Іван Шамякін «Сатанінскі тур. Аповесці» - рецензия П. Можейко
«Пракляўшы рынак безгаловы,
Я ўспамінаю з болем наш –
Былы, мясцовы, местачковы,
Багаславёны фэст-кірмаш».
(Ніл Гілевіч «Кірмаш»)
НАЗВАНИЕ: Сатанінскі тур. Аповесці
АВТОР: Іван Шамякін
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: ---
ISBN: 985-02-122-3
ГОД ИЗДАНИЯ: 1995
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Мастацкая літаратура»
СЕРИЯ: ---
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Сентябрь 2022
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕДля многих граждан Советского Союза слово распад стало главным отнюдь не в 1986 году, а в первой половине 1990-х. Именно распад государства и трансформация привычного «советского» общества в эти годы - главная тема сборника повестей «Сатанінскі тур» (1995) народного писателя БССР Ивана Петровича Шамякина (1921-2004), одного из последних в библиографии автора.
Иван Петрович Шамякин – писатель в некоторой степени уникальный для Беларуси. И дело тут даже не столько в его творчестве, сколько в характере. Мягкий, не «рукастый», сентиментальный сын простого лесника из-под Добруша сумел оседлать волну нахлынувшего после первых произведений («Помста», «Глыбокая плынь») литературного успеха, и можно сказать, довольно быстро стал самым богатым для своего поколения (а может и не только своего) писателем страны. Как-то так сложилось, что в жизни Шамякина постоянно возникали обстоятельства и люди, которые продвигали его вперед, будь то учеба в Высшей партийной школе или дружба с А. Макаёнком. В нем не было ничего крамольного, даже трудно найти более-менее громкий конфликт с ним связанный. Такой вот «свой в доску», такая вот беззлобная и скромная конформность. Иван был идеальным претендентом на роль самого главного народного писателя союзной республики, так, как это понимало само государство, и оно незамедлительно этим воспользовалось.
Конечно, огромными по современным меркам 25-миллионными тиражами в СССР удивить было трудно. По разнарядке сверху печатались любые тиражи произведений, соответствующих идеологическим нормам и пользующиеся какой-никакой любовью у читателей. Соблюдая определенный баланс между преданностью коммунистическим идеям и способностью писать об актуальном на данный день, Шамякин смог завоевать свою огромную аудиторию. Его успехи были отмечены двумя с половиной десятками наград, среди которых Сталинская премия, Орден Ленина, Народный писатель БССР, Герой соцтруда и пр. Но то, что отличало его от многих других писателей, это выдающееся материальное обеспечение. Статья про «адреса Шамякина» способна занять несколько журнальных страниц, и все это, лучшие по стандартам квартиры своего времени. Чего только стоит последняя квартира Шамякиных по ул. Янки Купалы, 11 в Минске, квартира на 100 кв.м., полученная писателем в 48-летнем возрасте, которую до него занимал председатель Верховного Совета БССР Сергей Притыцкий… Квартир такого уровня, со всеми удобствами и лифтом в столице на тот момент было крайне мало. А до этого была квартира в «писательском доме» на Маркса, 36. Да еще дачи… На гонорар за Сталинскую премию писатель в свои 30 лет купил «Победу», свой первый автомобиль, но водительских прав не имел и первых три года пользовался услугами личного водителя! А через несколько лет купил уже «Волгу» из первой партии этой модели в Беларуси, опередив даже автопарк Совмина (стоила она 17400 руб. при средней зарплате в 750 руб.). Шамякин пишет в своих воспоминаниях: «Приехали в августе 1948 года в Минск и окунулись в изобилие. Сколько было самых разных колбас! Краковская, полтавская, московская…. Икра, рыба, крабы – ешь не хочу. За 1200 рублей стипендии, которые я получал в партшколе, можно было не бедно жить нам вчетвером». Ну и еще один штрих: после распада СССР на сберегательной книге писателя «сгорело» 90 000 рублей, при средней зарплате в то время в 200 рублей.
Я неспроста, основываясь на статье Андрея Скурко из «Нашай гiсторыi» (№3-2018), описал все это благополучие, в которое был погружен писатель с молодости. Это необходимо знать, чтобы понимать, из какой жизни в какую перешел Иван Шамякин в начале 1990-х, когда были написаны повести сборника «Сатанінскі тур», в которых и описано это время. В отличие от богатства, которое давал авторам успех их произведений на свободном рынке западных стран, богатство в Советском Союзе «позволяло иметь» и «давало» само государство. И вообще, с большим достатком в СССР была своеобразная ситуация. Иметь много квартир или дач, считалось неприличным и в некоторой степени даже опасным, потому стремились получить одну, но лучшую. Все это у Шамякина было. Автомобиль был роскошью, да и выбирать приходилось из скудного модельного ряда Горьковского автозавода, но те самые «Победы» и «Волги» в семье Шамякиных присутствовали. Армянские коньяки, икра и 5 видов колбас на столе – были, но это едва ли не весь спектр местных деликатесов, доступных советскому гражданину в середине ХХ века. Ну а дальше то что? Кроме лучшего, чем у остальных, удовлетворения базовых материальных потребностей (еда, одежда, жилье, транспорт) вкладывать деньги было просто некуда. Об этом красноречиво говорит та огромная сумма, которая «сгорела» на сберкнижке (и не только у Шамякина). Но совсем другая история началась, когда в 1990-х появилась возможность заставить деньги работать, но большинство из тех, кто имел сбережения, потеряли их в коллапсе экономики разваливающегося Союза. Более того, теперь книжный рынок регламентировался спросом, а не разнарядкой, а книга была вынуждена конкурировать за кошелек покупателя с холодильником. Также не стоит забывать, что с падением цензуры, на книжные прилавки попали многочисленные раннее запретные произведения, и если уж читатель и покупал книгу, то отдавал предпочтение им, а не очередной книге о селе и Второй мировой войне. Так самый яркий представитель массовой советской белорусской литературы столкнулся с открытым рынком и истинными массовыми предпочтениями читателей. Это все отразилось в образе одного из сквозных главных героев этого сборника.
С одной стороны, Иван Шамякин был верным коммунистом, с другой, искренне переживал за Беларусь, ее язык и культуру. И даже несмотря на то, что ему было тяжело идти против власти, открыто критиковал Машерова за русификацию, а правительство уже независимой Беларуси за референдум 1995 года (когда государственными стали и русский, и белорусский языки). Андрей Скурко в своем артикуле выделяет таких, как Иван Шамякин, в особый класс, так называемых «национал-коммунистов», и подчеркивает, что возможно именно благодаря таким писателям и творцам, достаточно конформным, чтобы быть массовыми, и достаточно патриотичным, чтобы продвигать национальную культуру, выжил белорусский язык во второй половине ХХ столетия.
А теперь давайте перейдем непосредственно к произведениям сборника, чтобы увидеть, что трагедия начала 1990-х заключалась не только в событиях, которые происходили в то время, но и в мышлении и тех выводах из своего жизненного опыта, к которым пришли тогда же самые читаемые писатели страны.
Всего в сборник вошло пять повестей, три из которых объединены общими персонажами.
В повести «Paradies auf Еrden» (1992) пожилой писатель Иван Андреевич (альтер-эго самого Шамякина) выходит вместе с внучкой Марысей прогуляться на местный рыночек (предположительно рынок, который располагался в сквере возле современной ратуши в Минске), чтобы продать часть своих книг с личной подписью. Книги он везет в старой детской коляске. В прошлом заслуженный и популярный писатель, который в том числе был за рубежом с делегацией ООН, нынче, в начале 1990-х, живет бедно и в буквальном смысле голодает. Продажа личной библиотеки – вынужденная мера. И вот, к нему подходят первые покупатели, две иностранки. Как оказалось, это были датчанки. Он продает им несколько книг с автографом, понятное дело за валюту. Рядом с Иваном Андреевичем своими картинами торгуют и его друзья-художники. Михаил Рачицкий продает датчанкам несколько картин за баснословные несколько сотен долларов, причем по доброте своей, одну сотню отдает Марысе. Обрадованный и благодарный Иван Андреевич идет с внучкой в новый современный универмаг, где покупает немного еды, а оставшуюся часть заработанного прячет под второе дно в коляске. По пути домой, в подъезде на них по наводке нападают грабители. Они узнают писателя, но все равно отбирают деньги, но только те, что он не спрятал. Довольный своей прозорливостью, Иван Андреевич возвращается домой. А что касается «Paradies auf Еrden» (рай на Земле) – то это название вновь открывшегося ненавистного писателю ресторана, мимо которого Иван Андреевич ходит каждый день и в котором видит признак наступивших перемен к худшему.
Повесть «Вернісаж» (1992) – это продолжение повести «Paradies auf Еrden». Разбогатевший художник Михаил Рачицкий внезапно решил устроить выставку для друзей и знакомых в своей мастерской. Среди гостей видные художники и писатели, и даже сам министр культуры. Иван Андреевич искренне удивлен, с чего вдруг его довольно скромный друг решил устроить такое мероприятие, «шиканув» недурственным банкетом на нем. На месте становится понятно, что те две картины, которые купили у него датчанки, были пробной закупкой для иностранного коллекционера, и теперь он заинтересовался покупкой всех картин художника за огромную по советским меркам сумму денег. После долгих сомнений, «продаваться ли проклятым капиталистам», Рачицкий все же соглашается. Вернисаж – это прощальный показ картин перед их отъездом на Запад. В зависимости от своих взглядов, кто-то завидует художнику, а кто-то корит его. Но после банкета становится понятно, как относится к этой продаже сам Рачицкий. Придя утром в мастерскую, его супруга видит художника повешенным.
Повесть «Сатанінскі тур» (1993) дала название всему сборнику и, пожалуй, является самой остросюжетной. В центре повествования популярная в 1990-е (да и в 2000-е) поездка на польские рынки для продажи одних товаров, и покупки других. Молодой ученый-филолог Влад, чтобы заработать в эти непростые времена, впервые отправляется «на закупы» в Польшу. К соседям он везет продукты питания и спиртное. Для него это очень некомфортная поездка, ведь он скромный человек, абсолютно не умеющий торговать. К тому же, у Влада слабое сердце. Автобус, который отправляется через знакомых пограничников по линии помощи детям Чернобыля, наполняется самыми разными людьми. Тут и скромная 17-летняя студентка, которая едет в музеи Варшавы, и прожжённый торговец приборами военного назначения и оружием, и простые видавшие виды работницы текстильного комбината, приворовывающие и приторговывающие его продукцией, и какие-то непонятные молчаливые накачанные парни, и простой беглец «за кордон». Но вот незадача, еще до подъезда к границе, у Влада останавливается сердце, и он умирает. Но у организатора поездки уже все схвачено, есть свой пограничник, свои договоренности на рынке… Он убеждает остальных, что останавливаться нельзя, и компания алчных «туристов» решает ехать дальше, несмотря на труп в дальней части салона. Впереди компанию ждет и побег одного из пассажиров, и драки, и грабеж, и аресты. Через образы пассажиров злосчастного автобуса, Шамякин дает галерею портретов представителей разложившегося общества, для которых деньги важнее морали.
В повести «Падзенне» (1993) мы снова встречаем писателя Ивана Андреевича, но повествование ведется уже про другую семью. Роман Юшковский хочет быть таким же, как его дед Степан, бывший узник ГУЛАГа, который никогда никого не предавал и не отходил от своих принципов. Роман занимает ответственную должность в государственном комитете. Однажды, к нему приходит старый знакомый Игорь Кин-Киёнок, который за последние годы стал «деловым человеком», имеющим важные связи за рубежом. Он предлагает за определенную сумму провернуть одно дельце для его фирмы, нужно только одно согласование от комитета Романа. Молодой Юшкевич долго размышляет над предложением и сомневается, но видя, насколько коррумпированными стали все его начальники, все-таки соглашается на преступную сделку. Постепенно, все больше проникая в круги коммерсантов, он знакомится с кузиной Кин-Киёнка Вероникой, и та совращает его. Она вынуждает Романа тратить часть денег, полученных от взяток, на себя. Продолжая изменять жене, Роман однажды узнает, что у Вероники он не единственный «спонсор»-любовник. Он бросает ее, и вдруг понимает, что мог заразиться самой страшной болезнью 1990-х – СПИДом. К его ужасу, анализ показал положительный результат. Роман не знает, как признаться детям, жене и деду в своей измене, в коррупции, и в том, что возможно смертельный недуг он передал и жене. Роман признается только в измене и убегает из дома. Но по правилам системы здравоохранения, осмотру подлежат все члены семьи заразившегося СПИДом, и так Галина узнает всю правду. Не выдержав свалившегося несчастья, она совершает самоубийство, выпрыгнув из окна своей квартиры. Видя это, от разрыва сердца умирает и дед Степан. Уже на кладбище Роман увидит, что в день похорон его близких, на соседнем участке хоронят и саму Веронику.
Завершает сборник повесть «Адна на падмостках» (1993). В ней постаревшая прима главного драматического театра страны Александра Павловна едва сводит концы с концами, борясь с нехваткой денег и доставучей подагрой. Чтобы хоть как-то заработать, она предлагает директору театра пойти на эксперимент: поставить моноспектакль, в котором она расскажет о своей жизни, от первых дней, до собственно самой этой постановки. Директор соглашается, но на всю подготовку отводит лишь две недели. Готовя сценарий и вспоминая свое прошлое, Александра Павловна вспоминает, какой яркой, наполненной событиями, была ее жизнь. На премьере ее удивляет то, что публике нравятся далеко не те эпизоды, которая сама актриса считала наиболее сильными. Тем не менее, спектакль приняли. Придя домой, она узнает, что умер ее первый муж. Сама же Александра Павловна чуть не погибает от взрыва газа, который она забыла выключить, так и не подпалив.
В формате краткого изложения, повести Шамякина из этого сборника, выглядят простыми зарисовками о действительности, хоть порой и остросюжетными. Это просто эпизоды современности, без какого-либо глубокого анализа, сложной структуры или остроумных метафор. Отражены ключевые тенденции и настроения начала 1990-х в Беларуси: отход от идей коммунизма и единой большой страны, обретение независимости, наступление открытого рынка и капитализма, общее обеднение, появление первых честных и не очень бизнесменов, иномарки на городских улицах, загадочный и пугающий СПИД, легальные и не очень поездки на рынки ближнего зарубежья, кризис творческих специальностей, погоня за всем «западным» и т.д. и т.д. Кажется, что за этим вообще нет никакой авторской мысли, только более-менее внимательный взгляд. Но все становится понятнее, если обратить внимание на конкретные детали в тексте.
Известно, что для одних распад СССР был «величайшей геополитической катастрофой», а для других это было хоть и тяжелое, но наполненное надеждой и духом перемен время. И в общем-то от точки зрения писателя зависит и тот нарратив, которым наполнены произведения об этих годах. Верный коммунист Шамякин относится к первой категории, а отсюда вытекает и весь тот характерный для любительской, поверхностной, конспирологической политологии и социологии инструментарий, которым полнятся произведения этой книги. Вот та матрица смыслов, которой «награждает» своего читателя Иван Петрович: «Горби» развалил страну; молодежь продается и спивается; проклятые капиталисты не дают жить честным людям; если богат – значит вор и преступник; честный человек торговать не будет; любой «мерседес» на улице и вывеска на иностранном языке – это унижение народа; все иностранное хуже привычного советского; «в СССР такого не было и нормально жили…»; свобода – это беспредел и т.д. Отсюда и главный посыл автора, читаемый между строк: «Давайте вернемся в СССР, там было хорошо и понятно». Конечно, за отсутствием альтернативы, «советский рай» для своих граждан был именно «раем», особенно, учитывая какая жизнь была у самого Шамякина. Но обманываться рад не каждый. Собрав все самое негативное из 1990-х, намеренно сгустив краски, поставив поверх жирную печать «НИЧЕГО ХОРОШЕГО», и попутно подставляя сравнения со всем хорошим из своего советского прошлого (хорошего именно для таких, как он), Шамякин грубо манипулирует читателем, вызывая как минимум неприятие, и делая свои произведения как будто заведомо лживыми и искусственными. Чего уж тут говорить, когда в каждой пьесе нас ждет смерть одного или нескольких персонажей, причем смерть в конце повести. Но использовать эпизоды смерти так часто для предания остроты повествованию или для финала - это в общем-то дурной вкус, самый простой, предсказуемый и потому не очень убедительный прием. Через произведения сборника Шамякин передал не идею, а эмоцию, эмоцию обиды на непонятные перемены, на слом привычного уклада. Но обида – это первичная эмоция, а что же за ней? Где анализ, где писательское желание «докопаться до самой сути», мы вправе ожидать от вдумчивых и талантливых авторов?
Например, все немецкое бывшим партизанам Ивану Андреевичу и его друзьям кажется чуждым, плохим, недостойным советского человека. Это можно понять. Но отрицать достоинства некоторых немецких товаров глупо. Вы только посмотрите, какой мелочный прием в эпизоде про автопром использует Шамякин, намеренно написав немецкие марки со строчной буквы, а советские с прописной:
«Да жудасці пусты праспект, які многа разоў пераймяноўвалі i які цяпер носіць імя вялікага асветніка. А некалі — нядаўна, зусім нядаўна! — быў мнагалюдны i шумны. Адзіночныя пешаходы. Больш людзей каля банка. I машыны там стаяць. Асобныя прашмыгваюць міма — пераважна замежныя маркі: «мерседэсы», «вольва», «форды», «таёты». «Жыгулі», «Масквічы» ржавеюць у дварах, у кожным двары — могілкі машын».
Вот еще цитата о синдроме «осколка империи»:
«Запраўляюць толькі за валюту. Прэзідэнту Расіі здалося, што прэзідэнт Беларусі непачціва аб ім адазваўся, i вось — перакрыты краны нафты i газаправодаў. Амбіцыі вышэй за лёс народаў. Дэмакратыя! У незалежнасць гуляйце, але навучыцеся i кланяцца! Хто ніжэй паклоніцца, таму дам газ. Вольнаму — воля».
Каково, а? «Кланяцца…»
А вот про немецкий ресторан:
«Наўскось праз праспект на белым шыкоўна адрамантаваным будынку гатэля, які нядаўна быў «Мінскам», загарэлася яркая рэклама рэстарана, але не беларуская яго назва — нямецкая: «Paradies auf Erden». Бязлітасна здзеклівая, да такога i акупанты не дадумаліся ў свой час. Інтэлігенты выступалі ў газеце супраць такой назвы, але не ўзнялі i бурбалак. Гатэль куплены нямецкай фірмай, немцы гаспадары i маюць права называць як хочуць, мэрыя не знайшла нічога крамольнага ў такой назве. Вельмі прыстойна назва для мінчан — «Зямны рай». Хіба не пра гэта яны марылі тры чвэрці стагоддзя? Не пра баварскае піва? I рэйнскае віно?»
Особенно интересно, как писатель в «Paradies auf Erden» рассказывает своей внучке про советское изобилие (опять же, вспомним биографию автора):
«— Марыся! Не проста абедаў. Я даваў тут банкет на сто пяцьдзесят персон.
— I ў цябе хапіла грошай?
— Дзіця мае! Быў час, калі найлепшая далікатэсная кілбаса каштавала пяць рублёў.
— I што вы елі? Кілбасу?
— Кілбасу? Марыська! I кілбасу! Але якую! Можа, дзесяці гатункаў. Вяндліна, шынка, пастрама... Але мясное бадай i не елі. Хто еў кілбасу, калі на стале стаялі чорная i чырвоная ікра, сёмга, заліўная сяўруга, ральмопс... Ты не ведаеш, што гэта такое. Селядзец. Але як згатаваны! А салаты! Я любіў салаты. Салата з чырвоных перцаў i зялёнага гарошку! Салата з буракоў з часнаком i хрэнам!.. А паштэт пячоначны! Гм-мы-ы! — Іван Андрэевіч праглынуў слінкі».
Ну что, поверите, что так питался среднестатистический житель БССР? Обратите внимание на то, что несмотря на упоминаемые колбасы, черную икру и семгу, самым вкусным писатель все равно считает банальную селедку и овощной салат…
А вот про голод, «Горби» и (куда же без) Достоевского:
«Чаму сёння гоніць на слёзы? У апошнія месяцы вочы яго высахлі, ва ўсялякім разе, над рукапісам не плакаў. «Над вымыслом слезами обольюсь». Ах, дарагі Аляксандр Сяргеевіч! Усё ты перажыў, аднаго хіба не зведаў — голаду. А я трэці раз галадаю — у трыццаць трэцім, сорак шостым... Не, цяпер яшчэ не галадаю. Скарынку хлеба маю. Прадаў машыну, дываны, вазы, палавіну бібліятэкі. Во калі прадам свае кнігі... Усё прадам, абы не галадала яна, яго Марыська... абы памерці з верай, што яна будзе жыць... перажыве вялікую «перабудову» i ўступіць у рай, імя якому... Бездары! Хаця б імя новае прыдумалі! Ад гэтага стар'я Гітлер адхрышчваўся, называў свой лад нацыянал-сацыялізмам. I ставіў мэту знішчыць сацыялізм. Не здолеў. А вось жа здолелі... без адзінага стрэлу. Даволі было з'явіцца Горбі. Во геній! Вось табе i барацьба класаў! Даволі, выходзіць, аднаго горбі? Але каб нешта мог зрабіць адзін мечаны карлік, павінен мертва стаяць Гулiвер, каля ног якога кішаць горбі — бесы, нячыстыя... Геніяльным празорліўцам быў Фёдар Міхайлавіч».
Вы только представьте, считать, что один человек способен развалить самое крупное государство в мире! Ну как можно в такое верить? Как можно было, живя в Минске не видеть тех настроений, того разочарования в СССР, которое назрело в обществе к началу 1990-х?
И обратите внимание на список распроданного: машина, ковры, библиотека… Таким, как Шамякин хотя бы было, что распродавать в 1990-е. Именно отсутствие такой «подушки безопасности» вынудило большинство простых граждан как-то «шевелиться», искать себя в новом мире, заниматься предпринимательством, открывать свои дела.
«— Ты думаеш, я галадаю? Не бойся. Ем, што немец. Вера прадала колькі карцін. Сплаўляе ўсё сваё золата — пярсцёнкі, гадзіннікі... усю раскошу сацыялізму. Я да смерці дацягну, Іване. Табе памагчы? Не ад добрага жыцця ты выехаў з такой каляскай.
— Дзякую, Міша. Пакуль што жывём за тую ж раскошу».
Красной линией в повестях проходит засевший в советских головах концепт, что государство «ДАЁТ» своим гражданам жилье, работу, зарплаты и прочие блага... а мол сами люди - это просто бездумный ресурс. В этой концепции любая инициатива, любое предпринимательство рассматривается как попытка отказаться от того, что якобы «ДАЮТ» (или не дают), и просто научиться «БРАТЬ» (зарабатывать) все самому. Шамякин с грустью вспоминает о конформизме ради подачки от государства, и с презрением смотрит на инициативу, ради самостоятельного заработка. Вот посмотрите на этот эпизод про мастерские, где «студия за копейки» дороже свободы:
«— Стой. Дыхай на поўныя грудзі. На вышыню паднялі мастакоў. Заслуга Пятра!.. Хто-небудзь успамінае, што майстэрні збудаваны па рашэнні ЦК, па ініцыятыве Пятра?
— А цяпер будуй без рашэнняў. Воля! Кажуць, яна даражэй за матэрыяльныя даброты.
— Ты, братка, здзекуешся са старога. Ты ж ведаеш, колькі я плаціў за сваю майстэрню? За гэты палігон. Капейкі. А за год, які канчаецца, мне налічылі столькі, што каб я прадаў усе свае скульптуры i ў прыдачу сябе...— хоць каму трэба замшэлы пень? — то i тады я не разлічуся з дарагой мэрыяй. Майстэрню купіць нейкі Вербнік. Ты растлумач мне: чаму майстэрні, падораныя урадам Саюзу мастакоў, раптам сталі ўласнасцю мэрыі?»
Или вот еще один пример порочности советского мышления. С одной стороны человек отрицает все западное и «не продается», с другой стороны, рядом с ним стоит голодающая внучка. Очевидно, что ради благополучия девочки можно поступиться принципами и в общем-то вполне себе честно продать результаты своего труда (свои книги). Но Шамякин, через восторг Ивана Андреевича перед соткой долларов датчанок, как бы критикует его поступок, насмехается над ним, мол «видите, слаб человек», «преклонился перед Западом».
«Ды i хто з ix мог ведаць цану яго кнігам, карцінам сваім не ведалі.
— Пані Арэнтсен! Добрая фройлін Аўста! Я не камерсант. Лёс вымусіў старога пісьменніка стаяць у «зямным раі» з працягнутай рукой...
— Сто долараў?
Івану Андрэевічу заняло дыханне. Гэта ж цэлае багацце! Па курсе талера — мільён. На такое шчасце ён не спадзяваўся. I столькі долараў ён трымаў толькі некалі ў Нью-Йорку, будучы дэлегатам на сесіі ААН».
По Шамякину бизнесмен = проститутка, о чем и говорит этот диалог из «Падзення»:
— Што яму твая павага ці непавага. Ды i няма яго, адзінага народа. Бяда, што i класы не вызначыліся выразна. Рабочы клас — аморфная маса. Сялянства? Няма яго як класа. Даўно няма, ёсць сельгасрабочыя. Спрабуюць у ранг класа ўзвесці інтэлігенцыю. Божа мой! Заўсёды яна служыла «сильным мира сего». Вось глядзіце, як тэлежурналісты стараюцца, да хрыпаты, даплату ім за старанне даюць? Даніла п'есу піша, у якой станоўчы герой бізнесмен.
— Лічыш, дзед, што i я — прастытутка?
— Не. Проста кан'юктуршчык. Табе трэба прадаць п'есу, i ты знаеш, што цяпер мае цану.
— Трэба выжыць, дзед!»
А вот сомнение в своих принципах и отношение к торговле ученого Влада из «Сатанінскага тура»:
«Ён ніколі не злаваўся ні на жонку, ні на сяброў, ні на калег. Нікога не вініў, нават калі бачыў, што людзі адступаюць ад маралі. Калі што не так, вініў сябе, такую меў душэўную арганізацыю. Во i тут... Хіба ён можа вініць дзяўчыну, што вязе на продаж бюстгальтары? Чым ён лепшы? Не краў? Так. Але везці недазволеную гарэлку... Гэта ж кантрабанда. I пасля гэтага пахваліцца, што ён кандыдат. Цьфу, якая брыдота! Плюнуць на сябе хочацца. Узёнтак гэты... прозвішча — як знарок прыдуманае... спекулянт, безумоўна, з тых, каго народ называв мафіяй, зладзеямі. Але ў яго напэўна ёсць прынцыпы. Якая зайздросная самаўпэўненасць! Ніколі ён, сын селяніна, такой упэўненасці не меў, усё жыццё сумняваўся i... усім дараваў крыўды. Марына неаднойчы жартавала: «Талстовец ты».
Такое впечатление, что «мерседесы» в 1990-е Шамякину просто спать не давали, столько раз они упоминаются в этой книге. В «Вернiсаже» перед тем, как повеситься, Михаил Рачицкий демонстрирует свою главную (и последнюю) работу. Много комментировать ее я не буду, тут как говорится, в произведении вымышленного художника отразилось мышление и самого Шамякина. Картина говорит сама за себя. Вот ее описание:
«Холад жудасці працяў сэрца Івана Андрэевіча. «Дык вось яна, Міхалава бомба. Во яна! Божа мой! Што ён зрабіў? Што ён зрабіў? Не здзіўлюся, калі хтось самлее». У левым баку палатна па шырокім праспекце ў пялёнцы крывавага смогу імчалі на гледача, як бы з гары ўніз, што бясконцы статак ашалелых звяроў, машыны — «таёты», «мерседэсы». На першых машынах постаці вадзіцеляў, але ветравыя шыбы як бы заліваў лівень, i тыя, што сядзелі ў кабінах, дваіліся, траіліся, i твары ix здаваліся пачварнымі, не людзі — монстры. Ды не машыны i монстры ашаламілі Івана Андрэевіча i ўсіх іншых, хоць i яны ўражвалі. Не! З правага боку палатна на вузкім тратуары стаяла выразна рэалістычна напісаная Маці ў лахманах з працягнутай да машын рукой. А за ёй, што бярозавыя паленцы на мастку, ляжалі голенькія худзенькія трупікі дзяцей. I цягнулася жудасная сцежка з трупікаў у... неба. Там, у яркім блакіце, крылатыя анёлы падхоплівалі не целы — душы дзяцей, ружовенькія аблачынкі на блакітным фоне, i перадавалі ix архангелу з тварам чалавека, задаволенага сваёй работай, аблачынкі раставалі ў яго руках, не праліваючыся ні слязой, ні крывёю».
Странное впечатление остается и от столицы Беларуси, описанной в повестях этого сборника. Почему-то Минск показан как полупустой постапокалиптический город, по которому шатаются оголодавшие люди, и нельзя пройти 100 метров, не будучи при этом ограбленным хулиганами. Есть ли еще где-то в белорусской литературе столь мрачный портрет столицы?
Шамякин рисует мир озлобленности и зависти. Характерно, что претензии были к тем, кто разбогател, а не к тем, кто сделал остальных беднее (хотя в мыслях Шамякина, первые как раз и есть вторые).
«О, як я рада! Яшчэ больш паважаю вас, спадар пісьменнік, што вы маеце сабаку. У мяне сенбернар. I балонка. Яны дружаць.
«Во зараза! Псярню развяла, калі народ галадае».
А в этом эпизоде Шамякин злорадствует, что коммерцией вынуждены заняться все, кому не лень, даже ученые. Однако не делает следующий шаг, пытаясь выяснить, ЧТО стало причиной той бедности и упадка науки, которая вынудила ученых отправляться на рынки Польши.
«— Уладзіслаў Іванавіч Булаўскі. Уладзіслаў падняўся i пачырванеў, зноў насмяшыў Тасю, якая кінула на яго вока, калі даверліва паведаміла пра свой багаж, на якім ён заснуў.
— Вы поляк?
— Не. Я беларус.
— А дзе вывучылі мову?
— Ва універсітэце. У мяне дысертацыя «Элементы польскай лексікі ў сучаснай беларускай літаратурнай мове».
— О-о! —радасна выгукнуў стараста. — Панове! З намі — вучоны. Вітайма! Вітайма! — Ён сапраўды ўзрадаваўся, што i вучоныя падаліся ў бізнес; не, не ўзрадаваўся — пазлараднічаў: так ім i трэба, дармаедам! Ён ненавідзеў вучоных, бо сам некалі марыў пралезці ў навуку i лічыў, што яго не пусцілі ў гэты храм разумнікі».
Повесть «Сатанінскі тур» интересна, как галерея характеров и как редкое произведение на актуальную для своего времени тему. Но «катание» через границу свежего трупа в салоне автобуса выглядит неубедительным и даже лишним, а как прием, подчеркивающий алчность «туристов», даже плохим. Но Шамякин часто неумело и грубо сгущает краски, что доказывает одна из самых дурацких сцен секса в литературе, по крайней мере в белорусской. Очень неудачный способ еще больше очернить отрицательных героев повести: описать половой акт на польском рынке среди белого дня в салоне автобуса рядом с трупом… Что? А вот что:
«Ад радасці абняў Ірэну.
— Жывём, Ірка! Яна абхапіла яго шыю, прагна пацалавала.
— Як ты смачна пахнеш — каньяком i кавай. Не сорамна табе? Сам піў, а я мёрзла, што цюцік.
— Пагрэемся, Ірэна, пагрэемся. Яна зноў засмактала яго вусны.
— Давай пагрэемся. Я хачу цябе.
— Тут?
— А што? Ад паездкі гэтай ніякай радасці. Я думала, мы ў гатэлі будзем жыць, як у тыя разы. — I цалавала, цалавала, прагна, узасос. Ен узбудзіўся, загарэўся жаданнем. — Давай.
Ірэна хутка спусціла джынсы i панталоны, стала ў спакуслівую позу. Ён ажно ціха заржаў i... «працэс пайшоў». Яна памагала яму — віхляла задам, экстазна стагнала. Ды раптам юрліва засмяялася.
— Ты чаш?
— Во гэта запомніцца! Сярод белага дня... у цэнтры Варшавы... побач з нябожчыкам...
Сказала пра нябожчыка — i ў мужчыны імгненна знікла зрэкцыя. Ен адваліўся ад яе нямытай ражкі.
— Усяго? — расчаравана выгукнула Ірэна.
— Не магу. Маўчала б... Яна выпрасталася, падцягнула штаны.
— Слюнцяй.
— Брудная ты баба».
Конечно же досталось и молодежи, которая по Шамякину «вырождается» в угоду «доллару-антихристу»:
«Я не помніў гэтых слоў з юнацтва. Але маім запаветам... малітвай там было: «Не вырадзіся ў ваўка». Не, я не ўжываў «не вырадзіся». Я паўтараў, я заклікаў кожнага, хто быў побач, хто ламаўся: «Не ператварыся ў ваўка!» Во запавет, які павінны ўзнімаць усе рэлігіі, усе сумленныя прапагандысты: «Не вырадзіся ў ваўка!» Там, дзе я жыў, выраджаліся. Шмат хто. I гэта быў крок да смерці. Цяпер выраджаюцца ў ваўкоў тысячы... Моладзь. Во што балюча. Во скрынка гэтая,— паказаў вачамі на тэлевізар,— заклікае да выраджэння ў ваўкоў. Ён вядзе ўсіх слабых у тупік, у канцы якога — прорва... магіла, не брацкая. Брацкая — гэта калі гінуць за свабоду, за жыццё, а не за даляры. I ён ёсць антыхрыст, князь цемры, прыходу якога заўсёды баяліся».
Еще один знаковый эпизод о «славном коммунистическом прошлом» из «Падзення»:
«— Уладзік. Кажуць, на граніцы па трое сутак стаяць. I ніякага буфета.
— Мы будзем ісці пад сцягам фонду «Дзецям Чарнобыля».
— Божа! Усім спекулюем. Дзяцьмі... Чарнобылем.
Уладзіслаў засмяяўся.
— Якая ты правільная ў мяне. Такія могуць жыць толькі пры камунізме».
Ага, а нынче все неправильные.
Заметна еще одна гаденькая манипуляция. Несмотря на свое радение за родину и белорусский язык, Шамякин вкладывает в уста своих героев лозунг «Жыве Беларусь!» ТОЛЬКО после того, как опишет плачевное состояние современной Беларуси. Как бы издеваясь и над настоящим, и над националистами из БНФ и прочих организаций. Вот пример:
«А валюту за што купляем? За дрэвы, за калій, за тую ж нафту, якую на каленях вымольваем у дабрадзея Ельцына. Захоча — дасць, не захоча — не дасць. На бензазапраўках трохкіламетровыя чэргі, людзі стаяць суткамі, мерзнуць. Наваполацкі нафтаперапрацоўчы працуе напалавіну магутнасці. Мазырскі i таго менш. A залівалі ж бензінам i саляркай паў-Еўропы. Жыве Беларусь!»
Для кого написаны эти произведения? Молодежи они не интересны (а ведь первое издание той же «Paradies auf Еrden» было как раз в «Маладзiке»), а старые разве что найдут отголоски своего же бурчания. Вообще странно в начале 1990-х, когда советская коммунистическая идея пришла к тотальному кризису, предлагать своему читателю ностальгию по СССР, точнее по той советской жизни, которая была у самых популярных (а точнее продвигаемых государством) писателей. Такая жизнь была доступна единицам. Для того, чтобы твои книги покупали и в 1990-х, не стоило писать то, что написано в этом сборнике.
Иронично то, что главный герой «Paradies auf Еrden» пытался продать на блошином рынке книги со своим автографом, и именно эту книгу с подписью Шамякина я нашел недавно как раз на барахолке за $2,5. Для сравнения, сегодня книги с автографом действительно популярных до сих пор Короткевича, Быкова, Бородулина стоят от $50 до $200.
В повестях сборника какое-то общее патовое настроение: нет героев, которые бы решали какие-то проблемы, и решали их успешно. С одной стороны, тут те, кто мечтает о возвращении СССР и ждет, пока «государство даст», как прежде, попутно ругая это самое государство и «проклятых капиталистов», а с другой стороны деятельные люди, но по задумке автора, занимающиеся исключительно преступными или неблагородными видами деятельности и обязательно и поголовно терпящие крах. Возможно, таким образом (как мне кажется бессознательно), Шамякин попытался передать ощущение всеобщей обреченности и безволия. Но действительно ли оно было всеобщим?
Получился ли у Ивана Шамякина достоверный портрет начала 1990-х? Нет. В лучшем случае, это портрет лишь одной, темной половины этого времени. Но что получилось, так это портрет успешного в прошлом, но растерянного в настоящем народного писателя, раскрывающий его ситуативное, узкое, поверхностное мышление, которое приводило к успеху и благополучию в советское время, и не вызывало никакого интереса у читателей в век предпринимательства, инициативы и самостоятельности.
«Сыграла перад Людай. Тая спалохала яе: праслухала з незвычайнай увагай i — як анямела: ні воплескаў, ні захапленняў, увогуле ніякіх слоў.
— Людачка, чаму маўчыш?
— Мне страшна.
— За каго?
— За вас. Вы такая бязлітасная да сябе.
— Дзіця мае, да сябе i трэба быць бязлітасным». («Адна на падмостках»)
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Традиционное для 1990-х издание художественной литературы от крупного государственного издательства.
Формат стандартный (145x215 мм), твердый переплет, без суперобложки, с иллюстрациями, 319 страниц.
Достоинства издания: хорошее качество печати; твердый переплет; белая бумага; иллюстрации М. Будавея.
Недостатки издания: не обнаружено.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Нет. Прочтение сборника стало причиной разочарования в авторе, причем это вызвано не столько самими произведениями, сколько узостью его мышления и гадкими манипуляциями. Думаю, творчество Шамякина для меня уже закрыто. Но за «Сердце на ладони» в школьные годы – спасибо!
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Никому.
ТЕГИ: Художественная литература, белорусская литература, повести, Беларусь, драма, 1990-е, кризис, бедность.
ВИДЕО В ТЕМУ: Небольшой документальный фильм про жизнь и творчество Ивана Шамякина от «Беларусьфильма» по ссылке ниже. Про 1990-е Иван Петрович говорит примерно на 18-й минуте.
https://www.youtube.com/watch?v=oc_WJ-58RQ0
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=
https://www.livelib.ru/review/3020821-sataninski-tur-apovestsi-ivan-shamyakin