Истории Любви. 2 часть

Сергей Щербаков

Начало: vk.com/@pisatel_shcherbakov-love1

А уж как обрадовались нам с Маришей после месячного отсутствия в нашем храме Воскресения Господня в Яковцево. Там и всегда светло - окна огромные, высокие, но, главное, люди всех встречают с улыбкой. Невольно вспомнишь батюшку Серафима Саровского, обнимавшего всех без разбора со словами: «Радость моя». Имеют наши прихожане эту «радость серафимовскую» - радоваться всем встречным. Отец Виктор скромный, без претензий, когда разговаривает с людьми или проповедь говорит, улыбается виновато, словно прощение просит за свои немощи человеческие. Никогда не мудрит, не стесняется совета спросить, прислушивается к прихожанам. Седьмого мая после службы предложил Девятого мая утром отслужить панихиду не только по погибшим в Великую Отечественную войну, но и о павших на полях сегодняшних сражений на Донбассе. Я предложил перенести панихиду на 8 мая. Дескать, Девятого мая - Парад Победы на Красной площади, Девятого мая - шествие Бессмертного полка. Девятого мая - праздничный концерт, наши любимые военные песни. Объяснил я тем, что раньше, при Советской власти, православным приходилось обособляться, а сейчас в этом не только нет нужды, но даже делать этого никак нельзя. Сегодня у нас последняя война с сатанинским, содомским Западом. Нам, православным, нужно жить вместе со всем народом. Сегодня у нас православный Президент, Бог у нас в Конституции записан. Нам нужно стать одним народом. Тем более в День Победы! Отец Виктор как всегда чуть виновато улыбнулся: «Все верно. Давайте отслужим панихиду восьмого мая в пять часов вечера». Я невольно вспомнил замечательный фильм «В пять часов вечера после войны».

В одной из своих проповедей Евангельскую притчу о добром самарянине отец Виктор растолковал по-житейски доступно: надо не просто отделываться деньгами, но глубоко входить в заботу о человеке… Потому слова отца Виктора западают в душу. Правда, Мариша моя и сама всегда глубоко входит в заботу… В ночь с восьмого на девятое мая ей приснился прекрасный фруктовый сад вокруг нашего храма. Утром она восторженно пересказала мне этот сон. Хорошо зная жену, я, конечно, понял, что вскоре нас ожидает поездка в Ростов на рынок за саженцами. Купили шесть саженцев яблони, три груши и немного кустов роз. Конечно, Мариша, потомок Фефеловых и Мазаевых, сразу утром сообразила, что закладку сада возле храма совершит наша дочь Нина со своим многочисленным семейством. Но дочь не поняла, что ее не просто просят выкопать ямы и посадить в них саженцы, но предлагают образовать возле храма сад, чтобы потом ее дети всю жизнь закладывали бы своей жизнедеятельностью другие сады. Нина не осознала. Ей оказалось некогда. Невольно вспомнилась Евангельская притча, как один Господин (конечно же, сам Бог) пригласил своих близких (народ иудейский) на пир, а они отказались. Один - потому что женился, второй - потому что купил волов, третий… В общем, отказались пировать со своим Господином… Духовному пиру с Богом иудеи предпочли материальное, плотское. Потом и Запад повторил путь иудейский… Жена, конечно, расстроилась. Я же ее успокоил: «Закладку сада возле храма должны осуществить люди достойные. Наши, видимо, пока не достойны».

Конечно, достойные нашлись. Даже и задумываться не пришлось. На закладку вертограда пришла матушка Юля со своими детьми, певчая Татьяна Львовна, но главными вертоградарями стала семья Швыдких. Они явились в полном составе: Илья, Алена, шестеро детей и седьмая Саша, годовалый младенчик в коляске. В моей жизни, в моем творчестве как-то так выходит, что тот, кто попал хоть раз на кончик моего пера, тот, как правило, попадет еще не один раз. Алена Швыдкая - в девичестве Олонцева, дочь той прекрасной семьи из Вески. Отроковицей она ходила на службы в монастырский храм Бориса и Глеба. Я всегда любовался ею: скромная синеглазая русская красавица. Не нравилось только, что она зачем-то обшила свою длинную до пят юбку черной широкой лентой. Однажды даже решился подойти к ней и сказать, что лента портит красоту. Подошел и ахнул: это не лента - это юбка внизу мокрая. Представил, как Аленка ранним утром шла по высокой траве через лес и луга. Конечно, край юбки впитал в себя всю росу полевую, лесную. Шла она и слушала пение птиц, которые рано утром поют намного нежнее, чем днем. Так я и описал все в книге «Иринарховский крестный ход». Мама Алены, Анна Христофоровна, прочитала и вскользь заметила, что я зря так расхваливаю дочь: «Я тут в воскресенье не пустила ее на Литургию, так она так орала, так орала». Я смутился, почувствовал себя человеком, который ради красного словца не пожалеет мать-отца. Главная, на мой взгляд, опасность, подстерегающая пишущих. Но Господь мне подсказал: «Она ведь орала не потому, что ее работать заставляют, а потому, что в церковь не пустили?» Тут уже Анна Христофоровна смутилась: «Нет, нет, она не лентяйка». Лентяев в семье Олонцевых нет. И муж Алены - Илья Швыдкой - тоже не чужой для нас человек; он младший брат нашего друга, прекрасного регента, иеромонаха Сергия.

В храме Воскресения Господня в Яковцево семья Швыдких - главное ядро. Их девять человек; остальных прихожан - столько же. Когда в храме у амвона стоят цветы, можно не спрашивать, кто их принес. Конечно, Алена. Она всегда стоит в храме у стеклянной двери, наблюдает за детьми, играющими неподалеку. Мудрая не по летам женщина: детям в таком возрасте тяжело стоять на одном месте долго. Чтобы не отбить их от церковной службы, и чтобы они другим не мешали молиться, они играют возле крыльца. Когда наиграются, сами заходят на службу. Ведут себя тихо - наигрались на улице. Илья, отец, ходит по храму на цыпочках, словно боится побеспокоить кого-то близкого. Наблюдать Швыдких в храме - одно удовольствие. Подходя друг к другу, они непременно приобнимутся, поцелуют друг друга, погладят по плечу, по спине. Родители - друг друга и детей, дети - друг друга и родителей. Никогда они не раздражаются, не сердятся. Такая у них ласка, нежность, что диву даешься. Семеро детей! Столько с ними хлопот. Кажется, невольно должна усталость появиться, а с ней сердитость, раздражение. А у Швыдких все с лаской, с любовью.

Однажды наблюдал за самой младшей, годовалой Сашей. Она ползала на коленках по храму, как по родному дому. Незаметно подползла к амвону, вдруг оперлась руками на нижнюю ступеньку и встала. Может, впервые в жизни встала в полный рост. Я был потрясен. Что выйдет из этого ребенка, если он впервые в жизни встал в полный рост, опершись на ступеньку амвона, перед золотыми царскими вратами, перед алтарем, перед святая святых?! Большой человек выйдет. Не может не выйти - она опирается на ступеньку амвона. Живо я представил, как остальные шестеро Швыдчат вот так же, впервые в жизни, вставали в человеческий рост, опершись на ступеньку амвона. Разве они могут вырасти плохими? Нет. Еще, глядя на Сашу, я подумал: это наша Россия, наш русский народ, опершись руками на ступеньку амвона (на Веру православную) пытается встать с колен в полный рост… У Саши, у всех Швыдчат, это получилось. Верю: и у нас получится встать с колен, если мы будем опираться на ступеньку амвона. Без Бога не до порога, - напомнил мне этот ребенок.

Швыдчата - маленькие дети. Конечно, они ходят по храму, даже немножко играют, даже иногда бумажные самолетики пускают. Глядя на этих детей, просто умиляешься. Только Саша иногда кричит так пронзительно, что я шепнул Алене на ухо: «Наверное, певицей будет?!» Она улыбнулась, а сама, наверное, подумала (я ее с детских лет знаю): «Да, будет певицей. Только петь она будет не на сцене для славы, а в храме на клиросе во славу Божью, как ее отец и дядя поют». А еще я подумал, что и эти мои слова Алена с Ильей сложили в своем сердце. Как Богородица складывала в своем сердце все слова о своем Божественном Сыне. Однажды Алена поделилась со мной радостью: во время службы Саша не сомкнула глаз, а когда вышли из храма - сразу заснула… И после нашей закладки вертограда Алена отметила, что Саша ни разу не заплакала - дала закончить посадку саженцев и роз. Швыдкие берут пример с Богородицы: главные клады в сердце складывают. Собирают! Закладка сада у них произошла не только возле храма, но и в сердце. Вот потому именно Швыдкие оказались достойны заложить вертоград возле храма!.. И восьмого мая на панихиду по убиенным на полях брани они пришли с древками, на которых были прибиты большие портреты их славных предков. Никто их не просил, просто они сами все главное в жизни знают. Пришли они Бессмертным полком! Это тоже закладка сада. Сада памяти. Сада благодарения. Благодарность - это главное проявление любви. Любви к Богу и ближним.

А Мариша моя все глубже входила в заботу о храме. Как-то вскоре после закладки вертограда слышу, жена разговаривает с кем-то по телефону. Разговаривает о цветах. Догадался: с Наташей, ухаживающей за цветами возле храма. В конце разговора Мариша попросила: «Вы оставьте место вокруг роз». Я удивился: «Разве розы сами распространяются?» Жена засмеялась: «Нет, конечно, но мы еще купим». Как я сразу не догадался - я ведь хорошо знаю свою жену.

* * *

Двадцать второго июня, в день нападения на нас фашистского Запада, поехали мы «поглядеть на лето» по дороге к Ляхово. Повидать «ляховскую» сосну, похожую своей шарообразностью на дуб. На настоящее дерево. Конечно, настоящие деревья, лиственные, а не игольчатые. Зато зимой сосна - самое красивое дерево. Иголки у нее длинные - снег хорошо держится. Всегда мы ее приветствуем: «Здравствуй, подруженька наша», «До свиданья, подруженька наша. Надеемся до скорого». Жена, думая о своем, иногда крестит ее машинально, и я стал просить: «Ты кинь еще ласковый взгляд». Мол, машинально крестить - это просто махать рукой, без ласки даже крестить нельзя. Мой мудрый друг отец Иоанн-джан, о котором я писал в повестях «Собрат по блаженству» и «Собрат по художеству», частенько повторял: «Бог тоже ласку любит». Мариша стала меня успокаивать: «Да кинула я взгляд, кинула. Даже наиласковейший кинула, а не просто ласковый».

С нашей «ляховской» сосной повидались, кинули на нее наиласковейший взгляд, а вот Пеструху, корову, пасущуюся обычно за околицей Инальцино и всегда приветствующую нас мычанием, не повидали. Возле Андреевского на Лиге, как всегда, помолился об усопших: настоятеле здешнего храма о. Игоре и Андрюше, резчике по дереву, плотнике (Христос тоже был плотником). Сказал Марише: «Почему-то очень мне хочется и в молитве называть его Андрюшей? Приласкать его хоть после смерти, при жизни он мало ласки видел». Жена: «Ну и называй. Думаю, греха в этом нет». Я тут же помолился: «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Андрюши и в селениях с праведными вчини». Опять обратился к своей мудрой половине: «Хоть убей, не помню, почему именно здесь, в Андреевском на Лиге, я стал его поминать. Отец Игорь лежит здесь возле храма, а Андрюша вроде бы никакого отношения к этим местам не имеет». Мариша тотчас вспомнила: «Ты, когда отца Игоря в первый раз здесь поминал, то удивился, мол, обычно о новопреставленном что-нибудь нехорошее всплывает, а про отца Игоря не всплыло. И тут же ты вспомнил, что про Андрюшу тоже ничего плохого после его смерти не всплыло. Вот они и связались у тебя на этом месте». Я снова поразился памяти жены: «Конечно. Как ты всегда все помнишь!» После публикации «Иринарховского крестного хода» подошел ко мне Андрюша: «Спасибо вам большое. Вы про меня написали». Я видел его иногда в монастыре, но даже не знал тогда, как его зовут. Удивился: «Где я про тебя написал? Ты, дружок, что-то путаешь». Он: «Нет, не путаю. Вы написали, что кровлю на храме в Георгиевском обновили. Это ведь я обновил». Сразил он меня своей детской радостью. И потом еще не раз сражал. Жена его мне рассказала, что после прочтения моей повести Андрюша три месяца не пил водку. Водился за ним этот русский грешок.

Однажды после Литургии в храме Бориса и Глеба Андрюша вручил мне большой образ блаженной Матроны Московской, вырезанный им из дерева. Из повести он еще запомнил, что я почитаю Матронушку. Деньги брать отказался. Я предложил отдать жене и детям. Тут Андрюша согласился. Такого ласкового образа Матроны я не видел. Много лет он висит на стене в кабинете. Когда же начал писать «Истории любви» позвонил игумену Иоанну, наместнику нашего Борисоглебского монастыря, рассказал, как моя мудрая жена вспомнила, почему я стал поминать Андрюшу именно возле Андреевского на Лиге. Отец Иоанн, как всегда, внес свою лепту: «Сергей Антонович, там ведь храм мученика Андрея Стратилата!» Как всегда, он оказался прав: конечно, может и не понимая, но я стал поминать Андрюшу возле его тезки. Честно признаюсь, я, хоть и часто бывал в Андреевском на Лиге у отца Игоря, но как-то не удосужился узнать в честь кого храм, где он служит. Но все же и Мариша моя молодец: я, действительно, ничего плохого про Андрюшу не вспомнил…

Как-то одна редакторша отказалась печатать мою повесть. Ей не понравилось, что я все про себя да про свою Маришу. Насчет себя оправдываться не буду. Действительно, я пишу историю своей жизни, жизни человека, родившегося в середине XX века. Я даже Саше, Александру Проханову, посмотрев его «Исповедь», сказал: «У нас с тобой много общего, но в одном мы отличаемся. Ты, создавая Россию, создавал себя; а я создавая себя, создавал Россию».

А про Маришу и оправдываться нечего. Что поделаешь, если она такая мудрая да хорошая?! Я в этом не виноват. Даже обижая меня, жена приносит мне пользу, помогает осознать что-то очень важное. Приведу всего лишь один пример. Лет десять назад в крестном ходе Иринарховском подошел ко мне высокий голубоглазый мужчина: «Можно я вас обниму?» Я понял: хочет поблагодарить за мою прозу. Такое бывало много раз. И не ошибся. Он: «Мы с вами на один храм в лугах молимся, только с разных берегов нашей реки Устье…» Почти наизусть рассказал несколько отрывков из моих повестей. Летом он живет неподалеку от этого Савинского храма. Гуляя в лугах, и я с печалью глядел на этот брошенный людьми храм и молился, чтобы его возродили. А Андрюша с другого берега нашего Устья тоже молился об этом. И нашими молитвами храм возродили! Конечно, мы не могли не подружиться. Тем более, Андрюша - это редкий тип русского человека, восторженная, искренняя душа нараспашку. Он так и говорил: «Мы же родные души - мы на один храм с разных берегов Устья молились». У нас дружба настоящая. Андрюша всегда делится со мной своими радостями и горестями. Его жена вдруг, кажется ни с того, ни с сего, решила с ним разойтись, а он не пьет, не курит, ради заработка ушел с любимой работы (Андрюша - инженер-физик). Прожили они вместе больше двадцати лет, двух детей подняли на ноги. С чего бы им расходиться? Почему жене задурила? Андрюша любит ее без памяти. Со слезами поведал мне свое горе. Ему пришлось из подмосковной квартиры переехать в родной Ярославль к стареньким немощным родителям. Он себе голову сломал: что же произошло с женой. А я объяснил ему так: «Детей вы вырастили, вот Бог и послал тебе новый крест - ухаживать за родителями до их смерти. Это не жена задурила, но это Божий промысел. Это твой крест. А жена, если хорошая, вернется. А если не вернется, тогда зачем такая нужна? Но, думаю, она вернется, ведь дело не только в ней, а в Божьем промысле о твоих родителях и о тебе. Так что спокойно ухаживай за своими стариками, и все будет ладно». Так потом и вышло. Жена вернулась, и зажили они лучше прежнего. И родители теперь счастливы - сын рядом, есть не только кому накормить, напоить, но и глаза закрыть…

В прошлом году, в мае, на страстотерпцев Бориса и Глеба, привез я после Литургии Андрюшу домой, чтобы празднично потрапезничать. За едой он, как всегда, восхищался, как Мариша вкусно готовит; говорил добрые слова о моей новой книжечке, восторженно пересказал особенно близкие ему отрывки. Когда Андрюша уехал, жена вдруг сказала: «Все-таки Андрюша какой-то чудно́й». Меня это как-то задело: «Не чудно́й, а чу́дный». И вдруг вспомнил, что у меня в детстве уже был такой чу́дный друг. Совсем я его забыл. Не назвала бы жена Андрюшу чудны́м, и я бы, может, никогда не вспомнил его. В пионерском лагере «Дружба», где моя старшая сестра Галя два лета работала пионервожатой, со мной подружился один мальчишка. Он так меня любил, что не побоялся вступить в схватку с одним маленьким фашистом, похожим на немца: очень белым, веснушчатым, с маленькими свиными глазками. Обладал этот «немец» какой-то сверхъестественной силой и любил издеваться над теми, кто слабее его. Если он брал за руку, то вырваться было невозможно. Меня он невзлюбил за то, что я придумывал и рассказывал ребятам всякие истории. За это все меня любили, а немец возненавидел. Однажды, когда в нашем отряде никого не было, он привязал меня к столбу на веранде. Я был очень ловким, умел хорошо драться, но с ним справиться не мог. «Немец» взял прут и этим прутом, словно ножом, чертил у меня на груди линии. Одну вдоль, другую поперек. Крест чертил. Это было не так больно физически, сколько морально. Тут пришел мой друг. Он был гораздо слабее меня, но сразу бросился на «немца». Тот презрительно улыбнулся и отбросил его, как котенка, но мой друг вскочил и снова бросился на врага. Снова был отброшен, но снова вскочил и бросился. Он падал, но снова вставал, и снова бросался. И немец сдался, махнул бессильно рукой и ушел, побежденный такой дружбой. На другое лето, встретив Галю в Улан-Удэ на улице авиазавода, мой друг спросил, в какую смену я приеду в пионерлагерь. Услышав, что не в его, так расстроился, аж слезы на глазах выступили… И как я мог забыть его?! Если бы Мариша не назвала Андрюшу чудны́м, то и навсегда бы забыл. Поблагодарил жену: «Спасибо, что ты оговорилась. Иначе бы я забыл его». Правда, имя вспомнить так и не смог. Все-таки, как Бог любит меня, грешника великого. Послал мне на старости лет такого же верного друга, такого же «чу́дного мальчика». Мариша согласно кивнула.

* * *

На обратном пути, после поворота на Опальнево, я увидал на асфальте написанные белым спреем метровые буквы: «Жди м…» Больше на ходу увидеть не удалось. Притормозил. Говорю Марише: «Хоть разворачивайся. На асфальте написано “Жди м…”, а больше не успел рассмотреть». Моя мудрая жена, понимающая меня, не то что с полуслова, но и совсем без слов, досказала: «Жди меня и я вернусь». Великие слова Константина Симонова, написанные в Великую Отечественную войну. «Ну и развернись. В чем же дело?» Я развернулся, вышел, посмотрел. Конечно: «Жди меня. Я вернусь». Так мы возрадовались! Написал это, конечно, воин, уходивший воевать на Украину с фашистами. С этими Симоновскими строками мы тогда победили, дошли до Берлина… Самое отрадное, что сейчас написал их на асфальте нынешний молодой парень. И написал не только для своей девушки, а для всех девушек и жен, проводивших мужчин на фронт. Для своей девушки пишут на листочке, чаще всего - на своей фотографии. В старых семейных альбомах нашей родни немало таких карточек с надписями ушедших на Великую Отечественную. Вот наша победная дорога - на ней мы пишем строки Симонова. Эта дорога, эти строчки довели нас до Берлина, до Вены. Правда, союз «и» парень забыл написать. А без него нельзя: будешь меня ждать, тогда я вернусь. И возвращаются только с победой. Побежденные не возвращаются… Хорошо об этом написал немецкий писатель Вольфганг Борхерт в рассказе «В мае, в мае куковала кукушка». Как пришли по домам в мае сорок пятого побежденные немецкие солдаты. Пришли, а никто им не обрадовался, никто их не встретил хлебом-солью.

Снова великие Симоновские слова ведут нас к Победе. А забытый союз «и» парень вспомнит уже на войне. Обязательно вспомнит. Если сам не вспомнит, то седовласые бойцы ему напомнят. Эта строчка не только про то, чтобы девушка ждала, но она и про победу. Будешь ждать, тогда я вернусь. Победа, подруга, и от тебя зависит…

Каждый раз возле поворота на Опальнево я притормаживал, чтобы прочитать победоносные Симоновские слова, чтобы еще раз возрадоваться - мы победим, как 80 лет назад… Месяца через два их почти стерло колесами, смыло дождями. Решил было обновить их, а потом понял: это уже не мое дело. Свое я сделал: рассказал об этих словах на асфальте в видеоролике в моем паблике «Писатель Сергей Щербаков» в «ВК», и написал вот здесь, в «Историях любви». А написанное пером, как говорится, не вырубишь топором. Мои строчки не смоет даже жестокое время. Пока люди будут читать мои повестушечки, до тех пор не забудутся слова на асфальте около поворота на Опальнево. Читатели не раз говорили: «Вашу непридуманную прозу будут читать, пока не переведутся русские люди». Я знаю: русские люди никогда не переведутся. Они будут стоять пока стоит Земля! Я не фантазирую, я не превозношусь, я просто знаю: меня читают и будут читать до конца Земли! Просто нужно время, чтобы и все это узнали… Время жестоко, безжалостно, но оно справедливо. Оно уничтожает слабое, посредственное, а талантливое, большое, наоборот, проявляет, увековечивает. Даже кого мало знали при жизни, того все равно узнают. Время хранит все настоящее, оберегает от забвения…

* * *

Опять едем из Ляхово. Обгоняет нас легковая. На прогулках я езжу сорок километров в час. Благо машин у нас мало. Но некоторые нетерпеливые водители все же проявляют свое недовольство. Обгоняют слишком резко, подрезают опасно. Думаю, если бы кто-то остановился сделать мне замечание, что я мешаю другим, я бы ему ответил: «Я не езжу - я “гляжу на лето”, “гляжу на осень”…» Рассказал бы, как глядел, глядел и углядел: березовые листочки махонькие, потому березками не просто любуешься, но к ним в сердце нежность, как к детям… Углядел я: чибис летает, как бабочка. Полет у него рассыпчатый. Рассыпчатый полет бабочек углядел поэт Андрей Нитченко. Чибис летает, как бабочка, - словно ветром его сносит, хотя ветра нет. Чибис и похож на бабочку. Крылья у него округлые на концах, а не острые, как у большинства птиц. Надеюсь, меня бы поняли. Может кто-то и покрутил бы пальцем у виска, дескать, во чудак на букву м, но после и он наверняка бы подумал: «А, может, это я на букву м. Мчусь куда-то сломя голову, а вокруг такая красота». Такая вокруг красота, что однажды Мариша попросила меня спеть. Когда-то я очень хорошо пел. Правда, было это лет двадцать пять назад. Я тогда жил в деревне с Малышом, песиком нашим любимым, а Мариша - больше в Москве. Наместник нашего монастыря игумен Иоанн, жалея меня, благословил трапезничать с братией. До трапезы и после мы пели молитвы и, конечно, величание страстотерпцам Борису и Глебу. Его я почему-то пел особенно хорошо. Так я хорошо пел, что мой друг, скромный брат Глеб, однажды после величания подошел ко мне и поклонился. А монастырский регент иеромонах Сергий, после того как я перестал трапезничать с братией, при встрече, вместо здравствуй, всегда справлялся: «Голос не пропал?» Я отвечал: «Нет». Он крестился: «Слава Богу, это главное». Конечно, он еще спрашивал о моем писательском голосе. Но прошло два с лишним десятка лет, и когда я попытался исполнить просьбу Мариши, получилось так плохо. Голос мой пропал. Как ни странно, и слух тоже. Сказал невесело: «Все, отпелся я». Вспомнил, какое это было счастье петь вместе с монастырской братией: «Теперь понимаю: лучше всего в жизни я пел величание нашим страстотерпцам Борису и Глебу. Больше с братией трапезничать не буду - ты теперь со мной в деревне живешь. Так что все - отпелся я». Но я ошибся. Теперь на «России – 1» нередко транслируют концерты военных песен из Сталинграда, Курска. Однажды запели «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой. С фашистской силой темною, с проклятою ордой…» Весь зал встал и начал подпевать артистам. И я дома встал и запел, и почувствовал, что голос и слух вернулись, не пропали. Есть мне еще с кем петь!..

Так вот, обгоняет нас легковая машина. Спокойно обгоняет. Как положено, показывает поворотниками, что обгоняет. Но обычно два-три раза помигают и все, а эта раз пять. Чтобы развеселить жену, загрустившую по поводу моего пропавшего голоса, решил пошутить: «Он не просто помигал поворотниками, он показал, что знает меня - целых пять раз помигал». Мариша рассмеялась, а я в который раз пояснил, что я не из гордыни мол, вот я какой знаменитый, все меня знают, даже поворотниками приветствуют, но я из тоски по всеобщей любви. Что у меня жажда, тоска по всеобщей любви. Хочется, чтобы любовь была даже в обгоне машины, чтобы она во всем была…

Тут еще одна обгоняет. Раз шесть поворотниками посигналила. Мариша с улыбкой: «Вот эта точно тебя знает. Она ведь в Борисоглеб едет, а там все тебя знают». Напомнила одну сценку в Борисоглебском книжном магазине. Однажды владельцы цветочного магазина скупили все мои книжечки. Штук десять! Я их не знал и спросил, что это за люди? Стоявшая рядом незнакомая женщина ответила: «Да вы их знаете. Они живут напротив “Северного” (магазин в Шанхае, нынче везде есть свой Шанхай), где вы всегда ездите». Я удивился: «А вы откуда знаете, где я езжу?» Она даже оскорбилась: «Да у нас все вас знают, все читают». Конечно, Мариша, складывающая в своем сердце все добрые слова обо мне, это запомнила. Сложила в своем сердце, что председатель нашего колхоза Борис Михайлович Ковалов, обгоняя меня, очень долго сигналил и помигал поворотниками целых десять раз. Да, он хорошо меня знает. Я дружил еще с его отцом Михаилом Федоровичем, Героем Социалистического Труда, тоже бывшим нашим председателем.

В общем, не жизнь у меня, а сказка. Ведь когда я стараюсь внушить близким, что все меня знают, все читают, и «соловьевцы, может, и сам Владимир Владимирович, я не хвастаюсь, какой я знаменитый, но я хочу, я жажду, чтобы все люди жили в моей сказке. Я ведь не о себе, я о моей прекрасной, о моей сказочной жизни. В моей сказке кукушка хвалит петуха не за то, что он ее хвалит.

Думаю, смысл этой известной пословицы совсем другой. Русский народ, гораздый на шутку, здесь просто подсмеивается над простаками, немножко, с любовью, озорничает. Народ наш хорошо знает, насколько петух редкая и важная птица в нашей жизни. Утром он будит, вечером спать укладывает, а если днем кукарекает, то перемену погоды назавтра обещает. В отличие от синоптиков, петух никогда не ошибается. Он свое дело великолепно знает. А какие петухи красавцы!. Мой друг поэт Женя Юшин написал: «Петух - букетом у ворот». А как красиво петухи за своими подругами ухаживают. Невольно Испанию вспомнишь. Есть за что петуха похвалить. Так что кукушка искренне его хвалит. А ее саму разве не за что хвалить?! Сколько она радости и светлой грусти летом дарит нам своим грудным кукованием! Как наше сердце бьется при этих ее «ку-ку», словно и вправду она может годы жизни нам добавить. Без кукушкиного кукования и май не май, и лето не лето! Не зря наши поэты любят кукушку. Николай Рубцов написал:

Не кричи так жалобно, кукушка,

Над водой, над стужею дорог.

Мать России целой - деревушка,

Может быть вот этот уголок.

Еще несколько Рубцовских строф:

Жалобно в лесу кричит кукушка

О любви, о скорби неизбежной…

Обнялись с подружкою подружка

И, вздыхая, жалуются нежно:

- Погрусти, поплачь со мной, сестрица.

Милый мой жалел меня не много.

Изменяет мне и не стыдится.

У меня на сердце одиноко…

<…>

И не знали юные подружки,

Что для грусти этой, для кручины,

Кроме вечной жалобы кукушки,

Может быть, и не было причины

<…>

И когда задремлет деревушка

И зажгутся звезды над потоком,

Не кричи так жалобно, кукушка!

Никому не будет одиноко…

Так что и петуху есть за что хвалить кукушку. Не так-то все просто у русского человека… Любит он сказку. И я люблю, я русский человек. Рассказал вам сказку про петуха и кукушку. А, может, и не сказку… Меня иногда даже самые близкие в гордыне обвиняют, в любви к славе, к почестям. Конечно, и это у меня есть; я живой человек, я не ангел; но все же я больше о русской сказке… о любви всех и вся… Может, они и правы, когда не верят мне, что меня «соловьевцы» и сам Путин читают, что я чересчур превозношу свое творчество. Тут я готов согласиться, что слишком далеко заносит меня моя сказочность, но примеров чудесного, сказочного воздействия моей прозы на людей у меня много. Прочитав мои книги, люди бросали пить водку, крестились, многие приезжали, даже из дальних стран, на Иринарховский крестный ход. Например, написал я повесть «Собрат по блаженству», как я лежал в больнице святителя Алексия и обрел там чудесного друга монаха отца Иоанна-джана. Когда повесть напечатали, то руководству больницы не понравилось только одно, что я назвал их медицинское учреждение «богадельней». Прошло несколько лет. Еду как-то в троллейбусе в Москве по Ленинскому проспекту мимо больницы святителя Алексия. Глянул на нее и от удивления даже глаза протер. На фасаде крупными буквами написано «Богадельня святителя Алексия». И пусть жена, друзья считают, что у меня от гордыни кукуха поехала, но я уверен: тут без моей повести не обошлось. Видимо, кто-то очень авторитетный объяснил руководству больницы, что я не унизил, а, наоборот, возвысил клинику: написал, что в ней не просто лечат, как в обыкновенной больнице, а творят чудеса. Кроме меня, никто не написал целую повесть, где действие происходит именно здесь. Очерки, статьи, может, кто-то и черканул, а такую повесть, которая очень понравилась самой Нине Павловой, создателю великой книги «Пасха Красная», никто не написал и не напишет. Это я тоже знаю. Так что больницу переименовали в богадельню благодаря моей повести… Во всяком случае, я первый так ее назвал…

* * *

Призываю всех жить в моей сказке, а сам, как говорится, нередко опускаюсь с небес на землю. Недавно сделал больно моему другу поэту Евгению Юшину. Летом звонит он мне: «Сережа, я побывал на своей Родине в Озерах (городок в Коломенском районе Московской области). Не поверишь, просто чудеса со мной произошли». Давай пересказывать. Надо заметить, друг мой не любит длинные разговоры по телефону. Только для меня делает исключение. И то потом не выдерживает: «Сережа, это уже перебор. Давай заканчивать». А тут я шутливо напомнил ему: «Женя, это уже перебор». Но он решительно: «Нет, Сережа, я тебе все доскажу до конца». Поездка и в самом деле вышла у него чудесная. Я лишь изредка вставлял свое слово. На озере, где Женя в детстве купался, к нему подплыла утка, неожиданно привстала над водой и похлопала крыльями. Женя, в отличие от меня, поразительно скромный человек, тут вдруг сказал, что утка не просто похлопала крыльями, но она именно его поприветствовала. Сам я даже сигналы поворотника принимаю за дань уважения ко мне, а тут с улыбкой возразил, дескать, утки частенько хлопают крыльями, чтобы размяться. Думал, Женя согласится, а он вдруг уперся: «Нет, Сережа, утка именно меня поприветствовала». Я не стал его переубеждать, а вскоре устыдился. Если даже утка просто размялась, я все равно должен был с ним согласиться, что она именно Женю, замечательного русского поэта, ее земляка дорогого, встретила так радостно. Я-то прекрасно знаю, друг мой своими стихами заслужил, чтобы даже утки в родном городке ему крыльями хлопали. Правда не в том, что уткам надо разминаться, а в том, что Женя заслужил. Про разминку - это правда обыденная, а про приветствие поэта утками в родном городке - это высокая правда. Сказочная правда. Это правда любви. Любовь всегда права. А я про какую-то разминку. Дернул меня лукаша за язык. Женя много великолепных стихов написал. Вот хотя бы одно:

Мне холодно в мире. Тепла бы немного.

Немного реки и немного дороги,

Лесов говорливых, плескучих озер,

И бабушкин на полотенце узор.

Немного бы песен, немного бы луга,

Да чтобы со мной говорила пичуга,

Еще бы - калина и вишня в саду,

Кузнечик-травинка, карасик в пруду.

Но холодно в мире, а надо не много:

Любимая чтобы ждала у порога.

В позапрошлом году друг мой проводил в последний путь свою Танюшу, которая больше сорока лет ждала его у порога… Утка подарила Жене свое тепло, а я чуть его не отнял… Зато Женя так обогрел меня любовью. Закончил он рассказ о бывании на Родине, а я ему: «У тебя, наверное, стих уже родился?» Женя: «Нет, Сережа, это не для стихов». - «Ну, рассказ тогда напиши». - «Нет, Сережа, и рассказ я писать не буду. Такое лучше тебя никто не напишет». Меня озарило: «Так ты специально мне рассказывал так подробно, чтобы я написал?» - «Ну, да. Я, как ты, не напишу, а не хочется, чтобы эта улыбка детства пропала». Такое непомерное уважение к моим прозаическим способностям просто потрясло. И вот, что я написал.

В Озерах Женя первым делом зашел во двор дома, где жили бабушка и дедушка, куда мальчишкой приезжал на все лето из Улан-Удэ. Во дворе увидел старую знакомую сосну. В детстве их было две. Одну, видимо, спилили в страшные девяностые годы на дрова. А почему же другую не тронули? Приблизился Женя к ней, чтобы погладить родной ствол, детство свое погладить. И вдруг, прямо перед глазами, увидел шляпку кованого костыля. Однажды дедушка вбил в сосны по кованому костылю, которыми шпалы забивают, и подвесил на них гамак, чтобы ребятишки качались. Костыль почти весь врос в ствол за многие десятки лет, только шляпка снаружи осталась. Если бы еще несколько лет не приехал - она совсем бы вросла в ствол, и, может, не вспомнил бы, как дедушка подвешивал гамак, и как весело качались в нем… Грустно подумалось: скоро шляпка скроется от глаз, и никто уже не вспомнит дедушку, гамак, тех счастливых мальчишек и девчонок. Жизнь Женина и его сверстников врастет в ствол беспамятства, будто ее и не было.

Когда друг мой рассказал про шляпку кованого костыля, я вставил свое слово, не согласился, что его жизнь тоже врастет в ствол, что его-то кованые костыли - стихи - не забудутся. Это Женя написал великие строки про русских крестьян:

Василий мерит синим взглядом

По стенам на исходе дня,

Где чинно, со святыми рядом,

Расселась вся его родня.

Многие наши поэты писали про желтые снимки на Руси, но никто не сказал, что русские крестьяне, эти вечные труженики и страдальцы, сидят рядом со святыми. По чину сидят! Что их заслуженное место рядом со святыми. Их пожелтевшие фотографии рядом с образами святых в красном углу.

Я сказал: «Твои кованые костыли никогда не скроются с глаз человеческих. Ведь вторую сосну не спилили, чтобы шляпка явилась твоим глазам, чтобы ты мне рассказал про нее. Это еще одно доказательство, что твои стихи никогда не зарастут в стволе беспамятства». Женя не стал возражать и продолжил свой рассказ. Постоял он возле сосны, погладил рукой шляпку костыля и вспомнил своего друга детства, с которым качались в гамаке, гоняли футбол. Решил зайти к нему в дом, где тот жил шестьдесят лет назад. Может, и дома уже нет, и друга нет? Но чудо свершилось. Друг встретил его на пороге, словно и не было прожито шестьдесят лет. Правда, как костыль врос в ствол по самую шляпку, так и друг из мальчишки превратился в седого старика, но сразу Женю узнал.

На кладбище, на могилах дедушки и бабушки стало стыдно до слез. Возле оградки так все заросло орешником, что пробраться внутрь было невозможно. Невольно опять вспомнилась шляпка кованого костыля: не приехал бы еще несколько лет, и могилы бы заросли орешником, ушли бы под землю, как костыль в ствол сосны. Взял у служителей лопату и вступил в сражение с кустами. На этот раз победил. Весь взмокший встал, опершись на лопату, возле дорогих холмиков. Вдруг резанула слух современная музыка, в которой нет мелодии, нет души, а есть только стук, колотьба. Через два ряда обихаживает могилы парнишка лет семнадцати, в наушниках, из них этот стук. Женя, человек очень смиренный, очень терпеливый, тут послушал-послушал и не выдержал - решил сделать замечание. Подошел сзади, глянул и просто восхитился: у этого парнишки две его могилки, в отличие от Жениных, в идеальном состоянии, а он еще чего-то там пропалывает, какие-то отдельные травинки вырывает. И цветы свежие стоят в банке с водой у изголовья. Понял мой друг, что не может такому парнишке делать замечание. Не имеет права. Потихоньку ретировался. Женя умолк, явно ожидая, что я одобрю его терпение и мудрость, но я увидел по-своему: «Женя, а я бы подошел к нему спереди, поздоровался. Он снял бы наушники. Я бы спросил: “Кто у тебя здесь похоронен?” Он, парнишка семнадцати лет, наверняка бы ответил: “Бабушка и дедушка”. Я бы похвалил его: “Хорошо ты их помнишь”. Он бы: “Они меня очень любили”. Может, и рассказал бы о них немного. На прощанье я бы ему сказал: “Ты молодец, а вот музыка эта на кладбище все же неуместна. Если уж ты не можешь минуту прожить без музыки, то включил бы песни, которые бабушка с дедушкой любили. Скорее всего "Белой акации гроздья душистые", "Журавли", "То не ветер ветку клонит…". Поверь, за эту музыку никто бы не сделал тебе замечание”. Уверен, парнишка, так помнящий бабушку с дедушкой, меня бы понял - в следующий свой приход поставил бы “Белой акации гроздья…”, “Журавлей”, “То не ветер…” И наверняка бы почувствовал, что бабушка с дедушкой слушают песни вместе с ним, что они живы и благодарят его за такое чудесное поминание. Воспоминание. Вос - это восстать. Пом - это помощь. Помочь восстать. Когда кого-то вспоминаем, то помогаем ему восстать из мертвых, оживляем его. Умершие - это те, кого забыли, а кого помнят - живые. Потому погибших за Родину мы называем Бессмертным полком…

И еще, Женя, твой парнишка на Озерковском кладбище понял бы, что современная музыка-стук не только на кладбище неуместна, но везде. Она никого никогда не оживит. Еще ты бы мог рассказать ему про шляпку кованого костыля. Этот парнишка тебя бы понял. Может, и не сразу, но в старости - несомненно».

Женя просто в восторг пришел: «Сережа, до этого я не дорос, но дорасту обязательно».

Думаю, я искупил свою вину перед Женей за утку, подтвердил: она не просто размялась, она поприветствовала поэта Евгения Юшина, своего доброго земляка Озерковского…

* * *

Накануне нашего крестного хода Иринарховского в день памяти преподобного Сергия Радонежского было немного грустно. Раньше обычно мне поручали идти с образом преподобного в крестном ходе к надвратному храму в честь святого, а тут шел позади всех. И в храме во время молебна стоял с краю. Закончился молебен. Я решил опять идти сзади. Схимонах Афанасий, проходя возле меня, приподнял черный капюшон своей мантии и с улыбкой поклонился мне. Мы с ним и здороваемся-то редко. Он в Николо-Бое подвизается. Я засомневался: может, он кому-то другому поклонился? Афанасий, словно прозрев эту мою мысль, высунул из необъятного черного рукава свою огромную ручищу, обхватил мою ниже локтя и пожал. Я догадался: видимо, что-то прочитал из моей прозы. Опять он слегка кивнул и пошел дальше. На сердце сразу потеплело. И на крестном ходе Иринарховском Афанасий подошел и подтвердил: «Я тебя с днем ангела поздравил». Раньше никогда не поздравлял. С этого начался у меня крестный ход Иринарховский.

В первый день во дворе Борисоглебского монастыря я обычно хожу, здороваюсь со знакомыми крестоходцами, приехавшими со всех концов нашей необъятной Родины, и даже из-за рубежа. Но в этот раз возле ступенек храма Бориса и Глеба попал я сразу в объятия Нины Ган из Краснодара. Она уже многолетняя крестоходка. Очень любит мои книги, меня и мою Марину Ивановну. Первый вопрос у нее всегда: «Как Марина Ивановна?» Она - волонтерка, уже не раз ездила на Донбасс. Зная, что я живу войной, принялась рассказывать, как они возят на фронт для солдат собранные станичниками продукты, одежду; как плетут сети, как шьют подушечки для танкистов, чтобы они попу не отбивали. От нее я узнал, что, оказывается, ковры здорово осколки задерживают, и многие станичники сняли со стен ковры и отослали на передовую. Я подумал: раньше ковры говорили о богатстве хозяев, а теперь - голые стены. Эти люди душой богаты. Спросил у Нины: «Как у солдат настроение?» Нина: «Боевое. Все говорят: Украинцы хотели в Европу, вот мы их и проводим». Она увлеклась своими рассказами о фронте, а я, честно сказать, немножко запереживал; скоро выход, а я почти никого из знакомых не повидал. Зря, конечно, переживал; Нина благодатный человек. Пока мы с ней беседовали, ко мне подошли все, кого я хотел повидать. И искать никого не пришлось. И Саша-генерал, и Саша-полковник, и много других подошло. Но, главное, подошел один близкий монах. Года два назад он, как говорится, на ровном месте, нахамил мне. Это-то ладно, со всеми оплошности случаются, но он начал старательно меня избегать. Я не обиделся на него, хорошо запомнил, как наместник Борисоглебского монастыря о. Иоанн не раз говорил: «На обиженных бесы воду возят». Правда, про бесов я не с первого раза запомнил, но о. Иоанн поправил меня, что не просто кто-то воду возит, а именно бесы. Я не обиделся на знакомого монаха, я просто недоумевал: почему он не просит прощения. Ведь он хороший человек. Правда, в первую же минуту я понял, почему он нахамил. Вернее, из-за кого нахамил. Разговариваем мы с Ниной; вдруг кто-то осторожно взял меня за рукав. Поворачиваюсь - этот монах нахамивший: «Сергей Антонович, простите меня». Какая это была радость! Все же я не ошибся: он хороший человек… Как обычно, многие благодарили за мои книги, за мои передачи на радио «Радонеж». По слабости здоровья я не хожу пешком весь крестный ход, а только на некоторых участках. Вот уже три года я провожаю крестный ход из монастыря до реки Устье, а еще иду от деревни Звягино по асфальту до деревни Емельянниково. Нынче прошел аж до села Георгиевское. Обычно у Звягина жду крестный ход в машине. Иногда по два часа жду. Мимо промчалась лихая машина. Поглядел в зеркало заднего вида: что-то после нее на асфальте крутится, как детский серенький волчок. Вышел. Птичка. Видимо, тот лихач сбил. Покрутилась и упала. Крылышки уронила, распласталась. Перекрестил ее, осторожно перенес на обочину. Птичка чуть пошевелилась. Помолился: «Все святые, любящие животных, попросите Бога об этой пташке».

Крестный ход никак не показывался и через час я пошел поглядеть на мою подопечную. Слава Богу, она уже не лежала, а сидела. Опять перекрестил, опять так же помолился. Слышу: крестный ход поет. Побежал, присоединился к нему. Сразу обнял меня старый знакомый крестоходец серб Петр. Много лет назад в селе Георгиевское он купил мне хлеба. Народу в магазине было как сельдей в бочке, а я просто оголодал. Петр стоял в очереди почти первый, увидал мой отчаянный взгляд и сам купил мне буханку. С того дня мы подружились и я написал о нем в повести «Иринарховский крестный ход». На этот раз мой друг рассказал, как воевал на Донбассе. Хотел еще поехать, но жена не отпустила, мол, хватит, старичек, дай молодым повоевать. Петру шестьдесят два года. Однажды они окружили до сотни грузин. Призывали их сдаться, а те ни в какую - давай жестоко отстреливаться. Сдаваться грузины боялись. Над нашими пленными они всячески издевались: колени простреливали, горло перерезали, потом добивали. Видимо, думали, что их ждет такая же страшная участь. Долг-то платежом красен. А мы не как иудеи живем: око за око, мы по-христиански. Никто бы их пальцем не тронул. Мы же люди, а не звери. Еще раз призвали их сдаться - они ответили автоматным огнем. Тогда отошли мы подальше и накрыли их «Солнцепеком». Сами себя грузины обрекли на страшную смерть. Все в огне сгорели.

Обратно из Георгиевского до Звягина я возвращался уже один. Конечно, не забыл про свою подопечную. Решил: если там же сидит, то придется ее взять домой. Точно: сидит на том же месте. Снова перекрестил ее, помолился. Наклонился, погладил тихонько два раза по голове. Поднял руку, она вдруг взлетела и совсем здоровым летом пролетела метров десять и села в траву на лугу. Значит, оживет. Да как не ожить - я о ней молился, в тридцати шагах от нее прошел крестный ход. Столько народу вместе молилось. Такая это соборная молитва - она кого хочешь на крыло поднимет. Крестоходцы ведь обо всем сущем молились. Не могла птичка не ожить!

В Иринарховскои крестном ходе главное мое послушание не ногами идти, а распространять свои книги. А где мне еще распространять? Я пишу в основном о крестном ходе Иринарховском, о монастыре Борисоглебском, о других храмах Борисоглебского рая. Нынче, в 2023 году, за полтора дня раскупили почти все мои книги - штук 300. Остальные 700 я отослал на Донбасс. Кто меня не читал, спрашивали, о чем пишу. Я объяснял, что ничего не придумываю, но пишу художественно. С улыбкой рассказывал: «Настолько художественно, что даже некоторые постоянные читатели спрашивают, как зовут мою жену, чтобы молиться за нас двоих. Я сначала удивлялся, мол, вы же читали мои книги, а я там немало говорю о своей Марише, а потом понял: они думают, что моя проза - это все добрые вымыслы, уж слишком все сказочно прекрасно. А я ничего не придумываю. Нужды в этом нет, мне сам Господь все на блюдечке выкладывает.

Народу незнакомого подходило много и я устал объяснять одно и то же. Конечно, я мог бы рассказать о Нине Павловой, создателе великой книги «Пасха красная», которая после выхода в интернете моей повести «Собрат по блаженству» специально позвонила в редакцию «сайта», чтобы сказать, что моя повесть очень ей понравилась; мог бы рассказать о слепой схимонахине Елисавете (Введенской), подвизавшейся у стен Оптиной Пустыни, которая просила каждый день читать ей мои книги. Я почему-то не рассказал тогда… Вместо этого я читал строчки моего друга Евгения Юшина:

Рыбак на лодке, притаились ивы,

Трясется, громыхает наш вагон.

И другу я кричу: «Ну как, красиво?»

«Да, да - Россия», - отвечает он.

Дескать, и я пишу, что Россия - это красота, а красота - это Россия.

Сильнее всего врезался в память один покупатель. Русский тип лица, осанка, повадки офицерские - настоящего русского офицера! Он не рассматривал мои книги, не спрашивал, о чем они; он жестом показал: «Беру все три». Я: «Кому подписать?» - Он так же коротко, по-офицерски: «Не надо». Обычно все просят подписать. Я понял: он даст читать и другим; может, подарит в библиотеку своей воинской части… Офицер протянул пять тысяч и быстро отошел. Я ему: «Погодите, а сдачу». Он обернулся, все так же, по-офицерски коротко: « Не надо». В его взгляде я прочитал: «Ваши книги дороже стоят». Это было «дежавю». Однажды мне уже заплатили за книгу пять тысяч и от сдачи отказались, и сказали, что моя книга дороже стоит. Только офицер сказал без слов, сказал взглядом. Такая это награда! Очень уважаю русских офицеров. Перед ними, русскими воинами, преклоняюсь. Они во всем очень отличаются от штатских. Чего далеко ходить. Недавно зимой застрял я на машине в Борисоглебе возле гостиницы «Ковчег». Машина села на брюхо, и под колесами сплошной лед. Побуксовал я, побуксовал - бесполезно. Подъезжает машина. Молодой парень за рулем. Ну, думаю, сейчас вылезет, толканет или на буксир возьмет. По-сыновьи поможет отцу. А он постоял секунды три и задним ходом свалил. И молодой мужчина на внедорожнике проделал точно такой же кульбит. Что делать? Помощи, похоже, здесь ждать неоткуда. Вдруг из-за угла гостиницы быстро вышли три молодых мужчины. По выправке сразу понял - военные. Я их за версту чую. Обрадовался. Не успел рот открыть, только рукой на машину показал, они за пять секунд вытолкали мою машину. Я им благодарно: «Вы - богатыри» Достал из кармана пятьсот рублей, а они решительно: «Не надо, не надо». Я им: «Тогда вы, действительно, настоящие богатыри». Работница гостиницы подтвердила, что я не ошибся - это военные люди. А мне некоторые говорят: почему ты пишешь об СВО... Один редактор известного - якобы православного - сайта, подойдя в Кондаково, в крестном ходе, взял в руки мою «Перекличку» и неодобрительно кинул: «А, это про войну…»

Один знакомый священник, очень любящий мое творчество, позвонил: «Сергей Антонович, ты знаешь как я к тебе отношусь. Ты так хорошо писал про деревню, про крестные ходы. Зачем ты превозносишь каких-то пропагандистов войны, вроде Владимира Соловьева? Про него столько всякого говорят». Я возмутился: «Говорят… Что это такое “говорят”. Меня мама учила: никогда не верь, если говорят о ком-то плохое. Верь только своим ушам и глазам. Хорошие люди очень редко говорят о ком-то плохое». Потом, в преклонном возрасте, я прочитал гениальные слова Ивана Солоневича о революции 1917 года: «Россию сгубила сплетня». Я не верю ни слухам, ни сплетням, не верю тому, что «говорят». Верю только своим ушам и глазам. Ничего плохого, вредного для России, вредного для русского народа я не слышал от Владимира Соловьева. Что я точно знаю: он делает великолепную, очень полезную, патриотическую передачу «Вечер с Владимиром Соловьевым». Слабости и недостатки его вижу; вижу и то, что он сильно вырос за десяток лет, которые я его наблюдаю.

А сколько всего «говорят» о Путине! О Никите Михалкове! Если этим сплетням верить, то Россию они опять погубят. Это я знаю точно…

А с тех пор, как уверовал в Бога, еще узнал, что даже своим ушам и глазам не всегда можно верить. Помните, в древнем Патерике - благодаря ему я многое понял - одному монаху показалось, что другой монах на земле грешит с женщиной. Подошел он, пнул их, а это оказались снопы хлеба… А почему лукаша (лукавый) смог ему такое подсунуть? Потому что он поверил в плохое, потому что уже осудил. А если бы сказал: «Нет, этого не может быть. Брат мой - хороший монах». И тогда лукаша не смог бы его прельстить; а он сразу согласился, что брат грешник. Мой друг о. Иоанн-джан говорил: «Никого в молитве не называй грешным, только себя… и не в молитве тоже не называй…» Попытался я рассказать все это священнику, который верит тому, что говорят, но он не стал меня слушать. Тогда я просто положил трубку, чтобы не наговорить ему резкостей. Священный сан надо уважать…

Как я могу не писать про войну?! Я везде почему-то встречаю сегодня людей войны. Они не только мне машину выталкивают и пять тысяч платят за мою книгу о войне… они меня вылечивают и физически, и душевно.

Заболел мой позвоночник, и наш дорогой Сан Саныч Костливцев, собственно, ставший нашим семейным врачом (он держит нас на ногах уже лет тридцать, мою Маришу не однажды от смерти уберег), тут говорит: «В Ярославль ко мне в центр ездить вам тяжело. За дорогу все лечение растрясете. Позвоните моей знакомой массажистке».

Массажистка запретила называть себя, поэтому в моем рассказе будет без имени. Когда раздевался, снял с себя «живый в помощи» (ленту с 90-м псалмом Давидовым). Заметил, что Массажистка смотрит на них как-то пристально: за годы они здорово обветшали. Сказал: «Да, здорово истрепались. Надо новые купить». Но дело было в другом. Оказывается, она забыла надеть «живый в помощи» на сына, ушедшего на войну. Очень переживала. Он позвонил, а она: «Прости, сынок, забыла надеть на тебя “живый в помощи”». Сын успокоил, мол, это не она забыла, а так Бог о нем промыслил: «Мама, помощи у меня есть. Когда мы приехали в Луганск, сразу пошли в магазин, накупили конфет, мороженого. Вышли на крыльцо, молодые, веселые, бесшабашные, а перед нами старуха. Упала вдруг на колени: “Сыночки родненькие, как же мы вас ждали. Защитите нас от этих фашистов. Кроме вас некому”. Вынула из кармана “живый в помощи” и подарила нам. Нас было пятеро, и всем пятерым она подарила. В эту минуту мы поняли, что прибыли сюда не конфеты есть». Меня осенило: «Конечно, это какая-то русская святая. Ровно пять помощей у нее оказалось!.. А если и не святая, то, говоря слогом владыки Тихона (Шевкунова), “несвятая святая”; она купила “живый в помощи”, чтобы дарить их воинам русским». Может, она не только этим пятерым подарила, а многим? Может, еще многих защитят от пуль и осколков ее “живый в помощи”. Скольким бойцам она подарила этот псалом Давидов, никто не знает.

Конечно, после рассказа о “живый в помощи” мы с Массажисткой подружились. Стали с женой называть ее нашей Голубкой. Прочитав мою «Перекличку», где я пишу об СВО, Голубка, как-то проходя возле моей машины, сказала: «У вас СВО даже на номере машины». Кроме моей мудрой глазастой жены никто не заметил, эти три буквы на номере рядом с цифрами. У нашей Голубки трое мужчин воюют за Родину: муж, сын и зять. Сама она тоже на фронте: занимается сбором вещей, продуктов для отправки на войну. На таких Россия наша тысячу лет стоит! Тоже - несвятая святая. Осталась в доме с младшим сыном одиннадцати лет. Однажды ветром разбило окно. Голубка посетовала, что некому стекло вставить - все мужики на войне. Сын просто изумился: «Мама, ты не можешь вставить стекло?!» Он видел, как мама сама копала, пилила, сама ремонтировала электрику, газовый котел. В общем, она-то в самом прямом смысле из тех женщин, что «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…»

Однажды, еще летом, приехал на массаж. Стою у дверей павильона, где Голубка принимает болящих. Гляжу, она вышла из дома и идет ко мне по зеленой лужайке в голубом платье ниже колен. В бальном платье. Обычно работает в спортивном костюме, а тут в бальном платье. И после меня она, хотя у нее был перерыв, не пошла переодеться, а продолжила работу в этом праздничном платье. Оказывается, сегодня пришел в отпуск ее муж. Я был потрясен до слез. Такой это для Голубки праздник праздников, что она надела и весь день не снимала голубое бальное платье, даже во время работы. Как прекрасная бабочка! Я подсмотрел: во время массажа Голубка наша не просто передвигается возле стола, но она пританцовывает. А в этот день она порхала, как бабочка. У нее праздник праздников - муж в отпуск с войны пришел. Думаю, редко кто из женщин имел в жизни такой праздник праздников, кроме тех, кто проводил мужей, сыновей на СВО. Конечно, у них и страдания, и боль невыносимая, но зато у них и праздники, счастье Божественное, чудесное! Настоящая у них, большая жизнь.

С начала СВО, когда вижу молодых мужчин, мне становится как-то неловко. Хочется спросить: «А ты почему не на фронте?» Конечно, сдерживаю себя, - мало ли какая причина у человека. Дошло у меня до болезненного. Однажды в магазине у продавщицы было такое несчастное лицо, что я не выдержал: «Что у вас случилось?» - «Мама умерла». - «Давно?» - «Три месяца назад». - «Давно. А муж у вас есть?» - «Есть». - «А дети?» - «Три сына». Я искренне обрадовался: «Вон вы какая богатая. Нет вам пути унывать». Она улыбнулась, может, впервые после смерти мамы. С тех пор в магазине всегда спрашиваю ее: «Как твои мужики? Радуют тебя». Она счастливо улыбается: «Радуют, радуют». А когда пришла в наш дом война, я вдруг почувствовал, что мне стало тяжело спрашивать про ее мужиков. Вдруг они, здоровые лбы, сидят под юбкой у матери. Как-то набрался душевных сил, спросил, какого возраста ее мужики. Оказалось, сыновья еще школьники, а сама она тяжело болящая. Вздохнул облегченно. Муж троих детей кормит и за болящей женой ухаживает. С тех пор искренне спрашиваю: «Как твои мужики? Радуют?» Иногда даже и не спрашиваю, просто взглядываю на нее, и она отвечает: «Радуют, радуют». - Но видеть молодых мужчин не на фронте мне все же тяжело… Ничего не могу тут с собой поделать.

Муж Голубки пожал мне руку осторожно, но я почувствовал, какая у него рука крепкая, надежная. Обычно слабодушные мужчины стараются посильнее сдавить твою руку, стараются показать свою силу. По-мужски пожал. Оказалось, он заряжающий в танке. Я спросил: сколько весит снаряд? Целых тридцать два килограмма, два пуда! Думаю, тут надо мужскую силу иметь… Моя же Мариша подошла к нему, наклонилась к его протянутой руке, словно хотела, как у священника, благословения взять или же десницу поцеловать. Сказала, по-моему, то, что все мы должны говорить нашим бойцам: «Спасибо, что вы нас защищаете». Он немножко смутился, но был благодарен. На все вопросы о войне отвечал одним словом: «Нормально». На мои рассуждения о нашей русской жизни никак не откликнулся. Только один раз одобрительно кивнул, когда я произнес: «Не важно, сколько человек прожил, важно - как прожил». Так я ничего и не узнал от него о войне, кроме того, что все нормально и на телевидении много вранья. Но Голубка кое-что все же вытянула из мужа. Сначала они были в Белоруссии, потом их перебросили под Воронеж. Высадили прямо на железнодорожные рельсы. «Загрустили мы. Жара, вокруг степь голая. Глядим, из соседней деревни мужик на лошади к нам едет. Привез арбузов, дынь, флягу с водой. Потом еще две женщины подъехали с двумя большими сумками продуктов. Так это сердце тронуло. Поняли - мы в России…»

Весь отпуск муж нашей Голубки проходил в своей военной форме. Я даже обронил: «Как ты к форме привык». Он: «Все теперь на мне висит». Я сразу вспомнил, что он заряжающий в танке, и устыдился своих глупых слов. Да, на войне не разжиреешь.

Пересказала мне Голубка, как утром, проснувшись в блиндаже, муж видит сидящих на его груди на спальнике мышей, внимательно глядящих на него. Воды в землянке по косточку - вот они и спасаются на нем. И как он переживает, что много наших ребят гибнет. Почувствовав в голосе Голубки печаль, я вставил свое словечко. Мол, две правды о войне: солдатская и генеральская. И обе правды - правда. Солдаты в окопе видят смерть товарищей, мышей на своей груди, тоже с надеждой глядящих на тебя. Видят они все близко, рядом. А генералы видят всю картину издали, с высоты. Видят они, что ребята молодцы, что хорошо фронт держат, что скоро можно будет пойти в наступление. Как говорится: «…большое видится на расстоянии». Наверное, поэтому солдаты и не хотят рассказывать близким свою солдатскую правду... Сын Голубки так и сказал: «Мама, не нужно вам знать всю правду. Если моя жена ее узнает, то будет целыми днями белугой реветь». В июне он приходил в отпуск и женился на любимой девушке. Торопится жить!.. И какая у него сила жизни! Какая сила победного духа! Но я думаю, насчет правды о войне, что нам в тылу ее не надо знать, сын Голубки неправ. Надо нам всем жить на войне. Пусть жена поревет белугой. Иначе, живя, будто никакой войны нет, а если и есть, то она так далеко и нас она не достанет, от тоски и скуки жена пойдет на танцы, а то и в ночные клубы. Некому тогда ждать будет. «Жди меня, и я вернусь, всем смертям назло», - написал поэт-фронтовик Константин Симонов. Женские ожидания - это их война! Неслучайно говорят: нет ничего тяжелее, чем ждать и догонять. Но тяжелее всего - ждать. У каждого свой фронт, своя война. Поревет жена белугой, а днем сядет вязать носки, плести сети для воинов на фронте. И слезы высохнут. Как они высохли у Голубки. Думаю, она немало их ночами пролила. У нее трое самых родных, самых любимых каждый день перед смертью ходят! Не одну она наволочку от слез отстирывала. Моя Мариша сказала нашей дочери: «Если бы отец ушел на войну, я бы поплакала в подушку, а больше никто бы моих слез не увидел». Голубка из таких русских женщин!..

Но наши защитники не теряют присутствие духа. Они еще любят пошутить, любят меткое слово отпустить. Я, к сожалению, в окопах с ними не сидел, но из репортажей наших славных военкоров знаю, что бойцы пишут на своих шевронах на рукаве: «Нам нужен мир - лучше весь»; «Где цветет тюльпан (миномет) - там укроп не растет» (укропами наши называют украинских нацистов); «Загранпаспорт мне не нужен - везде будет Россия»; сверху на шевроне «внуки деда мороза, а снизу «отморозки» (добровольцы, пришедшие из заключения). Окопная мудрость из документального фильма большого труженика войны Владимира Соловьева: «Если во время разговора ты за пять минут не нашел общих знакомых, значит, перед тобой шпион».

Все военкоры молодцы, все герои, но Сергей Зенин, пожалуй, самый художественно одаренный. От его репортажей с передовой веет победой. Это у него я услышал, что наших артиллеристов называют «ландшафтными дизайнерами», что замполитов называют «специалистами по решению нерешаемых вопросов»; «у нас, у пехоты так: либо наступаем, либо копаем». Мол, пехота - это великие труженики войны. Их работа всегда до крови. И окопы они копают до кровавых мозолей. Сколько уже тысяч километров нарыли на Украине!.. Сейчас не помню: то ли у Зенина, то ли у Саши Сладкова я услышал про пехоту. Саша Сладков, на мой взгляд, превосходнейший военкор. Он не просто о войне рассказывает, он рассказывает о своей жизни на войне, где все люди ему родные. Многих он, действительно знает не один десяток лет, еще с Афгана, с Чечни, с Осетии и Сирии. Саша не вопросы задает - он встречается с друзьями, с братьями по оружию. Его интонацию русского, всем родного человека, ни с кем не спутаешь. Выше этого художества нет…

Особенно запала мне в душу надпись на шевроне: «Каждое утро мы рождаемся вновь». Каждое утро, открыв глаза, бойцы крестятся: «Слава Богу - я жив».

Наши воины, наши военкоры не только за нашу свободу сражаются, не только за нашу жизнь, но они сражаются за русский язык, они не дают ему исчезнуть под нашествием технического прогресса, западной бесовской «культуры». Все эти «супер», «тренды», «бренды» очень агрессивны, прилипчивы. Даже Владимир Владимирович, прекрасно владеющий всем богатством русской речи, умеющий сказать меткое русское словцо, частенько употребляет всякие «супер», «тренды», «трэки». Что уж о других людях говорить. Сорняки всегда вытесняют добрые растения. Просто у них природа такова.

Мой товарищ, замечательный борисоглебский плотник Валера Лебедев, когда я попросил его подремонтировать старую лестницу на чердак, мол, новую не надо, подытожил: «В общем, треньди-бреньди сделать». Дескать, что-то таксебешное. Я потом много раз слышал от него это насмешливое «треньди-бреньди». Валера, хоть и обозвал мой заказ «тренди-бренди», но так лестницу подновил, что она уже лет двадцать служит и еще столько же простоит. Не тренди-бренди сработал! Один современный «супер-мастер» пренебрежительно сказал про Валеру: «Это который все с топориком да ножовочкой?» У него самого всяких иностранных инструментов, всяких новых строительных технологий полно, но он отказался подрубать мой старенький незавидный домик с тремя окошками по фасаду. Правда, постеснялся сказать, что мне услуги его не по карману. А Валера ни одной нищей старухе не отказал. Да, он все с топориком да ножовочкой. Я его уважаю - настоящий мастер, настоящий русский человек.

Как и мой товарищ Валера Лебедев, тоже не люблю всякие «треньди-бреньди». Язык, а значит, и душа человека, скукоживается, умирает. Перейдя на экранный, машинный, который, как сорняк, вытесняет живую русскую речь, чем мы будем отличаться от других наций? Ничем. Станем такими же серыми, бесцветными, безликими.

Каков язык - таков и человек. У Валеры Лебедева язык богатейший. Разговаривать с ним одно удовольствие. Хотя ему уже седьмой десяток, он очень живой. Объехал на своем стареньком велосипеде весь наш район, многим старушкам подновил двери, окна, а еще, между делом, составил карту Борисоглебского района со всеми умирающими деревнями. Недавно выучился играть на трубе «Прощание славянки». Очень ему вдруг захотелось… Живой, настоящий человек.

Наши на фронте и за язык воюют, они тоже не любят всякие «треньди-бреньди». Там снова встал в строй Василий Теркин, герой великого Александра Трифоновича Твардовского. Какой у него необъятный русский язык! Сегодня на передовой рождаются новые певцы русского воинства, новые Твардовские, новые Константины Симоновы… Мы ждем нашу Победу не только на поле боя, но и в тылу. Верим, русский язык не угаснет, не победят нас всякие «тренди-бренди».

И не только мы, русские, ждем нашу победу. Недавно в интервью Сергею Брилеву один из латиноамериканцев просто взмолился, чтобы Россия подарила миру вторую Победу. Первую, победив Гитлера и весь фашистский Запад, подарил Советский Союз. Теперь весь мир ждет вторую нашу Победу над фашистским Западом, окончательную Победу. Закончил он так: «Россия всегда дарит миру главные Победы». Здорово, очень точно сказал. Мы, русские, разбили всех, претендовавших на мировое господство: монголов, шведов, Наполеона, турок, фашистов немецких! Видимо, это наша миссия - разбивать претендующих на мировое господство! Это наш нелегкий крест. Несем мы его достойно.

Не могу не сказать несколько добрых слов о журналисте Сергее Брилеве. Невероятно талантлив. Пожалуй, нет у нас телевизионщика, так любящего свою профессию, настолько растворенного в своем призвании. Он просто заражает любовью к материалу своих съемок. Благодаря его репортажам и очеркам многие полюбили Латинскую Америку, познакомились с нашей разведкой. Его страстная любовь к своему телевизионному служению даже покрывает проступающий временами легкий либеральный душок. Так ему все интересно, так он все любит! После передач Сергея Брилева сразу очень жить хочется, сразу как-то молодеешь. Оказалось, что предки Сергея Брилева - мои ярославские земляки. С 1988 года мы с женой большую часть времени живем в Ярославской губернии, в деревеньке Старово-Смолино. А корни Брилева - в селе Красново нашего Борисоглебского района. Возле Красново бьет из земли святой источник преподобного Иринарха, куда я каждую неделю езжу за водой. В Красново уже много лет восстанавливает храм мой друг иеромонах Игнатий, богатырь двухметрового роста, по-моему, похожий на монаха Александра Пересвета, в свое время подвизавшегося в нашем Борисоглебском монастыре, сразившегося на Куликовом поле с Челубеем.

Моя жена тоже научилась у меня такому родственному отношению к людям. Заразилась моим землячеством. Недавно Алексей Денисов (тоже очень уважаемый мною тележурналист - он много пользы приносит стране, создавая на основе архивных материалов великолепные исторические телефильмы) показал документальную картину о битве наших бойцов на Малой земле возле Новороссийска. Увидев замечательные кадры кинохроники, услышав, что герой Куников родом из Ростова-на-Дону, моя жена радостно воскликнула: «И моя бабушка, Нина Гавриловна, тоже из Ростова-на-Дону». Услышав, что другой герой Малой земли Голимбиевский родился в Тифлисе, опять обрадовалась: «Моя мама тоже родилась в Тифлисе». Мы - все земляки! Мы все - родня. Мы из России. И Рамзан Кадыров, и Апти Алаудинов, и все, любящие свою родную Россию.

Потом я точно так же, как моя Мариша, радовался за моих земляков. Не помню точно, то ли летом, то ли в начале осени прошлого года Президент принял в Кремле героев СВО, моих земляков из Бурятии. Я родился и вырос в Бурятии. Мое родное село Мухоршибирь основал мой предок по матери казак Жираков. Когда услышал, что один из героев - Иван Калашников - из Загана, то даже вскочил от радости. Будто это мне присвоили звание героя России. Заган - соседнее большое село с Мухоршибирью. По вечерам мы ходили в Заган воровать ранетки (маленькие яблочки) в колхозном саду. Моя бабушка Анисья Прокопьевна Жиракова (в девичестве Хохлова) родом из Загана. Моя мама, Мария Георгиевна Жиракова перед Великой Отечественной войной работала учителем в Заганской школе. Может, учила бабушку и дедушку Ивана Калашникова?.. В детстве я мечтал, чтобы Мухоршибирь соединилась с Заганом и стала городом. Мы, глупые, стеснялись тогда, что мы деревенщина. Городские иногда говорили про нас «Эй, дяревня». Сегодня Мухоршибирь и Заган соединились. Улицу Ленина застроили по степи до самого Загана. Наша Мухоршибирь - районный центр. Так что Иван Калашников - мухоршибирец.

Владимир Владимирович Путин и позднее не раз вспоминал моих земляков из Бурятии. Они его потрясли. В передаче «Москва. Кремль. Путин» Президент восхищенно рассказал Павлу Зарубину, - я его называю милейшим Пашей, - что когда он похвалил их, дескать, вы молодцы, не побежали, то они даже сначала не поняли: куда побежали? Когда Путин растолковал, они гордо ответили: «Буряты не убегают». Президента больше потрясло не то, что они «не убегают», но что они, чисто русские люди, назвали себя бурятами, потому что из Бурятии родом. Не раз Путин потом этим восхищался. У меня в старом паспорте, где еще указывали национальность, было написано: «ород». Это по-бурятски русский. Жена иногда подтрунивала надо мной, мол, какой ты русский, ты - ород. Да, Владимир Владимирович понимает, что это не мелочь, это наше победное закольцевание! Что чеченцы, буряты, воюющие на Украине, называют себя русскими солдатами, а русские называют себя бурятами. Такой народ победить невозможно!..

* * *

Простите, отвлекся от рассказа о нашей Голубке. Недавно она рассказала. Младший сын Сеня (Арсений) ударил соседа по парте. Ее вызвали в школу. Учителя спрашивали Сеню: почему он хулиганит? Он молчал, а маме сразу ответил: «Он тебя сукой назвал». Она: «Так прямо и назвал?» - «Он сказал: ты - сукин сын». Меня потрясло: за себя Сеня не оскорбился, а за маму - очень. Честь мамы защитил! Уверен: Арсений будет защищать честь Родины-Матери, как сегодня защищают его отец и старший брат…

У нас в России сегодня не все дети такие правильные, душевно развитые. Поколения, родившиеся в середине 80-х годов и позднее, не в обиду им будь сказано, почти сплошь душевно неразвитые. Чему и как тогда учили?! И до сих пор учат! Недавно зашел в одну сельскую библиотеку. Там всегда какая-то удивительная тишина. Тишина гениальных людей. Они, как Бог, никому не навязываются, но открой книгу, и запросто заговорят с тобой. В библиотеке ты имеешь уникальную возможность поговорить с гениальными людьми. Я с детства испытываю здесь душевный трепет, словно попал в чудесное царство. Хожу здесь почти на цыпочках, благоговейно…

За столиком возле входа в читальный зал сидит сотрудница, девушка лет двадцати. Тычет своим изящным пальчиком в экран смартфона. С досадой подумал: «Здесь надо не в смартфоне кнопки тыкать, а надо разговаривать с гениальными людьми». Все же спросил: «Ты книги читать любишь?» Девушка, не отрываясь от экрана: «Нет, не люблю». В наше время даже самые неразвитые люди постыдились бы в этом признаться. И я не выдержал: «Ты сидишь на сундуке с несметными богатствами, а ищешь чего-то во всемирной паутине, как побирушка просишь милостыню в интернете. Конечно, и в нем есть хорошее, доброе, но его надо уметь найти. А для этого, опять же, надо открыть сундук со своими богатствами, тогда и в интернете сумеешь найти, что надо для ума и души».

Еще подумалось: вся наша Россия больше тридцати лет сидела, как эта глупая девочка, на сундуке с несметными богатствами и, как нищенка, просила у Запада подаяния. Сегодня мы, наконец-то, открыли наш сундук, начали доставать оттуда наши несметные богатства: Православие, нашу великую историю, народные традиции. Кто своим богатством дорожит, тот и чужим сумеет распорядиться как надо. А кто своим не дорожит, тому все будет не в прок…

И, конечно, начали доставать из сундука нашу Божественную культуру. Почему Божественную? Ведь на Западе тоже немало художественных шедевров создано? Рафаэль, Микеланджело, Леонардо, Ван Гог, Бетховен, Бах, Моцарт, Шекспир, Данте, Томас Манн, Хемингуэй… Имя им - легион и больше. И все же, смею сказать, что западная культура, западное художество не Божественны. Они - не песнь с Неба воспетая. У них от земли песнь. Гениальная, может быть, но от земли, а не с Неба. Есть, конечно, и Божественные песни, но как исключение, а не правило. Когда-то в XIV веке (границы трудно определить) западная культура стала отходить от Христианства. В эпоху Возрождения даже в язычество ударились. Хотя писали и на библейские, христианские сюжеты. Позднее вообще западная культура отдалилась от Христианской Церкви не только тематически, но и содержательно, мировоззренчески. Безбожность ее, а порой и прямое бесовство, стали проявляться все отчетливее. Рыба гниет с головы: в самой Католической Церкви стали приспосабливать веру к немощам человеческим, слабостям и прихотям. Даже за грехи можно было расплатиться деньгами - купить индульгенцию.

К XIX‒XX векам западная культура, западное искусство и литература развились невероятно. В художестве достигли высочайшего мастерства. У нас же, у русских, с X века до XVIII, кажется, вообще не было такого явления, как художественная культура. Кажется, не было у нас живописи, литературы, музыки. На первый взгляд, все вроде бы и так, но и не так. С момента обращения в Христианство русские настолько всей душой и телом пошли путем Христовым, что у нас, на Святой Руси, не было никакой нужды в светской культуре, в светском художестве. Русские, как никто в мире, с молоком матери впитывали в себя главное: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Вот оно, главное закольцевание всего белого света: Слово - Бог, и Бог - Слово.

Вся культура, все искусство, все художество у русских с X по XVIII век были в Церкви, в храме. И душа русского народа была в храме. Живопись - иконы, фрески. Музыка - пение молитв в храме и на крестных ходах. Литература - чтение вслух Евангелия, Апостола, житий святых. Все наше искусство, художество было в храме. И душа народа была в храме. Люди старались жить по-христиански. Нам и не нужно было иное, светское искусство. Тем более такое, где Бога забыли. Мы, русские, пели молитвы, псалмы; лицезрели иконы, слушали величайшие не только по смыслу и содержанию, но и по художественной образности глаголы апостола Павла, самого великого богослова и художника всех времен и народов, равного Соломону Премудрому и Давиду Псалмопевцу. Наш, русский художник - иконописец Андрей Рублев - превзошел всех западных живописцев. В конце XIV века он писал не плотское, не материальное, не тварь написал, а самого Создателя, саму Пресвятую Троицу, все и вся создавшую. Написал Рублев невидимое. Бога написал! Это же чудо! Западные художники, изображая Бога, писали Его в тварном, плотском виде, им не дано было Его видеть, как Рублеву, а когда ушли от Бога, то стали изображать безобразное. Знаменитый художник Запада Сальвадор Дали ставил на ночь возле кровати сгнившие продукты, чтобы ему приснилось что-нибудь страшное, безобразное. Конечно, оно и снилось. И это свое безобразие он переносил на холсты. А преподобный Андрей Рублев сугубо постился, жил чисто и увидел Бога. Сама Пресвятая Троица ему явилась. Его краски, его образы Божественны в самом прямом смысле. Больше никто в мире такого и так не написал. Только русский иконописец Дионисий смог приблизиться к Андрею Рублеву… Уже в XII веке русский писатель, оставшийся неизвестным, создал поэму «Слово о полку Игореве», этот шедевр шедевров. В XIX веке русское искусство, русская литература, возникшие, кажется, на пустом месте (на самом деле возникшие из недр церковной христианской культуры), превзошли западное художество. И советская культура, советское искусство и литература продолжили славные традиции русской Божественной культуры. Не произнося слово Бог, они сумели сказать о душе человеческой. А души без Бога нет. Есть душа - значит, есть и Бог.

Кому интересны мои размышления о советских писателях, послушайте мои передачи на радио «Радонеж» о Федоре Абрамове, о Василии Белове, о Василии Шукшине, о Николае Рубцове, о Евгении Носове…

* * *

Недавно наша Голубка сказала: «Коля хочет свозить меня на Байкал». Я уточнил: «Когда в отпуск приедет?» Голубка: «Нет, после Победы». Господи, дай нам всем такой веры в нашу Победу! Дай нам сил жить по-настоящему.

* * *

Уже поставил точку, по традиции хотел закончить словами «Обнимаю сердцем», но тут как-то я чересчур занялся шлифовкой текста и дотянул до выборов президента. Как об этом не рассказать! Никак нельзя.

Поздравляю всех граждан, всех патриотов России с великой Победой! Кланяюсь до земли за мудрость и мужество. Мы не Президента выбрали - мы выбрали Путина. Выбрали путный путь!..

Но обо всем по порядку. Накануне выборов, за ужином, я рассказал жене, как моя мама всегда ходила на выборы одной из первых в нашем селе Мухоршибирь. А меня стыдила, что я долго сплю и голосую чуть ли не в обед. Мол, я такой несознательный. Я тогда не понимал, даже обижался. Дескать, какая разница, когда человек проголосовал. Однажды все же решил сделать маме приятное (допекла она меня), пошел на выборы вместе с ней рано утром. Этот день я запомнил на всю жизнь. Члены избирательной комиссии встретили нас, словно родных. Потом мама устроила праздник - сын вместе с ней проголосовал - приготовила мои любимые бурятские позы и даже налила нам по рюмочке водки. Мы долго разговаривали о жизни, об уважении, о трепете, что без них настоящего праздника не бывает… Я тогда редко с мамой разговаривал - все мне некогда было, все я спешил к друзьям и подругам. А в этот день я узнал: какое это счастье - побыть с мамой долго. И потом старался хоть изредка снова пережить это счастье…

Этот день выборов и сегодня вижу своими душевными очами, а другие совсем не помню, словно их и не было.

Моя мудрая половина, понимающая меня с полуслова, согласилась, что надо завтра встать пораньше и проголосовать в первых рядах, как моя мама… и будет праздник.

Утром я почистил наши туфли, что, честно сказать, делаю не часто; надели мы лучшую одежду. Весело оглядев нас со всех сторон, я вспомнил Евангельское, как с пиршества изгнали человека в небрачной одежде: «…А нас теперь встретят, как дорогих, как званых гостей, как мою маму встречали».

По дороге на избирательный участок любовались солнечной весной. Звонкая капель. Вспомнилась строчка стиха моего ушедшего друга Кости Васильева: «Весна, и каплей малой заполнит мир она…» Звонкие голоса птиц, звонкий мартовский день. На асфальте синее небо в лужах отражается. Я вслух прочитал строчку другого моего друга поэта Жени Юшина: «И лужа в небо влюблена». Как здорово сказал! Все вокруг сегодня, не только лужи, в синее небо влюбилось. В повести «Старшая сестра» я написал: «Такое синее небо только в марте-апреле бывает. Или это кажется после долгой зимы? Все дело в долгой зиме?» Женя восхитился этими строчками и даже написал стихотворение «Читая Сергея Щербакова»:

Когда над крыльями осин

Стоит особенная синь,

Синее сини синь стоит,

И синь несметную таит.

Когда оттает вкруг сосны,

Гнездо проснувшейся весны,

Когда оттает дух лесной,

Весна становится весной.

В Андреевском, центральной усадьбе нашего колхоза «Новый путь», на тополях, на обочине дороги - черные, блестящие, милые наши грачи. Вспомнилась картина Саврасова «Грачи прилетели». Вспомнился наш ярославский старец о. Павел (Груздев). Когда грачи прилетали, он варил чугун картошки, выносил его во двор и кричал: «ГрАчи, грАчи, грАчи». С ударением на первом слоге. Очень душевно и художественно одаренный человек был. Многие люди его «грАчи» на всю жизнь запомнили…

На избирательном участке в колхозном клубе никого не было, кроме милиционера, девушки с лотерейными билетами и двух женщин - членов избирательной комиссии. Я подарил им мою книгу «Перекличка». Ее положили в центре стола рядом с бюллетенями. На обложке у меня - та харьковская старушка с красным знаменем, которая обозналась, вышла встречать наших воинов, а это оказались украинские фашисты. Они топтали знамя ногами, а она безбоязненно совестила их: «Наши деды и отцы с этим знаменем Гитлера победили, а вы его топчете…» Старушка отказалась от их продуктов…

Конечно, я надеялся, что, увидя эту «Родину-Мать», многие усовестятся, прозреют и проголосуют за Путина. Потом мне рассказали, что почти все избиратели брали в руки мою «Перекличку», а некоторые садились и читали. Я же, сделав серьезное лицо, взял бюллетень и спросил: «Подскажите, пожалуйста, где мне поставить галочку, чтобы проголосовать за путный путь?» Женщины оценили мою шутку - улыбнулись и показали…

В фойе на стенде моя любознательная жена посмотрела список членов избиркома и вдруг радостно воскликнула: «Сережа, смотри: Разживалов В.В. Это ведь наш Володя!» Я громко, чтобы все услышали, рассказал. Когда мы вселились в нашу деревеньку Старово-Смолино, то первым делом пошли на колодец за водой. Мы тогда еще не знали, что на Ярославщине говорят: «Пошел по воду». Дескать, за водой далеко уйдешь. Теперь, когда говорю: «пошел по воду», - всегда вспоминаю чудесные строки Александра Сергеевича:

Спой мне песню, как синица

Тихо за морем жила.

Спой мне песню, как девица

За водой поутру шла.

Величайший из великих, самый наш родной Пушкин и здесь точен. Девица не по воду, а именно за водой идет. Летит за своей девичьей мечтой, туда, где «синица тихо за морем живет», она не по воду идет, она мечтает. Объяснить, понять, всю прелесть этих строк невозможно, как невозможно объяснить чудо. Эти строчки - это русское чудо.

Мы с женой тоже не по воду шли, а за водой - мечтали, как сказочно заживем в Старово-Смолино. Возле одного из домов, на нашем светлом посаде, где солнышко светит в окна весь день, сидел на лавочке мальчишка лет пятнадцати. Увидав нас, вскочил: «Меня зовут Володя». Словно поздравил нас со вселением… Его бабушка стала для нас очень близким человеком. Я написал про нее рассказ «Христова заутреня». Тетя Лида вырастила Володю, как родного сына - мама у него умерла рано. Однажды, придя к бабушке, он обнял ее ноги: «Баба Лида, можно я буду у тебя жить?» Конечно, она со слезами разрешила. После армии Володя немного сбился с пути, частенько погуливал. Тетя Лида очень переживала и однажды в сердцах послала его к лукавому. Я испугался, объяснил ей, что никогда нельзя человека к лукавому посылать - это самое страшное место; куда пошлешь, туда человек и пойдет. Предложил тете Лиде вместе молиться, чтобы внук на добрую дорогу выбрался. Наверное, по нашим молитвам Володя преобразился в хорошего мужа, хорошего отца, хорошего работника. А уж как он бабушку любил: каждый вечер после работы заезжал к ней на своем синем грузовике: дрова наколоть, траву возле дома скосить… Вся деревня, видя вечером синий грузовик, радовалась за тетю Лиду. А уж как она радовалась! Володя стал самой большой радостью ее жизни.

Закончил я свой рассказ так: «И сейчас тетя Лида радуется на небе. Внук - уважаемый в селе человек, его даже в члены избиркома выбрали». Мои слушатели согласно закивали, дескать, В.В. Разживалов очень уважаемый в Андреевском человек.

* * *

На обратном пути я не раз останавливал машину, спрашивал встречавшихся знакомых: «Вы за путный путь проголосовали?» Все единодушно отвечали: «А за какой же еще!» Когда кто-то начинал про коней, которых на переправе не меняют, то я поправлял: «Дело не в конях, а в том, что Путин нам Богом послан». Все сразу соглашались, что Путин - это путный путь, и этим все сказано. Путный он.

* * *

Все три дня мы смотрели по «России–1», как страна голосовала. Переживали: а вдруг дураков и сволочей окажется больше. Нет, слава Богу, народ выбрал путный путь. И здесь, на тыловом фронте, опять отличились наши дорогие чеченцы. У них явка самая высокая - больше 90%. К тому же, видя их мужество и героизм на войне, я ни капельки не сомневаюсь: все они проголосовали за путный путь. Остались верны своему путевождю, первому президенту Чечни Ахмату Кадырову. Он ведь, мудрейший из мудрейших, в свое время тоже выбрал для своей родной Чечни путный путь. Он за этот путный путь жизнь свою отдал. Принес себя в жертву за свой народ!

Поэтому чеченскому народу я кланяюсь ниже всех.

Поздним вечером 17 марта у нас с Маришей случился праздник праздников. Мы даже налили по рюмочке и, по нашей семейной традиции, выпили: «За Россию! За Победу! За нашу Победу!» Так, подняв рюмочку, заканчивает свой блистательный «Бесогон» наш многоуважаемый Никита Сергеевич Михалков: «За Победу! За нашу Победу!» Видимо, в детстве он тоже любил фильм «Подвиг разведчика», где советский разведчик в форме немецкого офицера предложил немцам тост «За Победу!» Дождался, когда фашисты выпили, и закончил: «За нашу Победу!» Весь зал Мухоршибирского клуба приходил в восторг: как наш разведчик здорово поганых фашистов обдурил!..

* * *

Правда, немного мы опечалились. И Путин, и Мишустин проголосовали по компьютеру. Оба отметили: «Очень удобно - одним кликом». Это, по-моему, не нужно было говорить… Их в стране очень уважают. Выборы это еще раз подтвердили. И мы с Маришей запереживали: как бы вслед за ними весь народ не стал голосовать «одним кликом». Конечно, главным руководителям страны, загруженным до предела человеческих возможностей, можно голосовать «одним кликом»; и людям, прикованным болезнью к кровати; людям, живущим в глухой тайге или в северной тундре. Хорошо, что они, хоть и «одним кликом», могут отдать свой голос за путный путь. Но всех других граждан России я призываю голосовать только «своими ножками». Представьте, я бы проголосовал «одним кликом»? мне бы просто нечего было вам рассказать про эти великие, судьбоносные дни; про Саврасова, про о. Павла, про Володю Разживалова. Мы бы с Маришей не увидели влюбленные в небо лужи, не услышали бы звонкую капель, не поговорили бы с людьми про путный путь. Скорее всего, мы бы не стали праздновать поздно вечером. Я бы не вспомнил наши вкуснейшие бурятские позы, приготовленные мамой. Мы бы с Маришей «одним кликом» лишили бы себя жизни.

Да, конечно, это удобно и просто, не сходя со стула, не выходя из дома, голосовать «одним кликом». Но это-то и есть простота, которая хуже воровства. Она ворует у нас жизнь! Голосуя «своими ножками» столько мы всего прожили, столько вспомнили. Мы проголосовали душой. Это великое действо мы не в одиночку прожили, а вместе с нашими людьми из колхоза «Новый путь»; мы прожили со всем народом. Соборно! Это великое дело.

Новые технологии, «цифра», искусственный интеллект сегодня в науке, на производстве, в военной сфере чудеса творят. И это, конечно, замечательно. А вот в нашем личном, душевном, духовном бытии они «одним кликом» жизнь у нас воруют!.. В нашей личной жизни им не должно быть места! Надо помнить: к Богу идут тесным, узким путем, а просторный, удобный, простой путь, который нам прогресс навязывает, ведет нас к болезням телесным и душевным. В гибель ведет. Прогресс уже привел западные страны к гибели. И они хотят еще нас с собой прихватить в эту пропасть, в эти тартарары… И все же я верю в нашу Победу. Верю, что мы будем жить не «одним кликом», а по-настоящему - своим сердцем, своей душой, своими ножками. Будем жить со своим народом. Соборно!

* * *

Пересказал заключительную главку «Истории любви» про день выборов нашим друзьям Щукиным: отцу Валентину и матушке Фотинье. Матушка - тоже писатель, тоже умеет красные слова сказать: «Сергей Антонович, вы много чего увидели - вы художник, а у нас просто была весна!» Я в долгу не остался, радостно воскликнул: «Какие же мы с вами родные люди. Родней не бывает. У нас тоже просто была весна. Очень точно вы, матушка, сказали: у всех, проголосовавших за путный путь, сегодня весна!..»

Обнимаю сердцем.

Ваш Сергей Щербаков.

Читать в fb2: https://vk.cc/cy8SB4