Молотовская область в послевоенное время

Книга «В городе М» рисует противоречивую картину жизни в Молотовской, а ныне Пермской области на рубеже 1940-50х годов. Бурный индустриальный прогресс шел рука об руку с дикими пережитками прошлого, послевоенной разрухой и острыми социальными конфликтами, бедностью и преступностью. Интересно и описание той волны насилия, которую породила непродуманная массовая амнистия 1953 года.

«...область имеет 48 районов включает в себя 8 городов областного, один город окружного подчи­нения и 33 рабочих поселка. Молотовская область простирается на расстоянии до 328 км с востока на запад и до 660 км с юга на север. Как Вам известно, южная и центральная часть обширной области насыщена предприятиями черной и цветной металлургии, химической, нефтяной, каменноугольной, лесной и оборонной промышленности»

Из официального письма секретаря обкома Хмелевского Кагановичу, 6.05.1948

Область напоминала сшитое на скорую руку лоскутное одеяло. Ее административный центр был отдален от подвластных ему местностей отсутствием надежных коммуникаций. «Районы области территориально разбросаны, — докладывал в Москву ново назначенный прокурор, — до северных Ныробского, Красновишерского, Чердынского, Гаинского, Косинского районов расстояние до центра области составляет 200—600 км, без железных дорог и автомобильно­го сообщения, до южных районов — Чернушинского, Щучьеозерского, Куединского, Б. Усинского, Фокинского и др. — расстояние от Молотова по прямой 250 км, но, чтобы попасть туда, надо ехать через Свердловск, или пользоваться авиатранспортом». Областное начальство годами не могло вызвать на доклад своих подчиненных.

Время от времени областное начальство высылало экспедиции, в духе времени называемые бригадами обкома, для обследования удаленных территорий. Руководитель бригады, им в сороковые годы чаще всего назначался областной прокурор, вернувшись в г. Молотов составлял справку, очень напоминающую по содержанию и даже по форме доклады путешественников по казенной надобности, объез­жавших в XIX веке окраины империи.

Вот любопытнейший документ — «О состоянии социалистиче­ской законности в Юго-Осокинском районе Молотовской области», датированный ноябрем 1948 г. На трех десятках машинописных лис­тов государственный советник третьего класса Д. Куляпин скрупу­лезно описывает поселения местных жителей:

«во многих деревнях, сельском и районном центрах чувствуется упадок культуры и хозяй­ства»; их занятия сельским хозяйством: «посевы происходят зачастую вместо рядового сева руками, минеральных удобрений не заво­зят, яровизацию зерновых культур (кроме картофеля) не применяют, протравы семян не производят, уход за посевами крайне слабый, на полях множество сорняков. <...> в колхозе «Труженик», расположен­ном в районном центре, навоз из скотных дворов не вывозился на поля в течение 8 лет подряд»; обменом: «наличие родственных связей среди торгового аппарата превратило торговлю в какую-то особую касту, где немало всякого рода противозаконных и жульнических операций — и все это покрывается в результате взаимной дружбы», а также странные обычаи местных князьков, промышляющих по­людьем: «Также установлено, что некоторые руководящие работни­ки, посещая колхозы, не платят деньги за предоставляемые им обеды и продукты», или пирующих за казенный счет: «Установлено также и то, что после демонстрации в районном центре 7.XI. 1947 г. б. Первый секретарь РК ВКП(б) Кайдалов, председатель райпотребсоюза Лю­бимов и бухгалтер сельпо Елтышев зашли в чайную, где за закуску и вино не уплатили 765 рублей 80 коп. денег впоследствии списанных "на культурные нужды"».

Особое впечатление на прокурора произве­ли дороги. Процитирую соответствующий раздел полностью: «В то же время Юго-Осокинский район ни одного километра не имеет нормальной дороги, как на станцию Ергач, так и в г. Кунгур. Если же эти две основные магистрали, по которым перевозятся все грузы хлеба, овощей, товаров и т.п., считаются главными артериями, то они, особенно в осенний период, а также и весной, представляют собой невозможность проезда. Мосты худые и опасны для автома­шин и для лошадей. Кюветов почти нет, глубокие колеи. Что же ка­сается сельских дорог, связывающих районный центр с колхозами, то здесь дороги представляют собой прямо-таки чудовищное явление. Глубочайшие ямы сплошь, объезды на лошадях только стороной, и то в ряде мест возможно только верхом, или пешим порядком, не говоря уж о мостах, которых фактически нет. Во многих селениях (Бырма, Быково, Ерши, колхозах «Союз», «Стаханов», «Коммунар» и др.) передвигаться возможно только пешему человеку и то с большим трудом. Вот по таким дорогам, представляющим собой дикое состоя­ние, везут хлеб, овощи и товары, где ломаются телеги и автомашины, калечатся лошади, чувствуется полнейшее оскудение элементарной заботы о дорожном хозяйстве».

Уральская деревня жила иначе, чем ей полагалось по колхозному уставу: голодно, неторопливо, затаенно. Областной военком докладывал секретарю обкома, что сельские «...допризывники не знают текущих вопросов жизни страны, важнейших решений партии и правительства, многие из них не являются передовиками на производстве».

В сельских районах люди жили старыми обычаями: «Если судить только по посещаемости церкви, то с этой стороны как будто не так уж много верящих и сочувствующих мракобесничеству не освобо­дившихся еще людей от пережитков прошлого, — писал уполномо­ченный по делам РПЦ Горбунов секретарю обкома, — но это глубо­ко ошибочно, сельское население в большинстве своем еще не осво­бодилось от пережитков прошлого. Если оно не посещает церкви, то довольно оживленно справляет религиозные празднества, сопровож­дающиеся сплошной пьянкой, что серьезно отражается на работах в колхозах. Вот, например, в этот же Михайлов день [21 ноября 1953] население вышеуказанных деревень заранее к нему готовилось (ва­рили брагу, самогон), к этому празднеству колхозникам выдавалось бражное, пшеничная мука. К этому празднику проявлялся особый интерес, и в эти деревни на праздник приехали из других населенных пунктов, 21, 22 и 23 ноября не работали. В этих же деревнях наш советский Великий праздник 36 годовщины Великой Октябрьской социалистической революции прошел совсем незаметно, и к нему не готовились, такого интереса не проявлялось».

Деревня пользовалась дедовскими орудиями труда и крайне нуждалась в телегах, вилах, хомутах, хозяйственной веревке. «У нас очень узкое место с подковными гвоздями, их наша местная промышленность не поставила 10 тонн», — жаловался на пленуме обкома партии председатель облпотребсоюза. Директора заводов отмалчи­вались: они решали совсем другие проблемы.

Юго-Осокинский район, о котором шла речь, находился в двухстах километрах от областного центра, в котором также «...улицы и подъездные дороги ... пришли в непригодное для эксплуатации состояние»...

Это была одна сторона медали, имелась и другая. За годы войны область превратилась в гигантское предприятие по производству бое­припасов, вооружения, стратегических материалов. Хмелевский [секретарь обкома] был прав, когда с нескрываемой гордостью представ­лял секретарю ЦК Кузнецову новый — промышленный — образ областного центра: «В настоящее время город вырос в крупнейший индустриально-транспортный центр на Урале. В г. Молотове построены и работают на полную мощность крупнейшие заводы союзного значения: Завод им. Сталина, завод № 33 Министерства авиационной промышленности, завод им. Кирова и завод № 260 Министерства сельскохозяйственного машиностроения. Только за последние 5 лет количество союзных и республиканских заводов возросло с 24 до 40 с годовым выпуском продукции около 4 млрд. рублей».

В 1944 г. впервые за долгие годы выполнил задания по угледобы­че Кизел. Интенсивно работали химические предприятия в городах Березники, Губахе и Соликамске, увеличивали объемы производства предприятия лесной промышленности. Область приняла более ста заводов, эвакуированных из западных областей страны, с некоторы­ми из них пришлось после войны расстаться. Другие укоренились на пермской земле. Перечень промышленных предприятий в области, получивших союзную категорию, выглядел внушительно: сорок семь заводов, ТЭЦ, трестов и комбинатов: магниевые заводы в Березниках и Соликамске, завод ферросплавов в г. Чусовом, коксохимический завод в Губахе, бумагоделательные комбинаты в Соликамске, Краснокамске и Красновишерске и многие другие...

Крупная промышленность — это не только оснащенные совре­менным оборудованием фабрики и заводы, но и новые работники, среди которых излюбленные персонажи тогдашнего советского эпо­са: рабочие — стахановцы и инженеры — орденоносцы, противо­стоящие «отсталому» и «неблагонадежному» люду, завербованному, или попросту загнанному властями в медвежий угол европейской России. Правда, вглядевшись в их лица внимательней, обнаружи­ваешь так много общего в их социальном и культурном облике, что все внешние различия кажутся чем-то второстепенным, несущест­венным.

Тем более, что по своей социальной организации новые предпри­ятия больше походили на старые уральские заводы демидовской эпохи, чем на рационально организованные фабрики XX столетия. В 1945 г. в Молотовский обком было доставлено анонимное письмо из Добрянки, в котором утверждалось: «...в 1944—1945 в заводе существовала директорская охранка во главе с начальником охраны Ромашевым. Рабочих за малейшее ослушание сажали в карцер, где изби­вали и лишали трудоспособности». На обороте письма сохранилась запись, сделанная рукой партийного чиновника: «Эти вопросы раз­бирались Добрянским РК ВКП(б). Начальник охраны Добрянского металлургического завода исключен из партии, арестован. В настоя­щее время по этому вопросу ведется следствие органами прокурату­ры. Директор Добрянского завода т. Вершинин и парторг ЦК ВКП(б) нам заявили, что об избиениях и арестах рабочих охраной они не зна­ли». Письмо списали в архив.

Патриархальные нравы, неопределенная продолжительность рабочего дня, бесправие перед заводским начальством — все это порождало ответную реакцию, часто даже средневековую — бег­ство с места работы. Беглецов ловила милиция. Наказывал воен­ный трибунал. Судебные чиновники вели учет. Когда количество беглецов с какого-нибудь конкретного завода резко увеличивалось, тогда по этому поводу проводилось прокурорское или партийное расследование. Дирекции предприятия указывали на то, что «...слу­чаи бездушного отношения к старым кадровым рабочим со стороны отдельных лиц из администрации завода являются не единичными» и требовали принять меры. Раздавались выговоры, производились служебные перемещения, но через некоторое время все возвраща­лось к исходному состоянию.

Не следует также переоценивать техническое состояние новых предприятий. Строили их наспех, оборудование эксплуатирова­ли по-стахановски, условия труда и быта рабочих учитывались в последнюю очередь. В 1954 г. областная прокуратура проверила состояние охраны труда на березниковском содовом заводе. Из со­ставленных актов следует, что «...атмосферный воздух на терри­тории завода и прилежащей к нему площадки сильно загрязнен продуктами горения каменного угля ТЭЦ-4 и заводской ТЭЦ». Во многих цехах обнаружен высокий уровень загазованности ввиду «...отсутствия необходимой герметизации аппаратуры и ком­муникаций, очистных сооружений, нарушений технологического режима». Люди работают при температуре 45—55 °С, а потому часто болеют: «Общая заболеваемость рабочих за 10 месяцев 1953 г. по заводу на 100 рабочих выражается в случаях 102,2, т.е. болело 6526 чел. Потеряно 64.194 рабочих дня».

Быт рабочих был организован соответствующим образом. В ин­формационных сводках, поступающих в обком, из года в год повто­рялись одни и те же сведения: «На всех шахтах треста «Сталинуголь» в общежитиях одиночек и семейных рабочих большая скученность. В 45 общежитиях по шахтам с общей жилплощадью 11930 кв.м. проживает 4227 человек. В среднем на одного живущего в общежи­тии приходится 2,8 кв.м., а на шахте № 5/13 — 2,4 кв.м., на шахте № 3/4 — 2,5 кв.м., на шахте № 2 Капитальная — 2,7 кв.м. Около 100 семей рабочих по шахтам треста проживают вместе с одиночка­ми. <...> Выдача зарплаты рабочим и служащим на шахтах не органи­зована. При получении зарплаты создаются большие очереди, вызы­вающие недовольство рабочих.

В банях шахт № 2 Капитальная, имени Серова, № 3/4 и имени Сталина паропроводная и водяная магистрали не исправные. Часто бывают перебои в подаче пара и горячей воды. Не полностью обеспе­чены бани душевыми установками и тазиками. На улицах поселков и около общежитий грязь, горы кокса, мусор и нечистоты».

Так же грязно было и в столовых: «Столовая № 3 ОРСа Кизел-шахтстрой находится в антисанитарном состоянии. На кухне мухи, в разделочных столах обнаружены в большом количестве черви и тараканы. Помещение столовой по своей запущенности похоже на грязный подвал. Пища приготовляется невкусно, в антисанитарных условиях. Имеются случаи порчи продуктов /рыбы/. Посуда моется небрежно без соды и хлора. Обслуживающий персонал носит гряз­ную спецодежду. Техминимум не проходит. В результате этого име­ются массовые недовольства и жалобы рабочих».

Противоречивое сочетание индустриальной культуры и патриар­хальных традиций, политической пропаганды и старых обычаев, ла­герной жизни и городской свободы, современной промышленности и отсталого сельского хозяйства, пышности отстроенных дворцов на фоне удручающей бедности и убожества бараков и составляло свое­образие местной культурной среды на рубеже 1940—1950-х гг. Население, эту среду осваивавшее и воспроизводившее, в громад­ном большинстве своем находилось на грани физического выжива­ния. Министр здравоохранения РСФСР в октябре 1948 г. поставил в известность обком ВКП(б) «...о чрезвычайно высокой детской смерт­ности в Молотовской области». Из тысячи новорожденных не доживало до года в 1947 г. в горо­дах 166 детей, в селе 145 детей. В 1948 г. соответственно — 149 и 144. Министр просил немногого: «...заслушать план мероприятий облздравотдела по снижению детской смертности и заболеваемости в области и оказать помощь в его реализации». Рост детской смерт­ности удалось остановить только спустя годы.

Люди в Перми живут в тесноте: «Б целом по городу жилая пло­щадь на одного человека не превышает 3,5 кв. метра». Больше поло­вины домов — деревянные бараки промышленных предприятий и частные одноэтажные постройки. «Присоединение к водопроводу со­ставляет 19,2%, к канализации — 17,7%, теплофикации сети — 4,3% и с центральным отоплением — 6,7% к общему фонду города».

Все коммунальные сети построены несколько десятилетий назад, до революции, они не дотягиваются до окраинных районов — Киров­ского и Орджоникидзевского, где нет ни водопровода, ни канализации. Там же, где они были некогда проложены, находятся в критическом со­стоянии, постоянно выходят из строя, рвутся в разных местах. «Городская канализация, построенная в период 1914—1917 гг., со­вершенно изношена. В настоящее время она работает с превышением проектной мощности в 2,5 раза, благодаря чему получаются частые аварии и нередко случается, что нечистоты текут по центральным улицам города».

Городские мостовые общей протяженностью 594 километра на­поминают местами проселочные дороги и сельские тракты. В боль­шинстве своем (323,5 км) они лишены какого бы то ни было покры­тия. Асфальт и брусчатка лежат заплатами на отдельных участках общей протяженностью не более 50 километров. Машины, чуть уда­лившись от центральных улиц, утопают в грязи или в снегу, бьются об ухабы.

Трамвайная сеть развита слабо. На линию в 1953 г. выходит во­семьдесят вагонов в сутки. Трамваи медленно движутся по ржавым и погнутым рельсам. Люди часами ждут на остановках или идут на работу и с работы пешком. Когда трамвай, наконец, подходит, его берут штурмом. Те, кому не удаетсясь проникнуть в вагон, едут на подножках, держась за поручни, срываются, получают травмы, даже гибнут. «В большом количестве дорожные происшествия соверша­лись на городском электротранспорте, — докладывал начальник об­ластного УВД секретарю обкома, - за 1953 год из общего количества всех дорожный происшествий на трамвае было совершено — 40, при которых пострадало 42 человека, в т. ч. от нанесенных телесных по­вреждений умерло 10 человек.

«Город Молотов до сего времени не имеет троллейбусного сообще­ния, что при слабом развитии трамвайной сети затрудняет перебро­ску населения отдаленных районов и создает чрезмерную перегруз­ку трамвайных маршрутов», — отмечалось в «Записке» 1946 года. Тогда руководители города настоятельно просили выделить средства на развитие троллейбусной сети в следующем году. Прошло 7 лет, но троллейбусов в городе так и не появилось. «Автобусное движе­ние, — по оценке составителей Справки, — развито еще слабо. <...> Городское управление имеет 42 автобуса».

Назвать такое поселение городом, во всяком случае, городом индустриальным, нельзя. Можно согласиться с мнением А. Чащухина: «Областной центр 1950-х представляет собой внушительную агломерацию рабочих поселков, локализованных прежде всего во­круг тех или иных предприятий. Естественно, что взаимосвязь меж­ду ними присутствует, но слабо развитая инфраструктура (дороги, общественный транспорт) еще явно не достаточна для унификации культуры».

Единство городу придавал центр, образованный учреждениями, символизирующими и осуществляющими власть: государственную, муниципальную, ведомственную. Рядом с ними располагались теат­ры, большие магазины: гастроном и универмаг, несколько рестора­нов и кафе, городской сад и сквер возле Оперного театра — место парадных встреч и неспешных прогулок. Здесь же проходили май­ские и ноябрьские демонстрации. Через один-два квартала теснились вереницы деревянных домов — усадеб, окруженных огородами. По проезжей части мимо лошадок, запряженных в розвальни или в те­леги, проезжали, подскакивая на ухабах, полуторки или пятитонки. Дальше начинались окраины, официально называемые поселками.

Попытка в тридцатые годы выстроить вокруг новых заводов социалистические городки успехом не увенчалась. «Вновь выстроенные рабочие поселки в районе заводов, запроектированные в большинст­ве случаев как поселки социалистического типа, до сих пор этого на­именования не оправдывают, вследствие незаконченности наиболее важных элементов общего благоустройства и отсутствия основных культурно-бытовых учреждений. Эти поселки до сих пор не имеют благоустроенных мостовых, тротуаров и достаточных зеленых наса­ждений. При жилых домах, как правило, отсутствуют вспомогатель­ные хозяйственные постройки».

Форпостом новой городской циви­лизации были несколько кварталов Сталинского проспекта: дворец, аллея, сквер за чугунной решеткой. Чуть поодаль начинались бараки, окружавшие плотным кольцом современные заводы. «Город имени В. М. Молотова имеет очень убогий вид», — писал секретарю обко­ма КПСС Ф. М. Прассу маленький чиновник, пожелавший остаться анонимным.

Образ жизни людей вполне соответствовал характеру поселения. Можно назвать его слободским: те, кто жили в собственных домах, держали скот, кормились с собственного огорода, что-то продавали на местных рынках, иногда обменивались простыми продуктами. Барачные обитатели таких преимуществ не имели, зато чаще и больше пили. Вокруг заводских проходных все было обставлено ларьками, торгующими водкой на вынос и распивочно. Когда один из профсоюзных активистов попытался пресечь это безобразие, его «...ведь не хотели просто слушать, а некоторые руководящие работники просто мне говорили, что я не понимаю политики партии и правительства, что я подрываю этим самым экономику нашей страны».

Мимо изможденных, дурно одетых рабочих проезжали в автомо­билях большие начальники — румяные, сытые, под хмельком. До­подлинно не известно, замечали ли они прохожих. Знаю точно, своих подчиненных в машину не приглашали… Встреча с начальственным автомобилем для рассеянного пешехо­да могла закончиться больницей. Машина, в которой ехал областной прокурор с детьми, сбила человека и покатила дальше. Свидетели возмутились. Сообщили в милицию. Написали в ЦК. Дело дошло до суда. На следствии водитель оправдывался тем, что только исполнял приказ: не останавливаться, «...ехать дальше, а потом возвратиться на место происшествия и разобраться». Вызванный в суд прокурор объяснил свое поведение так: "Старший сын мне сказал, что какой-то пьяный прыгает на машину Я ответил, что нечего смотреть на пьяных, и мы поехали дальше". Суд и обком прокурору поверили: «Виновность тов. Яковлева в происшедшем случае не установлена».

Одеты начальники были иначе — в шубы, меховые бурки, выглядели по-другому — рослыми, тучными, здоровыми. Говорили, правда, на том же языке — матерном. Их жены не стояли в общих очередях; отправляли в них домработниц, детей не посылали после семилетки в ремесленные училища. И жили они не в бараках, а в просторных квартирах, иногда даже благоустроенных — с водой, газовой колонкой, теплым сортиром и телефоном. Местом встреч руководящих работников были либо частные квартиры, либо специально созданные и тщательно охраняемые объекты, вроде несколько раз упоминаемой в современных документах «нулевки» при заводе имени Молотова или «дачи» при заводе имени Кирова.

Видимый контраст жизненных условий порождал у рабочих чув­ства протеста, прорывавшиеся в ходе всех политических кампаний. Социальная напряженность в г. Молотове находила свое выражение не только в росте бытовой и уличной преступности, но и во множестве анонимных писем, десятками, если не сотнями отправляемых в партийные и карательные инстанции.

…Директор завода № 10 им. Дзержинского Далингер [в 1947 году] едва ли не вдвое сократил выдачу самых больших — килограммовых — хлебных карточек: с 1200 до 700. По мнению партийного руководства, это было правильным решением. Начальство Усольлага поступило проще: уволило вольнонаемных работников с малыми детьми, чтобы карточки на них не расходовать. «Антонов — они не имеют право этого делать. Подгородов: — Однако такие факты есть. Усольлаг — это такая организация, которая местную власть не всегда признает».

Наряду с сокращением продовольственных карточек были повыше­ны цены на пайковые продукты. У рабочих, получающих маленькую зарплату, появилась новая забота: где взять деньги, чтобы оплатить паек: «Когда увеличат зарплату, так как таковой не хватает выкупить продукты питания?». Есть надо было сегодня. «Хлебной добавки» к зарплате не хвата­ло, к тому же и выдавать ее стали с некоторым опозданием.

На местных рынках появилась новая операция: хлеб — деньги — хлеб, переворачивающая знаменитую формулу Смита—Маркса. «Малооплачиваемая работница мельницы тов.Поспеева говорит, что для того,чтобы выкупить мне на два дня 500 гр. хлеба, я 200 гр. должна этого хлеба продать на рынке и на вырученные 5—6 рублей выкупить свою норму…

Весь 1947 год рабочие настойчиво допытываются у партийных агитаторов: «Когда будут отоварены карточки за ноябрь, декабрь месяцы 1946 г. рабочим завода им. Молотова, т.к. карточки за указанные месяцы по заводу не отоварены? Почему нет мыла и спичек по пром­товарным карточкам, а в коммерческих магазинах, как-то в Особторге, есть? Почему нет коммерческого хлеба в 1947 г.? Когда будет отменена карточная система?»…

Отмены карточной системы ждали, на нее надеялись. Ее готовили. Специалисты Госплана разрабатывали схемы снабжения населения продуктами и товарами первой необ­ходимости. Нормы продажи товаров «в одни руки» регулировались специальным постановлением:

▪ хлеб печеный — 2 кг;

▪ крупа, макаро­ны — 1 кг,

▪ мясо и мясопродукты — 1 кг;

▪ колбасные изделия и коп­чености, сметана— 500 г;

▪ молоко —1 л;

▪ сахар — 500 г;

▪ хлопчатобумажные ткани — 6 м;

▪ нитки на катушках — 1 шт.;

▪ чул­ки-носки — 2 пары;

▪ обувь кожаная, текстильная, резиновая — по одной паре каждой,

▪ мыло хозяйственное и туалетное — 1 кусок;

▪ спички — 2 коробки;

▪ керосин — 2 л.

Заранее накапливали продовольственные запасы. Готовили вагонный парк. Ремонтировали помещения под новые торговые точки. Когда же прозвучал сигнал, выяснилось, что дело организовано из рук вон плохо. Контролер Министерства государственного контроля СССР 24 декабря 1947 г. сообщал секретарю Молотовского обкома: «Поста­новление Совета министров Союза ССР №3129-1020 от 2 сентября ...в части расширения торговой сети в связи с переходом на бескар­точную торговлю продовольственными и промышленными товарами облисполкомом полностью не выполнены. <...> Сельских магазинов следовало открыть 20, фактически открыто 6; хлебных магазинов не­обходимо было открыть 35, открыто — 24».

И в старых, и в новых магазинах, оказывается, нечем было торговать. Склады и базы были забиты продовольствием, которое почему-то не отгружалось по торговым точкам.

«При потребности в главнейших промышленных городах области на один месяц 10 438 тонн муки на хлебозаводах, мельницах и на складах Заготзерно имеется 15 462 тонны, что обеспечи­вается полуторамесячным запасом муки. Из выделенного фонда по 15 промышленным городам области на 15 дней — 4204 тонны крупы, в наличии ее имеется на местах 1936 тонн, что составляет 48,4% к по­требности. Причем, по отдельным промышленным городам области крупы совершенно нет, либо она имеется в крайне ограниченных размерах. По городу Молотову из 2537 тонн полученного фонда имеется 213 тонн, что составляет обеспеченность всего лишь — 8%».

В первые дни после реформы многие магазины не работали. Работники торговли не успели произвести инвентаризацию и переоценку товаров. Хлебозаводы не справились с увеличением производства и гнали брак. В магазин № 9 Молотовского облторга «от хлебозавода поступило 4572 кгр, из которого 749 кгр оказалось сплошного брака; хлеб не промешан, сырой, с пережженными верхними и нижними корками».

Трудящиеся роптали. Заместитель редактора газеты «Звезда» составил для секретаря обкома обзор писем с мест: «По тракту между Кудымкаром и Белоевым ежедневно можно видеть толпы белоевцев, идущих за хлебомв Кудымкар. В самом Белоево положение очень плохое. С утра население устремляется в районный центр, где с полу­ночи стоит в очередях, чтобы взглянуть на магазины. Утро. Открыва­ются магазины. Вся очередь устремляется в двери. Происходит крик, давка, летят разбитые стекла. Немного погодя, продав десяток буха­нок хлеба и килограмма 4 сахара, продавец объявляет, что лимит весь вышел, и разочарованная публика расходится, нелестно отзываясь о порядках».

Нужно заметить, что к торговле без карточек номенклатурные работники приспособились быстро. В этом же обзоре Гуревич, ссылаясь на письма трудящихся, сообщает: «Карточки в Белоево отменили, но ввели списки. Причем, введено два списка. В первый включены секретарь райкома другие ответственные работники, а во второй — прочие. В особых ларьках люди первого списка получают всего вволю, а для свободной торговли выбрасывается то, что уже никто не берет». В другом селе «заведующий головным магазином ежесуточно в ночное время развозит товар по квартирам ответственным работникам. Жаловаться об этом нарушении торговли в районе некому, так как районное начальство значится в списках».

…амнистия 27 марта 1953 года отозвалась на территории области ростом уличной — самой заметной и для мирного обывателя самой опасной — преступности. Лагерная культура, привитая в большом объеме культуре уличной и барачной, стала ферментом, усилившим и интенсифицировавшим процессы криминали­зации быта. В общественной жизни области можно было наблюдать явление интерференции. Сошлись в один момент времени две волны: подъем молодежной преступности и послелагерный разгул, спровоцированный неожиданным и неподготовленным возвратом к воль­ной жизни вчерашних заключенных.

В сентябре 1953 г. местные власти подвели первые итоги: разбой­ных нападений по области за первое полугодие — 138, а за второе полугодие прошлого, 1952 года — 112; разбойных нападений с убий­ствами — 8; в прошлом году — 10; изнасилований зафиксировано 19 — против прошлогодних 20 и т.д.

Годовой баланс был более впечатляющим: «Состояние преступности по Молотовской области за весь 1953 год характеризуется следующими данными:

За бандитизм привлеченык уголовной ответственности 144 чело­века по 47 делам, против 63 человек по 30 делам в 1952 году. За умышленное убийство привлечено 181 человек по 169 делам, против 142 человек по 33 делам в 1952 г. Из числа привлеченных лиц за умышленное убийство в 1953 г. было несовершеннолетних 6 человек, из них 2 человека до 16 лет и 4 человекаот 16 до 18 лет…

Всего за уголовные преступления в 1953 г. привлечено органами следствия 555 несовершеннолетних, из них до 16 лет 93 человека и от 16 до 18 лет 462 человека. Из числа привлеченных несовершеннолетних членов ВЛКСМбыло 365 человек».

Среди задержанных в г. Молотове преступников были ново­бранцами уголовного мира. Правда, у них были хорошие учителя. В январе 1954 г. сотрудниками городской милиции была раскрыта и арестована преступная группа, совершавшая дерзкие нападения на прохожих: отбирали шапки, снимали часы, охотились за портсигара­ми. Во главе группы стоял 18-летний грузчик, проведший в лагерях около года. С ним разбойничали юные фрезеровщики, слесари, токари и ученик сапожника, все прежде не судимые.

Милицейские сводки все чаще сообщали о преступлениях, совершаемых подростками и молодыми людьми, ряженными под матерых рецидивистов. Если слово «амнистированный» внушало мистический ужас, грех было местным озорникам этим не восполь­зоваться.

Осенью 1953 г. в обком поступило новое анонимное письмо. Автор, спрятавшийся под псевдонимом «рабочие», доносил начальству:

«В последнее время участились случаи, когда грабители нападают на граждан, раздевают, отнимают ценности — часы, серьги отбирают. Эти звери в образе людей так обнаглели, что орудуют открыто днем и тем больше в ночное время. Днем подходят и прямо предлагают снять с рук часы и угрожают ножами. Таких случаев очень много. Видно, потому что борьбы с этим злом, с проклятым прошлым орга­ны милиции не ведут на руку ворам и грабителям. У этих людей нет никаких убеждений, ни человечной морали, ни человеческого отно­шения. Их девиз — грабеж, разбой и убийство, что невместно [так в тексте — О. Л.] в нашем социалистическом обществе. В городе население запугано, помощь друг другу оказать боятся, хотя раздевают рядом».

Помощник прокурора области И. И. Буканов, оставив всякую дипломатию, говорил на официальном совещании в январе 1952 года: «Преступность в области растет с каждым месяцем, раскрываемость преступлений еще очень низкая. Цифры, приведенные тов. Миловым [заместителем начальника областного управления милиции — О. Л.], далеки от истины и не соответствуют действительности, так как многие преступления в органах милиции не регистрируются».

Прошло полтора года, и вновь на межведомственном совещании прокурор области М.В. Яковлев повторил все тот же упрек: «Многие преступные проявления не учитываются органами милиции».

Надо заметить, что и милиция, и прокуратура очень точно указы­вала на группу риска — подростков и юношей в возрасте от 14 до 25 лет, учащихся в школах и ремесленных училищах и работающих на предприятиях:

«Кто у нас хулиганит — не бродяги какие-нибудь, а рабочие про­мышленности и транспорта, преимущественно молодежь», — кон­статировал ситуацию в Кизеле работник прокуратуры. «В общежитиях молодежи творятся безобразия, — соглашались с ним сотрудники районного отделения милиции в областном центре, — молодежь играет в азартные игры, пропивает деньги. <...> В школе продают спиртные напитки, с безнадзорностью дело обстоит плохо. <...> Хулиганство нас одолевает».

Слово «общежитие» не должно вводить в заблуждение. Молодых рабочих размещали в бараках, брошенных деревянных домах, бывших складах и иных помещениях, по официальной оценке «...не пригодных для жилья». Да и заводские помещения мало напоминали просторные, ярко освещенные цеха промышленных гигантов, которые можно было тогда увидеть в советской кинохронике. «Заводы № 260 и № 344 размещены в каркасно-засыпных помещениях, которые в настоящее время находятся в аварийном состоянии, большое количество рабочих в условиях уральской зимы вынуждено работать на открытых площадках, — докладывал секретарь обкома в ЦК. — Заводские поселки этих предприятий не благоустроены и состоят наполовину из пришедших в ветхость зданий барачного типа. Но министерства не принимают должных мер».

Долгий рабочий день, низкие зарплаты, дурное питание, начальст­венный произвол — все это вместе взятое порождало атмосферу без­надежности, разрываемую дикими загулами. «Как правило, хулиганство совершаются в обычные будничные дни в нетрезвом состоянии молодежью в возрасте 20—25 лет, работающими на производстве, в основном в тресте «Пашийцемстрой», Владимирская экспедиция и в леспромхозах, частично на других предприятиях города», — инфор­мировал областное начальство прокурор города Чусового.

Взято из книги Олега Лейбовича «В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции в 40-50-х гг.»