Виктор Астафьев «Прокляты и убиты. Книга первая: Чертова яма. Книга вторая: Плацдарм» - рецензия П. Можейко
«Дальше фронта не пошлют, больше смерти не присудят.»
НАЗВАНИЕ: «Прокляты и убиты. Книга первая: Чертова яма. Книга вторая: Плацдарм»
АВТОР: Виктор Астафьев
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: ---
ISBN: 978-5-17-108117-1
ГОД ИЗДАНИЯ: 2018
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «АСТ, Neoclassic»
СЕРИЯ: «Русская классика»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Май 2019
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
МОЕ МНЕНИЕ О КНИГЕ:
Пожалуй, нет более противоречивой, массовой, жестокой, пропитанной ложью, идеологией и пропагандой, неотмываемо запятнавшей человечество войны, чем Вторая мировая. И чем дальше от нас в реке лет ее кровавый порог, тем громче возгласы и радикальнее лозунги наследников ее очевидцев, претендующих на знание абсолютной правды о ней. А что же сами очевидцы? Они долго молчали, «всё» сразу сказать было нельзя, да и стоило ли, когда кругом те, кто без слов и так все понимал. Но пришли новые поколения, пытающиеся переосмыслить далекие события. И потому так важно в потоке новых победобесных «настроений» услышать слова настоящих фронтовиков, слова, сказанные в тот период российской истории, когда говорить стало возможно все на свете.
«Слухи — это первый признак неблагополучия в хозяйстве.»
Роман «Прокляты и убиты» - это попытка Виктора Астафьева рассказать свою «правду о войне», отрезвляющую правду юноши, сибиряка, солдата, крестьянина, советского человека, писателя… Виктора Петровича в многочисленных письмах обвиняют во лжи и благодарят за честность и искренность, проклинают и восхваляют, о чем он сам открыто пишет в комментариях к роману. Только вот сам он не в коем случае не претендует на призрачную «абсолютную истину о войне», о чем и пишет в послесловии, отдавая честь этих обширных знаний лишь одной персоне:
«Когда-то я подхватил и с энтузиазмом повторял слова Константина Симонова: „Всю правду о войне знает только народ“. Увы, теперь я знаю, что всю правду о войне знает только Бог. Народ наш в большинстве своем не знал ее и, возможно, знать не хочет — слишком страшна она и отвратительна, слишком для усталых русских людей, прежде всего истинных вояк, правда эта неподъемна. Многое сгорит во времени и развеется пеплом в мироздании из того, что хранит усталая да уже и изнемогшая от тяжкого груза российская память и история. Но какая-то часть истории еще жива, и она болит в сердцах старых людей, бросает их память в огонь прошедшей войны, где сгорела наша молодость, здоровье, пропали лучшие годы…» (Виктор Астафьев. Послесловие к роману «Прокляты и убиты»)
Из трех задуманных частей романа, Виктор Астафьев написал лишь две. Действие первой части («Чертова яма») происходит в конце 1942 года в карантинном лагере первого резервного полка, расположенного в Сибирском военном округе недалеко от станции Бердск и в прилегающих местах. Действие второй части («Плацдарм») посвящено одному из эпизодов форсирования реки Днепр в 1943 году (прообраз места: «Букринский плацдарм»). В обе части вошел не только художественный вымысел, но и реальные места, а также личный опыт автора.
От многих бравурных заказных и идеологически выверенных романов-эпопей и небольших повестей, роман «Прокляты и убиты» первым делом выделяет претензия на реалистичность, на честное изображение военного быта и ужаса боя. Даже поверхностно изучив его особенности, становится понятно, почему «такой» роман мог быть издан только в 1990-е, даже если бы и был написан намного раньше «в стол». Но про эти «неудобные детали» поговорим чуть позже, а пока стоит отметить главную особенность этой книги, делающей ее уникальной для русской военной прозы: нигде так детально, тонко, всеохватно, достоверно (на мой субъективный взгляд) не был описан процесс формирования солдатского братства из голодных, вороватых, больных, необразованных, доверчивых, одурманенных мальчишек, попавших в «чертову яму» карантинного лагеря для новобранцев со всех уголках СССР! История голодной и насквозь пронизанной холодом и антисанитарией жизни бердской учебки напоминает библейский сюжет, в нем самые разные ребятишки советского Вавилона, пройдя через унижения, столкновение с правдой, ломку привычек и своей веры, через крещение жертвой своих товарищей, обрели свой круг, в котором каждый из них в конце концов принял друг друга таким, каким он есть, принял и зауважал.
В Викторе Петровиче виден большой русский писатель. Красивый, переливчато многословный русский язык, включающий в себя и простой крестьянский говор, и крепкое словцо, и «дышащие» описания богатой русской природы, и слова-паразиты, и народные присказки, вульгарные анекдоты и необычные для современного читателя подзабытые слова, как то «голоухо выскочил во двор», «от нее поплыло волглое тепло». Умение Виктора Астафьева писать ёмко, лирично, позволяет ему создавать психологически точные портреты своих героев, делая их близкими читателю, как будто знакомыми не первый день. Это добавляет особого драматизма роману. Яркие и живые образы на любой случай: старовер, простачок-переросток Коля Рындин, рассудительный сибиряк Лешка Шестаков, остряк и балагур Зеленцов, опытный и уставший от жизни старшина Аким Шпатор, интеллигент-«ботаник» Ашот Васконян, многочисленные казахи, блещущие национальным колоритом и мн. др.
«Ребята — вчерашние школьники, зеленые кавалеры и работники — еще не понимали, что в казарме жизнь как таковая обезличивается: человек, выполняющий обезличенные обязанности, делающий обезличенный, почти не имеющий смысла и пользы труд, сам становится безликим, этаким истуканом, давно и незамысловато кем-то вылепленным, и жизнь его превращается в серую пылинку, вращающуюся в таком же сером, густом облаке пыли.»
У каждого своя судьба, каждый по-своему переживает голод, холод, болезни, бесконечные построения, несправедливость деления пищи. С первого дня они чужие друг другу. Они конкуренты, враги внутри одной армии, одного полка. Им приходиться бороться друг с другом за более сытную пайку, отбиваться от воришек, с детства привыкшими творить «шмон», держать за собой место у теплой печки или верхние нары, обучаться мену разного личного барахла на доппаёк, уничтожать вшей и «многажды бегать до ветра» в дизентерийном угаре. Кто-то из них борется с системой, прекрасно видя ее ущербность и враждебность с примесью безразличия к призывникам. Некоторые привычно отлынивают от службы, кося под больного или откупаясь пайкой. Кто-то смиренно плывет по течению витиеватой, но расписанной по часам солдатской жизни, а кто-то теряет веру в себя, оплывая и тая телом и душой. Эти ребятишки оставили за спиной не только родной дом, матерей, девушек, мирную жизнь. В казенной потрепанной форме (всем своем имуществе), столкнувшись с идеологической беспринципностью и организованным безразличием советской армии к личности, они теряли свою веру, кто в справедливость, кто в Христа, кто в дружбу, кто в будущее. А кто-то из них и вовсе пришел уже без всякой веры и убеждений, «хуже собак», как сказал старшина Шпатор, сравнивая их с новобранцами царской армии:
«Совсем затосковал старшина Шпатор: не зря, ох не зря всучили данного вояку и не зря, ох не зря этот герой не ушел в другие роты — там не напридуриваешься, там заставят минометную плиту таскать — самый Булдакову подходящий предмет, и про себя постановил: он в лепешку разобьется, до Новосибирска пешком дойдет, на свои гроши купит делягам обмундирование, но уж тогда попомнят они его, не забудут до самого скончания века своего. В прошлую, империалистическую войну фельдфебель Шпатор легче управлялся с солдатней, те в Бога веровали, постарше были, снабжали и одевали их как надо, а эти уж ни в Бога, ни в черта не веруют, да угроз не шибко-то боятся, живут — хуже собак.»
И казалось бы, что же может объединить этих доходяг в четкий боеспособный строй? Виктор Астафьев дает ответ – это все та же смерть, глупая, беспощадная, нелепая, несправедливая, потому – жертвенная. Сначала доведенный до истощения и избитый до смерти разгневанным командиром роты страдающий энурезом красноармеец Попцов, а затем братья Снегирёвы, ушедшие в самоволку на пару дней в расположенную вблизи родную деревню, чтобы добыть для сослуживцев нормальной еды, за что были показательно расстреляны. Так новобранцы прошли крещение кровью своих товарищей еще до фронта. Так они поняли, что только они сами в состоянии постоять за себя самих и товарищей. Так они поняли, что и жизнь больного доходяги и смелых и щедрых братьев может нелепо оборваться в любой момент и при этом не от вражеской пули. Так поняли они, как дорога и скоротечна жизнь и как уважаема личность каждого. Так они стали солдатским братством.
Но приняв смерть, солдаты причастились и жизни. Рота была направлена в колхоз в Осипово для помощи в сборе урожая. А там… и стол накрыт, и труд мирской, знакомый, и девчат одиноких да молодых немеряно. Тайная вечеря, затишье перед бурей, первая и последняя для многих влюбленность, последний урожай, и опьянение ложного равновесия жизни. Последний аккорд предфронтовой жизни.
Тернистый путь новобранца от растерянного и обозленного мальчишки, настроенного резво «бить врага», до спокойного, уравновешенного солдата, лишенного пафосных иллюзий, как правило опускается многими авторами военной прозы. А ведь это самый главный фундамент, формирующий личность будущего солдата. «Солдаты от веку больше царя знают», как говорила старая поговорка. И тем удивительнее, что из уродливого полуразбитого жерла военной машины выходили такие самоотверженные люди. «Учебка» занимает в романе Виктора Астафьева главное место, и, надеюсь, займет почетное место в главной военной прозе постсоветских стран. Солдат показан в романе со всех сторон: трусливого побега, героического пафоса, осторожного усердия, глубокого страха, вязкой покорности, возмущения несправедливостью, азартного лихачества, жалости к себе и товарищам, бесконечной усталости и большой человечности.
Описанное в «Чертовой яме» взросление ребят – это боль и нерв этой войны, ее неприглядные задворки, обнажение несостоятельности, унизительное лицемерие руководства относительно своего народа, и памятник этому народу, казалось бы, способному сохранить себя в любых условиях.
«Страна не была готова к затяжной войне не только в смысле техники, оружия, самолетов, танков — она не настроила людей на долгую, тяжкую битву и делала это на ходу, в судорогах, в спешке, содрогаясь от поражений на фронтах, полной бесхозяйственности, расстройства быта и экономики в тылу. Сталин привычно обманывал народ, врал напропалую в праздничной ноябрьской речи…»
Первая часть романа, «Чертова яма», вполне себе самостоятельна и будучи написана лишь одна, сохранила бы за автором его авторитет. В этой части прекрасно сочетаются размеренная манера повествования, с ответвлениями сюжета на довоенную жизнь героев, и глубокий анализ взаимоотношений в учебной роте. К сожалению, на мой взгляд, вторая часть, «Плацдарм», не много добавила роману. Безусловно, это своеобразный документ, показательная хроника войны на одном из участков форсирования Днепра. Да, это реалистичный показ военного боя, это случайные смерти, спасительные удачи, несправедливый рок, внезапная ненависть и непонятно откуда берущиеся силы. Но, учитывая продолжающуюся с первой части плавную манеру повествования, «плотность» боя теряется, возникают сложности с ориентацией фронтов и позиций, путаются многочисленные персонажи. Получается что-то рыхлое, сырое. Продолжающие и во второй части романа путешествия в прошлое героев разрывают плотную пеструю ткань жестокого боя. Это не значит, что вторую часть не стоит читать. Но разница между ними очевидна.
А теперь вернемся к некоторым отличиям романа «Прокляты и убиты» от большинства остальной советской военной прозы.
Во-первых, для Виктора Астафьева важна вера. Бог занимает в романе достаточно места. И это не только условная «библейскость» первой части. Он, Бог, то сомневается, как например у старовера Коли Рындина:
«— Не распространяйте хотя бы своего темного заблуждения на товарищей своих, не толкуйте им о своем Боге. Это, уверяю вас, глубокое и вредное заблуждение. Бога нет.
— А што есть-то, товарищ капитан?
— Н-ну, первичность сознания, материя…
— Ученье — свет, неученье — тьма.
— Во-во, совершенно правильно!
— У меня вот баушка Секлетинья неученая, но никогда не брала чужого, не обманывала никого, не врала никому, всем помогала, знала много молитв и древних стихир, дак вот ей бы комиссаром-то, духовником-то быть, а не вам.»
…то является Творцом:
«— Бог и природа предоставили человеку одну-единственную возможность явиться к жизни, и со дня сотворения мира способ его рождения не изменялся. А вот сам человек устремленным своим разумом придумал тысячи способов уничтожить жизнь и достиг в этом такого разнообразия и совершенства! Неужели вам не хочется попробовать обмануть смерть, обойти ее, сделаться хитрее?.. Право слово, жизнь стоит того, чтобы за нее побороться.
— За такую вот?
— И за эту. За эпизод жизни, после чего повысится цена и усилится красота настоящей жизни.
— А она есть, настоящая-то?
— Как понимать настоящее. Есть, конечно.»
…то предметом спора в разговоре с местным «особистом»:
«— Десяток солдат молятся. Батальон их слышит. Вас вот не слышат. Спят на политзанятиях. А тут вон молитвы какие долгие помнят, оттого помнят, что к добру, к милости молитвы взывают, а у вас — борьба… Вечная борьба. С кем, с чем борьба-то?
<…>
— Они что, и на фронте будут молиться? — будто не слыша Яшкина, пошел в наступление комиссар.
— Если успеют, — валяя горячую картошку во рту, не унимался Володя Яшкин, — непременно взмолятся. Там раненые Боженьку да маменьку кличут. Но не политрука. И мертвенькие сплошь с крестиками лежат. Перед сражением в партию запишутся, в сраженье же крестик надевают…
— Интересно, где это они их берут? — усмехнулся капитан Мельников.
— Научились в котелках из пуль отливать, из консервных банок вырезать. Коли уж русский солдат умел суп из топора варить…
— То-то воюют с Богом и крестом так здорово, аж до Волги.
— Еще и с непобедимым знаменем красным, со звездой и…
— Неприятностей-то не боитесь? — все строжась, предостерег Мельников, не желая больше слушать этих двоих из ума выживших тыловиков. Заменить бы их надо, а некем.»
… то последней надеждой:
«— Господи! — едва слышно попросил. — Господи! Если Ты есть — помоги мне! Нам помоги! — поправился он, вспомнив про бедолагу раненого, упорно памятуя, что Бог — защитник всех страждущих… «А-а, про Бога вспомнил! — злорадно укорил он себя. — Все нынче о Нем вспомнили, все… Припекло! Сюда бы вот атеистов-засранцев, на курсы переквалификации…»
… то приговором атеизму:
«О Боге вспомнили, падлы! — морщился Шорохов, косясь в сторону молящихся [немцев]. — Ишь, какие смирненькие сделались. Ишь, какие добренькие. Оне, чего доброго, после войны так вот и замолят свои тяжкие грехи. А нам, безбожникам, че делать? Нам кто грехи наши отпустит?..»
Во-вторых, в романе не редка ненормативная лексика. Используется она умеренно и по существу, отражая собой реальный «язык общения» в тяжелых армейских условиях. Более того, местами русский мат весьма колоритен и лишь добавляет остроты народной мудрости и удачной шутке.
В-третьих, роман «Прокляты и убиты» очень физиологичен. И это касается не только справления нужды, антисанитарии, отравлений и тяжелых ранений. В нем много похоти и секса. В нем нигде не скрывается яркое желание молодого бойца «разгуляться с подругой» на сеновале. Приправленные грубоватым простонародным языком, ситуации заигрываний выглядят мягко говоря далекими от стандартов тонкой романтики. Тем не менее в романе есть и очень лиричные и светлые романтические моменты, как-то любовь Щуся и Валерии Мефодьевны из Осипово и первая любовь Лешки Шестакова. Но даже в грубых сценах Астафьев умеет подбирать неординарные выражения. Например, как в этой сцене изнасилования матери одного из героев:
«Начальник конвоя на все был согласен. Он припал к тетушке, она со стоном раскинулась, обхватила мужика руками. Притиснув мальчишку к борту, они стали сильно толкаться, колотить малого о мокрые брусья, тыкать его носом в занозистую клепку. Ему бы заорать, но было так жутко от яростно свершающейся тайности, что он не решился даже пикнуть.»
Сам же писатель о своем взгляде на женщин писал следующее:
«Папа мой был темпераментом награжден от отца своего и быстренько изладил маме двух девочек, но те не выдержали бурной жизни в мазовском доме и умерли маленькими, и я по сию пору не знаю, скорбеть ли по ним иль радоваться, что Бог их прибрал во младенческом возрасте. Однако я всю жизнь ощущал и ощущаю тоску по сестре и на всех женщин, которых любил и люблю, смотрю глазами брата»
В-четвертых, в книге много открытой критики советской власти и военного руководства.
Это и возмущение наглой ложью первых месяцев войны:
«Голос политотдельца, чем дальше он говорил, делался увереннее, напористей, вся его беседа была так убедительна, что удивляться только оставалось — как это немцы умудрились достичь Волги, когда по всем статьям все должно быть наоборот и доблестная Красная Армия должна топтать вражеские поля, попирать и посрамлять фашистские твердыни. Недоразумение да и только! Обман зрения. Напасть. Бьем врага отчаянно! Трудимся героически! Живем патриотически! Думаем, как вождь и главнокомандующий велит! Силы несметные! Порядки строгие! Едины мы и непобедимы!.. И вот на тебе — враг на Волге, под Москвой, под Ленинградом, половину страны и армии как корова языком слизнула, кто кого домалывает — попробуй разберись без пол-литры.»
Это критика снабжения:
«Все налаживалось, строилось и чинилось на ходу. К исходу сорок второго года кое-что и кое-где и было налажено, залатано, подшито и подбрито, перенесено на новое место и даже построено, однако всевечное российское разгильдяйство, надежда на авось, воровство, попустительство, помноженное на армейскую жестокость и хамство, делали свое дело — молодяжки восемнадцати годов от роду не выдерживали натиска тяжкого времени и требований армейской жизни.»
Это критика судебной системы:
«Начавши борьбу за создание нового человека, советское общество несколько сбилось с ориентира и с тропы, где назначено ходить существу с человеческим обликом, сокращая путь, свернуло туда, где паслась скотина. За короткое время в селекции были достигнуты невиданные результаты, узнаваемо обозначился облик советского учителя, советского врача, советского партийного работника, но наибольшего успеха передовое общество добилось в выведении породы, пасущейся на ниве советского правосудия. Здесь чем более человек был скотиноподобен, чем более безмозгл, угрюм, беспощаден характером, тем он больше годился для справедливого карательного дела.»
И несколько строк о наведении порядка в армии:
«Повалявшись в госпиталях, поошивавшись на всевозможных пересылках, распределителях, послужив почти полгода в двадцать первом полку, Яшкин отчетливо понимал, что порядок в этой армии и дальше будет наводиться теми же испытанными способами, как и летом сорок первого года на фронте, иначе просто в этой армии не умеют, неспособны.»
А также замечание о том, что техника в советской армии была ценнее человека:
«В героической советской стране передовые идеи и машины всегда ценились дороже человеческой жизни. Ежели советский человек, погибая, выручал технику из полымя, из ямы, из воды, предотвращал крушение на железной дороге — о нем слагались стихи, распевались песни, снимались фильмы. А ежели, спасая технику, человек погибал — его карточку печатали в газетах, заставляли детей, но лучше отца и мать высказываться в том духе, что их сын или дочь для того и росли, чтоб везде и всюду проявлять героизм, мужеством своим и жизнью укреплять могущество советской индустрии.»
И о патриотизме, как спекуляции:
«Изо всех спекуляций самая доступная и оттого самая распространенная — спекуляция патриотизмом, бойчее всего распродается любовь к родине — во все времена товар этот нарасхват. И никому в голову не приходит, что уже только одна замашка — походя трепать имя родины, употребление не к делу: „Я и Родина!“ — пагубна, от нее оказалось недалеко: „Я и мир“»
В-пятых, в книге довольно много сравнений нацизма и большевизма, немца и русского, немецкой техники и отечественной.
Вот про две идеологии:
«Нацизму противостоит большевизм — фрукт с начинкой новой морали, свежей гуманности, отвергающих нацистский и всякий прочий гуманизм. Странно только, что мораль и гуманизм утверждаются разные, методы же их утверждения одинаковы — во имя лучшей половины нации, худшую по усмотрению немецких и советских специалистов — на удобрение, в отвал. Через кровь, через насилие навязывание бредовых взглядов о мировом господстве и во имя этого беспощадная борьба с инакомыслием, хотя в принципе и инакомыслия-то нет.»
А вот о прозорливости ефрейтора и глупости генералиссимуса, ну и о связи, конечно тоже:
«Неся огромные потери, фронт с трудом сообщался посредством наземной связи — сереньким, жидким проводочком, заключенным в рыхлую резинку и в еще более рыхлую матерчатую изоляцию. Пролежавши четыре-пять часов на сырой земле, провод намокал, слабел в телефонах звук, придавленной пичужкой звучала по ним индукция. Товарищи командиры, гневаясь, били трубкой по башкам и без того загнанных, беспощадно выбиваемых связистов, тогда как надо было бить трубкой или чем потяжелее по башке любимого вождя и учителя — это он, невежда и вертопрах, поторопился согнуть в бараний рог отечественную науку и безголово пересадил, уморил в лагерях родную химию, считая, что ученые этой науки и без того нахимичили лишка, отчего происходит сплошной вред передовому советскому хозяйству и подрывается мощь любимой армии. Его коллега по другую сторону фронта, не менее мудрый и любимый народом, характером посдержанней, хотя и ефрейтор по уму и званию, прежде чем сажать и посылать в газовые камеры своих мудрых ученых, дал им возможность всласть потрудиться на оборонную промышленность.»
И доля остроумного юмора:
«Вот истинный немец, работать умеет и знает лишь то, что положено знать. Наши связисты, не умея работать, знают все про все.»
«Прокляты и убиты» - достойный труд, замечательная трезвая и реалистичная военная проза, дань уважения всем солдатам, молодым паренькам, брошенным на произвол лихой судьбы, тем из них, кто погиб на фронтах, и тем, кто погиб от рук своих же сограждан, так и не выстрелив ни в одного врага. Но главное то, что этот роман наполнен не только отчаянием и болью, в нем незримой красной нитью теплится надежда, что не смотря ни на что, выживет тот самый простой человек, который вернется домой, отстроит дом, заведет семью и будет думать о созидании, не позволяя войне стать обыденностью или, хуже того, будущим.
«Главное губительное воздействие войны в том, что вплотную, воочию подступившая массовая смерть становится обыденным явлением и порождает покорное согласие с нею.»
Я читал эту книгу как раз на больших майских праздниках, и конечно в том числе и 9 мая, почти через 75 лет после войны. И тем отвратительнее фоном звучала милитаристская бравада с больших трибун, чем пронзительнее кололи строки романа. Вы можете быть не согласны с видением той войны глазами Виктора Астафьева, но в любом случае, вы должны иметь трезвый взгляд и «сторожить в себе человека», а Победа наступит тогда, когда мы будем помнить не только победы, но и поражения.
«Когда я изредка перебираю старые альбомы с фотографиями, то вижу, что кругом меня обступили покойники, и это после семидесяти лет, а каково-то тем людям, которые перевалили за девяносто и не утратили памяти?
Поэтому не хотел бы я заживаться долго, неся на себе все более тяжелеющий воз утрат. Пока еще сохраняется моя трудоспособность, пусть и не такая уже неистовая, как прежде, пока еще ясна память и хоть плохо, да ходят ноги. Но недуги обступают, надвигаются со всех сторон, и хотел бы я, как и многие люди с чистыми помыслами и не до конца утраченным оптимизмом, покинуть всех вас, дорогие мои, не намучив себя и вас, с пишущей ручкой в руках и пусть на слабых, но на своих ногах.» (Виктор Астафьев «Автобиография»)
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Стандартная бюджетная массовая серия от АСТ в твердом переплете. Ничего выдающегося, но читать можно.
Формат стандартный (135x205мм), твердый переплет, без суперобложки, 800 страниц.
Достоинства издания: твердый переплет, хорошее качество печати, послесловие и комментарии автора, информация об авторе.
Недостатки издания: серая бумага, быстро стирающиеся «украшения» на обложке.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да, безусловно. Настоящая крепкая, реалистичная военная проза. Впервые я вижу настолько тонко выписанную картину взаимоотношений солдат в учебке и их взросление и превращение в коллектив. С этим романом Виктор Астафьев стал для меня на полке любимой военной прозы рядом с Василем Быковым, с которым, к слову, он дружил и вел переписку.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Тем, кому интересна реалистичная, честная проза о ВОВ из первых уст. Тем, кому нравится проза Василя Быкова. Книгу можно «принимать» в роли прививки от «победобесия» 1 раз в год в районе 9 мая.
ТЕГИ: Военная проза, реализм, ВОВ, битва за Днепр, учебка, советская армия, коммунистическая идеология, «правда о войне», критика СССР.
ВИДЕО В ТЕМУ: Виктор Астафьев рассказывает о своей войне. Много трезвых мыслей и пронзительных откровений. «Мы никуда не годны…»
Также рекомендую посмотреть совместные воспоминания о войне и не только Виктора Петровича и другого известного фронтовика с непростой судьбой, актера Георгия Жженова.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=
https://www.livelib.ru/review/1138688-proklyaty-i-ubity-viktor-astafev