Варлам Шаламов «Колымские тетради» (сборник стихов) - рецензия П. Можейко
«Ты приводишь июли вместо вечных моих декабрей…» (Варлам Шаламов «Поэзии»)
НАЗВАНИЕ: Колымские тетради (сборник)
АВТОР: Варлам Шаламов
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: ---
ISBN: 978-5-699-46739-6
ГОД ИЗДАНИЯ: 2011
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Эксмо»
СЕРИЯ: «Всемирная библиотека поэзии»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Июнь 2021
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ:
Широко известна фраза немецкого философа Теодора Адорно из его эссе «Критика культуры и общество» о невозможности писать стихи после Освенцима. Однако история убедительно доказала, что это неверное утверждение, заставив в последствии самого Адорно признать ошибочность своих выводов. Первая половина ХХ века «подарила» человечеству не только две крупнейшие в истории войны, но и несколько примеров поставленного на поток дьявольски изобретательного и потому еще более пугающего целенаправленного уничтожения людей. Жернова нацистских концентрационных лагерей и советского ГУЛАГа, казалось бы, перечеркнули все предыдущие достижения просвещённой Европы и революционного запала коммунистов. Но несмотря ни на что, поэзия доказала свою жизнеспособность, свою необходимость, свою всеохватность и гибкость. Именно она, единственный путь лаконично, ёмко и однозначно выразить ужас свершившегося и способна стать голосом самовыражения, криком выжившего, его завещанием и наставлением потомкам.
Мне запечалиться о том бы,
Чего не сделали стихи —
Так не похожие на бомбы
Комочки горя и тоски.
Как говорить о страшном? Тут или напрямую, в лоб фиксировать в деталях, тыкать физиономией читателя в грязь, ну или уже вовсе отходить от действительности и говорить каким-то другим языком, метафорами выводить квинтэссенцию сложной комбинации чувств: отчаяния, обиды, злости и страха. А ведь так и работает поэзия!
Только самое больное
Я в руках сейчас держу.
Все земное, все дневное
Крепко буквами вяжу.
Варлам Тихонович Шаламов (1907-1982), русский писатель и поэт, был несколько раз осужден во время сталинских репрессий и в общей сложности провел на Колыме на приисках, в лагерях и больницах «архипелага ГУЛАГ» более полтора десятка лет. Его трагическая судьба достойна отдельного романа, и в некоторой степени им и стала, так как широко известные «Колымские рассказы» основаны на реальном опыте, и являются как личной историей, так и свидетельскими показаниями очевидца преступления, преступления государства. «Колымские рассказы» трудно находили дорогу к читателю и большей частью писались «в стол», дожидаясь перестройки, гласности и распада СССР. Именно тогда имя Варлама Шаламова стало широко известно, а ярко раскрывающие темную сторону Советского Союза рассказы, как сейчас принято говорить, «попали в тренд».
Где людям среди лиственниц
Не поиск нужен истины,
А поиски еды,
Где мимо голых лиственниц
Молиться Богу истово
Безбожники идут.
Больные, бестолковые
С лопатами совковыми
Шеренгами встают…
Рядясь в плащи немаркие,
С немецкими овчарками
Гуляют пастухи.
Кружится заметь вьюжная,
И кажутся ненужными
Стихи…
В творческом наследии Варлама Шаламова не только проза. Его перу принадлежат многочисленные стихотворения, объединенные в сборник «Колымские тетради», избранные произведения из которого и составили этот том. Стихотворения сборника написаны в период 1937-1956 гг., т.е. в том числе и тогда, когда поэт был узником на Колыме. Название сборника буквальное, и отражает то, куда записывались стихотворения (шесть обычных тетрадей, каждой из которых Шаламов дал свое название: «Синяя тетрадь», «Сумка почтальона», «Лично и доверительно», «Златые горы», «Кипрей», «Высокие широты». Впервые в полном объеме «Колымские тетради» были изданы лишь в 1994 году, уже после того, как поэт покинул этот мир.
Рассказы Варлама Шаламова – это мостик к опыту, который в полном своем объеме в наши дни мало кому знаком. Это опыт несправедливого обвинения и суда, несоразмерного наказания, долгого срока, голода, опасных болезней, прочих тягот унизительного лагерного быта политзэка, без надежды и послаблений, без тени добра и уважения друг к другу, это вдруг открытая истина того, что Человек вот прямо здесь, в этом бараке, закончился, закончилась его история, так и не подарив возможность создать что-то стоящее…. И поэзия для Шаламова на этом фоне играет особую роль. Она выступаат противовесом всему окружавшему его ужасу, и в ней он приходит к важной идее, что если человек и расчеловечился, то природа остается неизменна: неизменны холодные сибирские реки, синее небо, режущая глаза белизна снега и молчаливое сочувствие вековых деревьев, а значит, в них сила и правда, они последняя вера потерявшего надежду зека.
Я жаловался дереву,
Бревенчатой стене,
И дерева доверие
Знакомо было мне.
В своих стихотворениях Шаламов прямо или косвенно противопоставляет могущество природы и низменность человека. Лагерная жизнь эффективно разгоняет два эти понятия по разным полюсам, ведь где, как не там проявлялось самое жестокое и скверное в человеке, и где, как не в Сибири было очевидно величие девственной природы и ее безразличие к несовершенству человечества.
Могучее здоровье есть
В обличье каменной породы,
И жизнь, быть может, лишь болезнь,
Недомогание природы.
В общем-то, для заключенного на работах, красота окружающей природы – это единственный доступный вид красоты, того, что возвышается над пустотой скудного быта. Поэтому, можно проследить в чем-то даже религиозное отношение Шаламова к ней.
Она никогда не случайна —
Речная полночная речь.
Тебе доверяется тайна,
Которую надо сберечь.
Тема поэзии Шаламова во многом сформирована условиями, в которых написаны стихотворения. Это не те произведения, которые «намечтал» себе благополучный поэт. Это бесконечная констатация своих страданий, своего отчаяния, жестокой повседневности и нереализованных желаний.
Когда я остаюсь один,
Я вышибаю клином клин,
Рисую, словно не нарочно,
Черты пугающих картин,
Недавно сделавшихся прошлым.
Стихотворения Шаламова написаны очень экономно. Они почти всегда невелики. Два-три четверостишия из коротких строк. Нет никаких экспериментов с формой. Стихотворения эти даже кажутся как будто искусственно упрощенными и устаревшими. Такой формат – это ограничение, вызванное необходимостью долго хранить стихотворения в памяти, пока не появиться возможность перенести их на бумагу. Это подтверждают эти строки:
Стихи? Какие же стихи
Годятся для такого дела,
И где хранить черновики,
За пазухой, на голом теле?
Поэзия – это крепкий якорь для ускользающего рассудка. Сложение стихотворений требует ясной идеи и организованной мысли. И кто знает, не поэзия ли уберегла Шаламова от сумасшествия, признаки которого все же дали о себе знать в последние годы его жизни?
Меня простит за аналогии
Любой, кто знает жизнь мою,
Почерпнутые в зоологии
И у рассудка на краю.
Возвращаясь к высказыванию Адорно, следует отметить, что Шаламов сам осознавал, насколько инородно выглядит поэзия в лагере. И в то же время продолжал писать. Значит видел, что есть в ней что-то важное, что с лихвой перекрывает эту чуждость. Стихотворения на Колыме он сравнивал с цветами на голой скале.
Цветы на голом горном склоне,
Где для цветов и места нет,
Как будто брошенный с балкона
И разлетевшийся букет.
Они лежат в пыли дорожной,
Едва живые чудеса…
Их собираю осторожно
И поднимаю — в небеса.
В стихотворениях часто можно встретить небо. Оно - образ свободы, такой ложно близкой и такой недоступной.
Квадратное небо и звезды без счета.
Давно бы на дно провалилось оно,
И лишь переплеты железных решеток
Его не пускают в окно.
Но не стоит думать, что небо вдохновляет. Обманчива эта радость, наоборот, как и всякая неизменно несбывающаяся мечта, оно наводит тоску.
Опускаются все ниже
С неба облака.
И к земле все ближе, ближе
Смертная тоска.
Нет, чем выше было небо,
Легче было мне:
Меньше думалось о хлебе
И о седине.
Будучи в заключении оторванным от своей семьи, лишенный нормальных человеческих отношений, Варлам Шаламов за редким исключением не пускал любовную лирику в свою поэзию. Да и та что есть, это лирика отчаянная, нездоровая, безысходная.
КАМЕЯ
На склоне гор, на склоне лет
Я выбил в камне твой портрет.
Кирка и обух топора
Надежней хрупкого пера.
В страну морозов и мужчин
И преждевременных морщин
Я вызвал женские черты
Со всем отчаяньем тщеты.
Скалу с твоею головой
Я вправил в перстень снеговой,
И, чтоб не мучила тоска,
Я спрятал перстень в облака.
Много стихотворений как раз о внутреннем надломе, о тоске, о по принуждению нелепо перечеркнутой жизни. В них смешались и грусть, и ненависть, и жалость, и запрос на справедливость и возмездие.
И в смертных датах, в грустных числах
Сквозь камень, будто сквозь стекло,
Он ищет хоть бы каплю смысла,
Каким оправдывалось зло.
***
Мы оба невиновны,
Хотя бы потому,
Что кодекс уголовный
Здесь явно ни к чему.
Здесь приговор условный
Не сердцу, но уму.
Есть в этих строках простительная неуравновешенность и обида.
С годами все безоговорочней
Суждений прежняя беспечность,
Что в собранной по капле горечи
И есть единственная вечность.
Главный жизненный багаж узника ГУЛАГа, кроме исхудавшего и промерзшего насквозь тела, это его воспоминания, воспоминания об ужасном. И не потому ли так бояться потерять бывшие зеки память об этом опыте, потому что без неё у них от этой жизни не останется ничего?
Ты пощажен в краю родном
И помнишь только об одном —
Не позабыть свой стыд, свой страх,
Гудящий глухотой в ушах.
Режимная лагерная жизнь не оставляет свободного времени, не оставляет личного пространства. Ты всегда окутан паутиной доносчиков, соглядатаев, конвойных и соседей по нарам. В стихотворении ниже показано удушье такой жизни и единственный способ вырваться из него – радикальный.
Я здесь живу, как муха, мучась,
Но кто бы мог разъединить
Вот эту тонкую, паучью,
Неразрываемую нить?
Я не вступаю в поединок
С тысячеруким пауком,
Я рву зубами паутину,
Стараясь вырваться тайком.
Вот так Шаламов выразил свою бесприютность, породнив себя с птицами:
Брожу, и нет границы
Моей ночной земли.
На ней ни я, ни птицы
Покоя не нашли.
Не каждый заключенный - новый Иисус, и многие с удовольствием отказались бы от «чаши сей», была бы только такая возможность.
Легче в угольном забое,
Легче кем-нибудь,
Только не самим собою
Прошагать свой путь.
А в этих строках отражено то, как лагерный опыт приводит к ранней старости, и ладно бы просто тела, но и души. Удачна и метафора о шагреневой коже. Каждое исполненное желание за колючей проволокой требует значительных усилий, а значит губительно и забирает больше сил, чем дает. Ведь известно, что «Большая пайка губит!»
Я быть хочу тебя моложе.
Пока еще могу дышать.
Моя шагреневая кожа —
Моя усталая душа.
Вот интересное стихотворение-загадка. Как вы думаете, какое СЛОВО содержало это письмо без адреса? «Прости»? «Спасибо»? «Почему»? «Когда»?
Так вот и хожу
На вершок от смерти.
Жизнь свою ношу
В синеньком конверте.
То письмо давно,
С осени, готово.
В нем всего одно
Маленькое слово.
Может, потому
И не умираю,
Что тому письму
Адреса не знаю.
И еще одно интересное стихотворение, редкий для поэзии Шаламова пример сатиры:
Два журнальных мудреца
Жарким спором озабочены:
У героя нет лица,
Как же дать ему пощечину?
Это не единственное стихотворение Шаламова о лицах. Вот еще один пример, где обыкновенность выписана, как самая надежная защита. Во истину портрет (лица) эпохи…
Случайное лицо,
Где всё — полунамеком…
Морщинное кольцо,
Не замкнутое током…
Понятны лесть и месть,
Холопство и надменность,
Но силы нет прочесть
Лица обыкновенность.
Рассмотрим некоторые стихотворения, описывающие репрессии и лагерный быт. Известно, что в лагеря ГУЛАГа попадало много несправедливо осужденных талантливых людей. Шаламов так метко, буквально одной фразой характеризует «народ-сиделец», который или действительно не понимает, как и почему попал сюда, или просто искусно делает вид, что это так.
Мы предтечи, мы только предтечи,
С недостатками слуха и речи,
Рифмачи, плясуны, музыканты,
Обморозившие таланты.
***
Здесь выбирают мертвецов
Из знаменитых мудрецов.
Здесь жалость вовсе не с руки —
Жалеют только дураки.
Здесь добрым назовется тот,
В котлы смолу кто храбро льет.
Не забывай, что в Дантов ад
Вошел не только Герострат
Нет — Авиценна и Платон
Дают здесь философский гон…
В следующих строках боль и противоречие истории России: только углубись в нее, и наткнёшься на трупы…
Говорят, мы мелко пашем,
Оступаясь и скользя.
На природной почве нашей
Глубже и пахать нельзя.
Мы ведь пашем на погосте,
Разрыхляем верхний слой.
Мы задеть боимся кости,
Чуть прикрытые землей.
В горькой иронии следующего стихотворения выражено разочарование в Боге:
Здесь все, как в Библии, простое —
Сырая глина, ил и грязь.
Здесь умереть, пожалуй, стоит,
Навек скульптурой становясь.
Пусть каждый выглядит Адамом,
Еще не заведенным в рай.
Пусть никаким Прекрасным Дамам
Не померещится наш край.
И прост ответ на те вопросы,
Что даже ставились с трудом,
Как стать холмом или торосом,
Человекоподобным льдом.
Весь мир в снегу в пурге осенней.
Взгляни: на жизни нет лица.
И не обещано спасенье
Нам, претерпевшим до конца.
И вот еще строки на эту тему:
На этой горной высоте
Еще остались камни те,
Где ветер высек имена,
Где ветер выбил письмена,
Которые прочел бы Бог,
Когда б читать умел и мог.
А таким образом незамысловатая геометрия стала метафорой прагматизма поставленного на конвейер насилия:
Я в воде не тону
И в огне не сгораю.
Три аршина в длину
И аршин в ширину —
Мера площади рая.
Но не всем суждена
Столь просторная площадь:
Для последнего сна
Нам могил глубина
Замерялась на ощупь.
Зона – это не только ограничение свободы передвижения. Тюрьма ставит границы и маяки также внутри заключенного, рисуя красные линии для совести, переступать которые всегда смертельно опасно, но иногда, просто необходимо.
Меня застрелят на границе,
Границе совести моей.
Кровавый след зальет страницы,
Что так тревожили друзей.
Как говорят бывшие узники ГУЛАГа, лагерь обнажает людей. Сначала у зека остается только его личность, но потом, и она может затеряться в земном аду, оставив телу лишь рефлексы. Но получается, что эти рефлексы – самая честная и адекватная реакция на происходящее. Об этом эти строки:
Я из семейства теплокровных,
Я не амфибия, не гад,
Мои рефлексы — безусловны,
Когда меня уводят в ад.
В круговерти лагерных будней, каждый день не приближает тебя к освобождению, но прибавляет шансов умереть.
Не солнце ли вишневое
На торосистый лед,
Как мука наша новая,
Назойливо встает.
В конце рецензии, словно итог, уместно разместить стихотворение «Гнездо» - поэтический портрет узника ГУЛАГа, написанный Варламом Шаламовым на личном опыте. В этом глубоком стихотворении потрясающе подобраны метафоры, а совокупность образов выражает большую трагедию и вселенское одиночество каждого отдельного заключенного.
Гнездо твое не свито
И не утеплено
И веточками быта
Не переплетено.
Твои хоромы тесны,
Холодны и жестки
В вершинах скал отвесных
У берега реки.
Средь каменных расселин,
Обвитых лентой льда,
Куда не может зелень
Взобраться никогда.
Твое гнездо, квартира,
Откуда видишь ты
Не меньше чем полмира
С надменной высоты.
Ты греешь камень мертвый
Своим живым теплом,
И когти твои стерты
Об острый камнелом.
От суетной столицы
За десять тысяч верст
Твое гнездо, орлица,
Почти у самых звезд.
И напоследок, стоит прочитать еще одно стихотворение «Желание». Только подумайте, ЧТО должен был пережить поэт, чтобы написать ТАКОЕ! Вот вам ответ на вопрос: «Как отражается лагерный опыт на человеке?»
ЖЕЛАНИЕ
Я хотел бы так немного!
Я хотел бы быть обрубком,
Человеческим обрубком…
Отмороженные руки,
Отмороженные ноги…
Жить бы стало очень смело
Укороченное тело.
Я б собрал слюну во рту,
Я бы плюнул в красоту,
В омерзительную рожу.
На ее подобье Божье
Не молился б человек,
Помнящий лицо калек…
Поэзия Варлама Шаламова – это поэзия сломленного, отчаявшегося, потерявшегося одинокого человека, которому единственное, что осталось после освобождения, так это выразить свою боль, свое разочарование в человечестве, выкрикнуть все это в литературу. Это законсервированная душевная боль, которую не смогут ТАК передать никакие документы, никакие факты и вещественные доказательства. Боль, которую мы, потомки, должны помнить. Сложно сказать, нужно ли было таким людям, как Варлам Шаламов, наше понимание, наша жалость, наше сочувствие, наши извинения… Видится, что нужен им был покой, но никак не забвение. И даже если человек однажды расчеловечился, надо сделать все возможное, чтобы процесс этот стал обратимым.
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Качественное издание карманного формата в суперобложке, с предисловием и комментариями.
Формат карманный (130x165 мм), твердый переплет, суперобложка, 480 страниц.
Достоинства издания: хорошее качество печати; белая бумага; твердый переплет с суперобложкой; наличие колонтитулов; информация об авторе; подробное оглавление; предисловие Дарьи Кротовой; комментарии к каждому стихотворению от И.П. Сиротинской, правопреемницы творчества В. Шаламова; стихотворения сгруппированы согласно их принадлежности к различным томам («тетрадям»).
Недостатки издания: не обнаружено.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Больше да, чем нет. В свое время рассказы Варлама Шаламова, наравне с другими авторами, писавшими про репрессии и ГУЛАГ, произвели на меня глубочайшее впечатление. Рассказы в несколько страниц заставляли задуматься больше, чем многие толстые романы. Поэзия Шаламова в некотором смысле о другом, но познакомиться с ней было и интересно, и полезно, ведь суть некоторых «колымских рассказов» здесь часто остроумно упакована в две строки.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Поэзия Шаламова может стать ярким и важным продолжением чтения лагерной прозы, более того, это хороший русский поэт, в поэзии которого отражена если не литература первой половины ХХ века, то сама эпоха. Всем интересующимся данным периодом истории СССР.
ТЕГИ: Поэзия, Россия, Сибирь, Колыма, ГУЛАГ, пейзажная лирика, философская лирика.
ВИДЕО В ТЕМУ: Даже покинуть этот мир спокойно и достойно Варламу Шаламову не довелось. О том, «как умирал Шаламов» этот небольшой репортаж 1992 года.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=
https://www.livelib.ru/review/2167066-kolymskie-tetradi-sbornik-varlam-shalamov