9,9 процента” спокойно приравнивают стресс от статусной конкуренции к стрессу от борьбы за существование. Нет, если ты не смог отдать ребенка в Стэнфорд, это вовсе не катастрофа, навсегда разрушающая жизнь.
Еще одна причина, по которой мы с трудом замечаем наши растущие привилегии — то, что они появились недавно. В течение жизни всего одного поколения меритократия, которая так до конца и не сформировалась, превратилась в зачаточную аристократию. Классовые барьеры растут быстрее, чем мы думаем. Наше понимание отстает от этих перемен, и мы оказываемся в ловушке предположений, с которыми родились.
Тем не менее, даже учитывая все эти чисто человеческие когнитивные ошибки, крики боли и возмущения, раздающиеся при малейшем намеке на незаслуженные привилегии, слишком часты и настойчивы, чтобы их просто игнорировать. Это возмущение, возможно, не подкреплено фактами, но, тем не менее, раскрывает нам одну глубокую истину о людях 9,9 процента. Они пытаются сказать нам, что быть аристократом — это вовсе не так прекрасно, как кажется.
Странная правда о “кривой Гэтсби” состоит в том, что она гарантирует нам привилегии, но вместе с тем, как ни странно, не делает жизнь особенно легче. Я знал, что, например, расти в доме Полковника было не особенно-то приятно. Дедушка очень любил рассказывать историю о том, как после одной его подростковой выходки отец, 250-фунтовый, 6-с-чем-то-футовый бывший “Мужественный всадник”, так его ударил, что он отлетел в другой конец комнаты и упал на спину. Полковника можно было разгневать буквально чем угодно.
Джей Гэтсби, может быть, понял бы его. Жизнь в Уэст-Эгге совсем не такая спокойная, как может показаться. “Принстонский человек” — принц-бездельник, который, окончив школу, живет остаток жизни в праздности — это выдумка наших низкорожденных предков. Им казалось, что именно такого человека они видят, подняв голову. Жители Уэст-Эгга отлично понимали, что плохое решение или неудача (или две-три) могут привести к неудержимому падению. Мы знаем, как дорого там жить, но при этом не можем позволить себе даже мысли о том, чтобы уехать с острова. Мы интуитивно понимаем один из фундаментальных парадоксов жизни на “кривой Гэтсби”: чем выше неравенство в обществе, тем меньше можно просто купить на свои деньги.
Мы в глубине души понимаем, что класс работает только на себя, что незаменимых здесь нет, что кого-то из нас выбросят и заменят новой кровью. И это тревожное чувство ненадежности привилегий лишь растет с расширением пропасти между привилегированным классом и всеми остальными. Именно это чувство заставляет нас вкладывать все больше денег и энергии в стены, которые спасут нас, не подпуская больше никого.
Вот еще один факт о жизни в Уэст-Эгге: кто-то обязательно находится выше вас. В случае с Гэтсби это были старые аристократические семьи Ист-Эгга. В случае с Полковником — Джон Д. Рокфеллер-младший. Вы постоянно пытаетесь их умаслить, а они всегда готовы вас свалить.
Источник проблемы, если заглядывать глубже, состоит в том, что мы обменяли права на привилегии. Мы готовы лишить всех общего права на хорошее образование и здравоохранение, на организацию трудящихся, по-настоящему равных возможностей, потому что считаем, что можем выиграть. Но победим ли мы на самом деле в сомнительной борьбе за растущие привилегии?
Наши иллюзии вполне понятны. Но понятны — еще не значит, что похвальны. Тетушка Сара осознала это слишком поздно. Когда последние копейки состояния Полковника перетекли на счета поколения моего отца, она все еще искренне верила в семейную мифологию. Уверенная, что унаследовала отцовскую деловую хватку, она вложила все оставшиеся копейки в пузырь доткомов. В последние годы перед пенсией она носила красно-черную униформу и разносила бургеры в “Вендис” неподалеку от Джексонвилля, штат Флорида.
Политика возмущения
В политическом богословии меритократии нет места возмущению. Нас учат бежать по жизни вперед, следя только за часами, а не друг за другом, словно мы все одиноки. Если кто-то купил яхту и катается на ней вдоль Лонг-Айленда — молодец. Те, у кого денег на яхту нет, только улыбнутся и стиснут зубы, чтобы заработать еще больше.
В реальном мире мы, люди, всегда смотрим из стороны в сторону. Мы отлично осознаем, что думают и делают другие люди, и буквально одержимы их мнением о нас. Наше общественное положение видно только через его отражение в чужих глазах.
Возможно, самый лучший показатель власти аристократии — это возмущение, которое она вызывает. По этой мерке люди 9,9 процента вполне соответствуют норме. Самый верный признак растущего возмущения — рост политического разделения и нестабильности. Этот тест мы сдали просто идеально. Достаточно почитать заголовки газет в последние пару лет.
Президентские выборы 2016 года стали решающим моментом в истории возмущения в Соединенных Штатах. В лице Дональда Трампа возмущение пришло в Белый дом. Оно вошло туда на плечах союза между маленькой прослойкой богатейших 0,1 процента (из них не все даже относятся к американцам) и большим числом людей из 90 процентов, которые являются буквально полной противоположностью 9,9 процентам.
Согласно результатам экзит-поллов от CNN и Pew, Трамп получил на 20 процентов больше голосов белых избирателей. Но то были не просто старые белые избиратели. Хотя многие из них были старыми, да. Первое, что нужно знать о значительном большинстве из них — они не стали победителями в новой экономике. Да, по большей части они не были и бедны. Но у них действительно была причина считать, что рынок осудил их и назвал ненужными.
Округа, поддержавшие Хиллари Клинтон, производили невероятные 64 процента ВВП страны, а округа, поддержавшие Трампа — всего 36 процентов. Аарон Террасас, старший экономист из Zillow, подсчитал, что средняя цена дома в районах, голосовавших за Клинтон, составляла 250 000 долларов, а в районах за Трампа — 154 000. С поправкой на инфляцию стоимость среднего дома в округах за Клинтон с января 2000 года по октябрь 2016 выросла на 27 процентов, а в округах за Трампа - всего на 6 процентов. Кроме того, жители трамповских округах проиграли еще и войну за здоровье. По словам Шеннон Моннат, профессора социологии в Сиракьюзском университете, в районах “Ржавого пояса”, обеспечивших победу кандидату, который выступает за отмену государственного здравоохранения, в последние годы наблюдалась наибольшая “смертность от отчаяния” — то есть от алкоголя, наркотиков и самоубийств.
Чтобы сделать всю Америку такой же великой, как средний округ, голосовавший за Трампа, нужно сжечь примерно четверть ВВП, разрушить примерно четверть домов в стране и потерять несколько лет ожидаемой продолжительности жизни. Не случайно одно из любимых слов Трампа - нечестный. Это единственное слово, которое нравится возмущенным людям.
Вместе с тем, главной отличительной чертой белых избирателей, голосовавших за Трампа, были не их доходы, а их образование (или отсутствие). Последние анализы Pew показывают, что Трамп проиграл среди белых с высшим образованием с унизительным отставанием в 17 процентов. Но он отомстил, одержав разгромную победу среди белых без высшего образования — преимущество составило 36 процентов. Согласно анализу Нейта Сильвера 50 самых образованных округов США проголосовали за Клинтон: в 2012 году Обама победил там с разницей всего в 17 процентов, а Клинтон в 2016 добилась разницы 26 процентов. 50 наименее образованных районов сдвинулись в обратном направлении: Обама проиграл с разницей в 19 процентов, а Клинтон - в 31. Голоса в округах, где большинство населения составляют национальные меньшинства, распределились похожим образом: более образованные больше голосовали за Клинтон, менее образованные - за Трампа.
Историк Ричард Хофстедтер привлекал внимание к “Антиинтеллектуализму американской жизни” в 1963 году; Сьюзен Джакоби в 2008-м предупреждала об “Эпохе американского неразумия”; наконец, Том Николс в 2017-м объявил о “Смерти экспертных знаний”. В Трампе эпоха неразумия наконец-то нашла своего героя. “Человек-который-сделал-себя” — всегда кумир для тех, кто не добился в жизни желаемого. Он — священное воплощение американской мечты: человек, который ни перед кем не отчитывается, богач, каким он должен быть в представлении бедняка. А вот всяких образованных жуликов эта группа не выносит. Трамп, который совершенно ничего не понимает в государственной политике и самым воинственным образом цепляется за свое невежество, является идеальным представителем той части населения, для которой идеальным способом государственного управления является “надавать по башке всем яйцеголовым”. Когда интеллектуалы становятся противником простого человека, тот становится противником интеллектуалов.
Кстати, я упоминал, что этот рядовой гражданин — белый? Это приводит нас к другой стороне американского возмущения. Вы сначала возмущаетесь, а потом смыкаете ряды вокруг воображаемого племени. Проблема, говорите вы, в халявщиках, в жуликах, в “королевах пособий”, а ее решение — верность флагу и религия белых предков. Согласно опросам, проведенным политологом Брайаном Шеффнером, Трамп одержал сокрушительную победу среди избирателей, которые были “совершенно не согласны”, что “у белых есть преимущество благодаря их цвету кожи”, а также среди тех, кто был “совершенно согласен”, что “женщины стремятся получить власть над мужчинами”. Стоит к этому добавить, что ответы указывают не на непосредственный расизм и сексизм респондентов, а на их возмущение. По таким ответам хорошо определять людей, которые всячески будут вас уверять, что они-то уж точно не расисты и не сексисты, даже если голосуют за открытого расиста, обвиняемого в сексуальном насилии.
Никто не рождается возмущенным. Как массовые явления расизм, ксенофобия, антиинтеллектуализм, нарциссизм, иррационализм и все другие варианты возмущения так же дороги в производстве, как смертоносны для демократической политике. Лишь долгие часы телевизионных программ, хитро манипулируемые выдачи социальных сетей и поддерживаемые за большие деньги информационные пузыри могут сделать людей настолько несчастливыми, что ими можно будет манипулировать в политических целях. Расизм, в частности — это не просто наследие прошлого, как хочется верить многим американцам: его еще нужно и постоянно воспроизводить в настоящем. Массовое распространение тюремного заключения, нагнетание страха и сегрегация — это не только следствия предрассудков, но еще и средство их воспроизводства.
Яростная поляризация американской политической жизни — это не следствие плохих манер или плохого взаимопонимания. Это всего лишь очевидный итоге роста неравенства. Ее бы не случилось без помощи людей из богатейших 0,1 процента (или, если точнее, их агрессивной части). Богатство всегда сохраняет себя, разделяя своих противников. “Кривая Гэтсби” приводит не только к строительству стен или заборов на земле: для ее существования обязательно нужна стена, которая проходит через человеческие умы.
Но я пишу это не для того, чтобы отвести обвинения от людей 9,9 процента. Мы, может быть, и не финансируем расовую напряженность, но именно мы стараемся заграбастать все имеющиеся возможности в повседневной жизни. Мы — обслуживающий персонал машины, которая перекачивает ресурсы от беднейших 90 процентов населения к богатейшей 0,1 процента. Мы радуемся, что нам тоже достается приличная часть добычи. Мы с самодовольством и презрением смотрим на население, склонное к возмущению и легко подверженное манипуляциям. И мы должны быть готовы столкнуться с последствиями.
Первая важная вещь, которую нужно помнить, говоря об этих последствиях, очевидна: возмущение — это не решение каких-либо проблем. Это не программа реформ. Это даже не “популизм”. Это болезнь демократии, а не норма. Политика, разжигающая возмущение — это способ увеличения неравенства, а не уменьшения. Все реформы, которые были порождены крайней некомпетентностью администрации Трампа, служат тому отличным доказательством. Новый налоговый закон, президентские приказы относительно охраны окружающей среды и телекоммуникаций, ослабление регулировании финансовых услуг, назначение консервативных идеологов федеральными судьями — все это лишь заставит 90 процентов населения и дальше трудиться в полях “меритократов”.
Второй вывод: мы будем следующими, кого потащат на плаху. Когда возмущенных в стране становится все больше, круг привилегированной верхушки постепенно уменьшается. Люди, которые пришли к власти благодаря народному возмущению, постепенно поймут, что мы будем полезны не как обслуга экономической машины, а как образцовые враги народа. Явно направленный против “либеральных” штатов налоговый закон не очень порадовал некоторых людей из 9,9 процента, но это лишь первая ласточка того, что может произойти с людьми вроде нас, если политика эксплуатации возмущения продолжится.
Прошлый год [писано в 2018, еще до штурма Капитолия] подарил нам многочисленные доказательства третьего, самого важного последствия этого процесса: нестабильности. Неразумными людьми обычно невозможно управлять. Я не буду углубляться в эту тему. Достаточно просто посмотреть, насколько часто искали фразу “конституционный кризис” в последние пять лет. Вот в чем проблема “кривой Гэтсби”. Вы считаете, что она помогает вам сохранить все накопленное. Но вместе с тем процесс кристаллизации делает систему более хрупкой. Если вы посмотрите на исторические примеры, то поймете, чем обычно завершается подобный процесс.
Как гибнет аристократия
Несколько месяцев полковник Роберт У. Стюарт бегал от повесток в суд. Он был в Мексике или Южной Америке и вел деловые переговоры, настолько секретные, что сообщение о его точном местонахождении поставит под угрозу интересы страны — по крайней мере, так заявлял его адвокат. Сенатор Томас Дж. Уолш из Монтаны наконец вытащил адвоката на скамью для дачи показаний и предъявил ему вырезки из гаванских газет вместе с компрометирующими фотографиями. Полковник, известный ценитель лошадей, практически не вылезал из местного “Жокей-клуба”. Еще он сверкал своей улыбкой на званых обедах и ужинах, а также на вечернем балу в Гаванском яхт-клубе.
Когда сенаторы все-таки сумели затащить Полковника на допрос об акциях подставных компаний, которые распространились по политической экосистеме, как клопы, он сообщил им, кто здесь главный. “Я не считаю, что линия допроса, выбранная этим комитетом, входит в юрисдикцию этого комитета, определяемую законами Соединенных Штатов”, - объявил он. Тем не менее, словно оказывая большую услугу, он добавил, что “лично никаких акций не получал”. Что было неправдой, как ни выкручивай английский язык.
Закат знаменитой династии Стюартов был далек от славного. Дорогой адвокат сумел “отболтать”, по насмешливому выражению одного журналиста, Полковника от обвинений в неуважении к суду, но вот Рокфеллер-младший не простил ему этого пиар-фиаско. После эпической, но безнадежной битвы за сердца акционеров Полковник повесил шпоры на гвоздь и прожил остаток жизни в семейной усадьбе в Нантакете.
Впрочем, даже это не изменило реальности, которую Типот-Доумский скандал с его взятками, откатами и супервыгодными сделками для богатых нефтяников сделал очевидной. Под сильнейшим давлением “кривой Гэтсби” американская демократия начала разваливаться. Всем управляли люди с деньгами. Собственно, богачи 1920-х годов хотели того же, чего всегда хотят все богачи. И их прислужники удовлетворили их желания. Администрация Кальвина Кулиджа приняла закон об огромных налоговых льготах в 1926 году, позволив всем спокойно разойтись по домам с награбленным. Богачи считали, что им не о чем беспокоиться — до самого октября 1929 года.
Чем же занимались 90 процентов, пока их грабили? Немалое их количество собиралось на митинги Ку-Клукс-клана. А с точки зрения самой громогласной (пусть и не самой многочисленной) части 90 процентов, самой большой проблемой Америки были орды иммигрантов-халявщиков. Ну, знаете, тех самых иммигрантов, чьи внуки сейчас считают, что самая большая проблема Америки — орды иммигрантов-халявщиков.
Ядовитая волна концентрации богатства, которая появилась в “позолоченный век” и поднялась в 1920-е годы, наконец налетела на скалу, вызвав депрессию и войны. Сейчас нам нравится считать, что программы социального благоденствия, зерна которых заронил “Новый курс” Рузвельта и которые по-настоящему расцвели в послевоенную эпоху, были движущей силой нового равенства. Но на самом деле эти усилия были скорее следствием, чем причиной. Смерть и разрушение — вот главная движущая сила перемен. Финансовый коллапс отбросил богатых на несколько ступенек вниз по лестнице, а война дала больше прав рабочим — прежде всего, работающим женщинам.
Этот позолоченный, ревущий поток разрушений был отнюдь не первой подобной дестабилизирующей волной неравенства в американской истории. В первой половине XIX века самой крупной отраслью промышленности в Соединенных Штатах, как по капитализации рынка, так и по занятости, было рабовладение и разведение рабов. Богатства рабовладельцев концентрировались в руках менее 4000 семей (примерно 0,1% всех семей страны), что владели примерно четвертью этого “человеческого капитала”, а еще 390 000 (назовем их 9,9 процента, плюс-минус несколько десятых) владели всем остальным.
Рабовладельческая элита была намного более образованной, здоровой и имела куда более изысканные манеры, чем подавляющее большинство остальных белых, не говоря уже о тех, кого они обращали в рабство. Они доминировали не только в правительстве страны, но и в ее прессе, культуре и религии. Их сторонники на церковных кафедрах и в газетах настолько успешно доказывали, что рабовладение священно и полезно для всех, что миллионы обедневших белых, не имевших ни одного раба, сочли своим долгом отдать свою жизнь ради сохранения этой системы.
В той войне Соединенные Штаты потеряли 620 000 человек убитыми, да и строений было повреждено немало. Война на какое-то время выровняла “игровое поле” на Юге — впрочем, довольно скоро статус-кво восстановилось.
Да, неравенство в Соединенных Штатах — отнюдь не самое страшное в анналах истории. Европейские страны, откуда уезжали колонисты Северной Америки, знали такую степень неравенства и нестабильности, на повторение которой американцам понадобится лет сто. В Древнем Риме и на Ближнем Востоке, в Азии и Южной Америке сюжет всегда один и тот же. В книге The Great Leveler историк Вальтер Шайдель с пугающей убедительностью доказывает, что покончить с неравенством может лишь катастрофическое насилие: войны, революции, падение государств, или же чума и подобные бедствия. Это очень печальная теория. Сейчас, когда третья волна американского неравенства выходит на пик, сколько мы готовы поставить на то, что она неверна?
Вера в свое новаторство — это одна из определяющих характеристик нашего класса. По большей части это означает, что мы просто не очень хорошо знаем своих предков. Я долго предполагал, что Полковник — потомок многих поколений полковников, которые передавали свое огромное чувство “мне все обязаны” друг другу. Пропаганда тетушки Сары оказалась эффективнее, чем я думал.
Роберт У. Стюарт родился в 1866 году на маленькой ферме в Айове и вырос, работая с раннего утра до вечера; Пол Генри Гидденс, историк Standard Oil of Indiana, вежливо пишет, что он вырос в “очень скромных обстоятельствах”. Соседи, видя, что в этом угловатом подростке есть что-то особенное, предложили отправить его в маленький Коу-колледж в мясницком городке Седар-Рэпидс. Через несколько лет, несомненно, ведомый непреодолимым стремлением всегда побеждать, он поступил на юридический факультет Йельского университета. Фотовспышки Гаванского яхт-клуба показали нам позу, которая впервые, должно быть, отразилась в исцарапанном зеркале где-то среди безмолвных равнин Среднего Запада.
Выбор
Я по-прежнему считаю, что концовка “Великого Гэтсби” слишком мрачная. Да, мы обречены вечно грести назад в прошлое, но откуда нам знать, в какое именно прошлое мы попадем?
В истории есть немало примеров аристократии, сделавшей хороший выбор. 9,9 процента древних афинян довольно долго сдерживали мертвую волну “кривой Гэтсби”, хотя их форму правления очень трудно было назвать демократией. Первым поколением американских революционеров в основном были люди из 9,9 процента, но, тем не менее, они отвернулись от человека на самом верху, чтобы создать правительство народа, волей народа и для народа. Лучшие революции начинались не с низов, а благодаря работе верхней части среднего класса.
Эти исключения, конечно, редки, но именно они стали историей современного мира. С точки зрения общего населения, средней продолжительности жизни, материальных богатств, творческого самовыражения, процента насилия и практически всех остальных показателей качества человеческой жизни современный мир совершенно отличается от всех своих предшественников. Историки дают множество сложных объяснений этому счастливому развитию событий — изобретение парового двигателя, открытие микробов, улучшение погоды, но выше всех стоит простой ответ: равенство. История современного мира — это развитие идеи, лежавшей в основе Американской революции.
Главная задача нашего времени — исполнить обещания американской демократии, обратив вспять омертвляющий эффект все растущего неравенства. До тех пор, пока нами правит неравенство, наша политика не будет разумной, а пока в политике нет разума, мы не справимся с другими проблемами. Эта проблема мировой истории. Но решения, которые нам предлагаются, по масштабам не идут ни в какое сравнение с проблемой.
Действуя из самых благих побуждений, меритократы предлагают ввести новые, улучшенные экзамены для допуска новых учеников в свои инкрустированные драгоценностями аудитории. Отлично — только вот мы не уничтожим “кривую Гэтсби”, изменив формулы недопуска учеников в пафосные университеты. Зубрилы-политологи обращают внимание на особенно вопиющие статьи налоговых льгот вроде возмещения ипотечных процентов и сбережений на колледж. Хорошо — а потом что? Консерваторы по-прежнему перебирают стереотипные решения, вроде прославления традиционных браков или возвращения старой религии. Да, восстановление семейных и общественных связей — это цель достойная. Но прославление этих добродетелей не спасет ни одну семью от истощающего давления экономических законов, работающих против них. А радикалы из кофеен говорят, что хотят революции. Они не понимают, что простые решения невероятно жестоки и разрушительны.
Американская идея всегда была путеводной звездой, а не политической программой, не говоря уже о воплощении в реальность. Права человека не могли и никогда не будут навсегда обозначены кучкой фраз в старинных декларациях. Они всегда торопятся догнать потребности мира, в котором мы обитаем. В нашем мире, прямо сейчас, мы должны понять, что доступ к средствам поддержания хорошего здоровья, возможность приобщиться к мудрости, накопленной нашей культурой, и проживание в хорошем доме и в хорошем районе — это не привилегии, доступные тем немногим, кто научился использовать систему. Это права, которые проистекают из того же источника, что и те, которые предыдущее поколение называло жизнью, свободой и стремлением к счастью.
Да, перемены, которые реально помогут, потребуют решительных действий от федерального правительства. Тот, кто создал монопольную власть, всегда может ее уничтожить; тот, кто впустил деньги в политику, может их оттуда прогнать; тот, кто передал власть от трудящихся капиталу, может вернуть ее обратно. Перемены должны происходить и на уровне штатов и местных правительств. Как еще мы сможем избавиться от сегрегации и восстановить по-настоящему общественное образование? Каждый из нас, конечно, чего-то лишится — особенно те, кто в нынешнем цикле игры добился наибольшего успеха. Нужно отвести взгляд от собственных побед и подумать о том, что мы можем сделать для повседневной жизни людей, не являющихся нашими соседями. Мы должны бороться за возможности для чужих детей с такой же страстью, словно от этого зависит будущее наших собственных. Ведь, скорее всего, так оно и есть.
<= Предыдущий раздел
Оригинал: The Atlantic, «The 9,9 percent is new american aristocracy»
Перевод: Loony and Spectral с diary.ru