Нора Галь «Слово живое и мертвое» - рецензия П. Можейко
«Ценно не сходство, а родство между переводом и оригиналом». (Владимир Микушевич)
НАЗВАНИЕ: Слово живое и мертвое
АВТОР: Нора Галь
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: ---
ISBN: 978-5-17-112658-2
ГОД ИЗДАНИЯ: 2020
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «АСТ, Neoclassic»
СЕРИЯ: «Эксклюзивная классика»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Май 2022
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ:В популярном паблике «Всего лишь писатель» есть отдельная рубрика «#ВЛПерлы». В этих небольших статьях приводятся примеры стилистических и смысловых ошибок тех, кто учиться писать тексты. В основном, подбираются смешные фрагменты: «Дверь захлопнулась, в комнату вошёл высокий широкоплечий мужчина». Сложно удержаться от смеха, читая такие примеры. Конечно, цель этих публикаций не столько образовательная, сколько развлекательная. Однако, многие стилистические ошибки не столь очевидны, и неискушенному читателю вовсе не режут глаз. Многие же ошибки и неточности становятся вольными и невольными искажениями при переводе. А ведь тех, кто читает одно и то же произведение и в оригинале, и в переводе – единицы. И потому роль переводчика, как человека «переосмысливающего» чужое произведение для своей культуры, очень велика. Книга, о которой пойдет речь ниже, как раз и посвящена этой теме: каким должен быть идеальный перевод, точно доносящий до читателя смыслы, стиль и общее настроение оригинала?
«Слово живое и мертвое» - неоднократно переиздававшийся и дополнявшийся труд советского переводчика, литературоведа и редактора ЭлеоНОРЫ Яковлевны ГАЛЬпериной (1912-1991). Впервые книга увидела свет в 1972 году. Материалы для книги автор собирала несколько десятков лет. Можно без преувеличения сказать, что именно благодаря Норе Галь множество советских детей получило истинное наслаждение, читая «Маленького принца» Антуана де Сент-Экзюпери и «Убить пересмешника» Харпер Ли, а сами эти произведения стали самыми любимыми для многих из нас. Работы переводчицы особое место занимают у любителей фантастики, ведь среди переведенных ею текстов сплошные звезды: Азимов, Кларк, Саймак, Шекли, Брэдбери, Ле Гуин, Желязны и мн.др.
Нора Галь ученица теоретика художественного перевода Ивана Александровича Кашкина. В отдельной (добавленной позже в «Слово живое и мертвое») главе «Поклон мастерам» она воздаст должное «кашкинцам», целому поколению талантливых переводчиков, благодаря которым советский читатель в полной мере открыл для себя великих зарубежных писателей, таких, как Хемингуэй, Фицджеральд, Шоу, Моэм, Диккенс... Среди этих переводчиков такие имена, как Вера Максимовна Топер (Хемингуэй, Диккенс), Ольга Петровна Холмская (Шоу, Голсуорси), Нина Леонидовна Дарузес (Твен, О. Генри, Киплинг), Евгения Давыдовна Калашникова (Фицджеральд, Льюис, Апдайк), Мария Фёдоровна Лорие (Во, Моэм), Раиса Ефимовна Облонская (Вулф, Ли). Можно представить, в какой насыщенной интеллектуальной среде училась и работала Нора Галь, принадлежащая к младшему поколению «кашкинцев»!
Если коротко описать книгу «Слово живое и мертвое», то это сборник примеров неудачного перевода, каждый из которых анализирует Нора Галь, конкретизирует, какая именно неточность или ошибка допущена, и, самое главное, дает один или несколько своих вариантов перевода данного выражения. Принцип «критикуя, предлагай» выдержан автором в полной мере.
«Нет слов плохих вообще, неприемлемых вообще: каждое слово хорошо на своем месте, впору и кстати.»
Главная мысль книги совпадает с основным принципом перевода «кашкинцев»: выбирая между точностью (буквальным переводом, «Буквой») и верностью (духом произведения, «Духом»), следует выбирать ВЕРНОСТЬ. Все остальное – нюансы и тонкости. По «кашкинцам» допустимы некоторые вольности: замены выражений, которые более точно передают смысл сказанного, а не значения слов в оригинале, изменения «говорящих» имен собственных и т.д. Именно выбор между двумя путями, между Духом и Буквой ведет по мнению Норы Галь к дальнейшим серьезным последствиям.
«У меня нет ни малейшего желания посягать на авторитеты или заниматься ловлей словесных блох ради того, чтобы кого-либо уязвить. Старая истина: не ошибается только тот, кто ничего не делает. И, конечно, ошибка словесная – не то, что ошибка сапера или даже акробата под куполом цирка. Но помножьте-ка ее на тысячи, миллионы читателей, слушателей: чем измерить вред, нанесенный культуре и языку? Особенно когда ошибка исходит от уважаемого мастера, которого знают, которому верят.»
Все мы знаем, что помимо смыслов, сюжета и идеи, значительную роль в произведении играет стиль. У некоторых авторов их оригинальный стиль выражен особо ярко, и передать его зарубежному читателю – задача и обязанность любого ответственного переводчика.
«Но вот что очень важно, принципиально важно, хотя об этом часто забывают: за стиль перевода в конечном счете отвечает не редактор, а переводчик. Редактор вправе настоять, исправить прямую ошибку – идейную, смысловую, прямую безграмотность. В остальном хозяин перевода не он, а переводчик. Исполнительская манера у каждого своя – за нее переводчик отвечает сам точно так же, как поэт сам в ответе за свои стихи.»
Синоним, который подобрала Нора Галь для перевода, отражающего дух оригинала, звучит как «перевыражение», что намекает нам на то, что работа талантливого переводчика отнюдь не механическая, а во многом творческая.
«Бережно сохранить и передать подлинник во всей полноте и многообразии, передать все оттенки мысли, чувств, стиля можно только отходя от буквы, от дословности, только средствами и по законам нашего языка. Иначе говоря, как очень точно сказал еще Пушкин, то, что выразил на своем языке иностранный автор, надо перевыразить по-русски.»
Еще раз намекая на то, что перевод художественного текста не может быть сугубо механической работой, Нора Галь напоминает о важности проникновения в замысел произведения и правильного выбора интонации.
«Конечно, надо проникнуться замыслом и настроением именно этой книги, понять характеры этих героев. Осмыслить и ощутить, чем живет и дышит, чем движим каждый из них, в каком ключе думает, чувствует, говорит и действует – в соответствии со своей эпохой, обществом, обстановкой, настроением. Только тогда для каждого из них, в каждом случае и повороте можно найти верные слова, верную интонацию, передать мысль, чувство и стиль – короче, передать то, что сказал писатель, и то, как он это сказал. Ибо словом неверным, случайным очень легко смазать, а порой и вовсе исказить то, что хотел выразить автор.»
Отдельного внимания в рамках сохранения «верности духу» требует работа с именами собственными. В приведенной ниже цитате мы видим еще один важный принцип перевода: «чтобы ничего не терял ЧИТАТЕЛЬ». Не переводчик, не автор, а читатель!
«Переводить ли иностранные названия? И, что еще сложнее, переводить ли осмысленные, многозначительные имена? Задача непростая, об этом немало спорили, и не раз ломались копья. В XVIII веке и даже в XIX переводчики, нимало не смущаясь, Мэри превращали в Машеньку, а Жана в Ванюшу. Теперь у нас, пожалуй, крен в обратную сторону. <…> Бесспорно одно: необходимо искать какие-то замены, чтобы не тускнели краски автора и ничего не терял читатель. Что-то выйдет удачно, что-то похуже. Одно плохо всегда – обычное оправдание, сноска: «непереводимая игра слов». Это – расписка переводчика в собственном бессилии. Конечно, порой ты и впрямь бессилен перед какой-то уж очень головоломной задачей.»
По мнению Норы Галь, отдельное достоинство перевода, выполненного по канонам «верности духу», это его долголетие и неувядающая актуальность.
«Говорят, переводы стареют. Конечно, в любом деле, всюду и у всех бывают большие или меньшие удачи. Что ж, возможно, раскрыв давний перевод кого-нибудь даже из самых маститых, сегодня захотелось бы еще свободней перестроить какую-то фразу, убрать необязательное местоимение, где-то заменить иностранное слово русским. Но это была бы, так сказать, микроправка. Остается прекрасным целое. По-прежнему восхищаешься не редким удачным словом – всей сочной, выразительной речью, отличными оборотами, характерностью и поэтичностью, по-прежнему перед нами играющая всеми живыми красками картина, будь то миниатюра или огромное полотно, прошлый век или двадцатый. Главные их работы остаются. И останутся. Не устареют. Ибо найден и не стареет важнейший принцип и метод – верность.»
Давайте теперь подробнее рассмотрим, какие частые ошибки совершают переводчики, особенно недальновидно следуя Букве, а не Духу.
Наибольшее внимание Нора Галь обращает на весьма характерные не только для художественных текстов в СССР канцеляризмы. «Канцелярит» (определение К. Чуковского) – это настоящая напасть.
«Это – самая распространенная, самая злокачественная болезнь нашей речи. Много лет назад один из самых образованных и разносторонних людей нашего века, редкостный знаток русского языка и чудодей слова Корней Иванович Чуковский заклеймил ее точным, убийственным названием. Статья его так и называлась «Канцелярит» и прозвучала она поистине как SOS. Не решаюсь сказать, что то был глас вопиющего в пустыне: к счастью, есть рыцари, которые, не щадя сил, сражаются за честь Слова. Но, увы, надо смотреть правде в глаза: канцелярит не сдается, он наступает, ширится. Это окаянный и зловредный недуг нашей речи. Сущий рак: разрастаются чужеродные, губительные клетки – постылые штампы, которые не несут ни мысли, ни чувства, ни на грош информации, а лишь забивают и угнетают живое, полезное ядро. И уже не пишут просто: «Рабочие повышают производительность труда», а непременно: «… принимают активное участие в борьбе за повышение производительности труда…»… Давно утвердился штамп: ведут борьбу за повышение (заметьте, не борются, а именно ведут борьбу!). Но вот метастазы канцелярита поползли дальше: участвуют в борьбе за повышение – и еще дальше: принимают активное участие в борьбе за повышение…»
В чем же суть канцелярита?
«Так что же он такое, канцелярит? У него есть очень точные приметы, общие и для переводной и для отечественной литературы. Это – вытеснение глагола, то есть движения, действия, причастием, деепричастием, существительным (особенно отглагольным!), а значит – застойность, неподвижность. И из всех глагольных форм пристрастие к инфинитиву. Это – нагромождение существительных в косвенных падежах, чаще всего длинные цепи существительных в одном и том же падеже – родительном, так что уже нельзя понять, что к чему относится и о чем идет речь. Это – обилие иностранных слов там, где их вполне можно заменить словами русскими. Это – вытеснение активных оборотов пассивными, почти всегда более тяжелыми, громоздкими. Это – тяжелый, путаный строй фразы, невразумительность. Несчетные придаточные предложения, вдвойне тяжеловесные и неестественные в разговорной речи. Это – серость, однообразие, стертость, штамп. Убогий, скудный словарь: и автор и герои говорят одним и тем же сухим, казенным языком. Всегда, без всякой причины и нужды, предпочитают длинное слово – короткому, официальное или книжное – разговорному, сложное – простому, штамп – живому образу.»
Читая про канцеляризмы у Норы Галь, я невольно впервые задумался о том, что они – это укорененный в языке уход от ответственности, характерный для того времени, сначала намеренное, а потом ставшее ненамеренным (как будто вольным) обезличивание всего и вся. Даже сейчас, эта ложная деловитость, лицемерное радушие и неуклюжая усложненность живет и здравствует в деловой переписке (знаю не понаслышке). Так глубоко пустило в нас корни наследие коммунистического строя, врожденная осторожность «как бы чего не вышло», безопасная обтекаемость выражений…
Еще одним видом необоснованного «раздувания» текста является т.н. «глаголобоязнь»:
«Есть такая болезнь – водобоязнь. А многие литераторы, увы, страдают глаголобоязнью. И неизменно шарахаются от глагола, от живой воды языка, предпочитая всяческую сухомятку. <…> В огромном, подавляющем большинстве случаев лучше заменить существительное (особенно отглагольное!) глаголом. Право же, от этого любой текст станет понятнее, живей, выразительней. Мысль… произвела на меня слишком ошеломляющее впечатление. …слишком меня ошеломила.»
Вот что говорит Нора Галь о длиннотах ради стиля:
«Печально, когда литератор не стремится к ясности, считает ее необязательной, даже излишней. Воображает (жестокое заблуждение!), будто простой, короткий, вразумительный оборот ниже его достоинства, и, дабы не уронить себя в глазах читателя, выражается выспренне и мудрено. Нет, «высокий штиль», крайняя усложненность оправданы и хороши только тогда, когда они действительно призваны передать правду образа, характера, настроения. Тогда и читатель их поймет и примет.»
Еще одной проблемой стали заимствованные слова-паразиты («факты», «моменты», «проблемы»), которыми часто злоупотребляют там, где можно обойтись без слова вовсе или заменить его оборотом.
«Если книга – все равно, написанная по-русски или на русский язык переведенная, – пестрит иноплеменными словами, это всегда плохо. Но есть среди них особенно зловредные, пронырливые и настырные слова, слова-паразиты, от которых поистине отбою нет. Они не несут никакой информации, не прибавляют ничего нового. Это – всевозможные факты, моменты и иже с ними. В 99 случаях из 100 их можно выбросить без малейшего ущерба для фразы. Словесная труха эта отвратительно засоряет речь, сушит мысль и чувство, искажает образ, живых людей с их горем и радостью обращает в манекены. «Но не сам факт неудачи послужил причиной отчаяния» – факт совершенно лишний. Лучше: Но не сама неудача привела его в отчаяние. «Последнее было таким постыдным фактом» – а почему не просто: это было постыдно? «Прокомментировал этот факт» – господи, да просто: объяснил, в чем тут дело!»
В целом, Нора Галь считает, что в тексте должно остаться минимальное количество иностранных слов, оставленных без перевода.
«В девяти случаях из десяти – приходится это повторять снова и снова – иностранное слово можно, нужно и вовсе не трудно заменить русским. Забыты хорошие, образные обороты: человек замкнутый или, напротив, открытый. На каждом шагу встречаешь: контактный, неконтактный – и за этим ощущается уже не живой человек, а что-то вроде электрического утюга.»
Некоторые переводчики (и авторы) считают, что активное использование иностранных слов задает определенный колорит, однако, Нора Галь опровергает это, и требует добиваться колорита другими путями.
«Одна из основ перевода: своеобразие иноземного быта надо живописать не формалистически оставленными без перевода словечками, а верно воссоздавая средствами русского языка ту особенную обстановку, быт и нравы, что показаны в переводимой книге языком подлинника.»
Еще одной проблемой перевода выступает несочетаемость терминов, выражений, времени и места. Вот несколько примеров:
«У писателя-фантаста в лаборатории стоит большой танк со стеклянной крышкой, резиновыми трубками и проводами. Он упоминается опять и опять. В русский обиход танк вошел в ином, военном обличье. А здесь tank – бак, резервуар. Это второе значение, не столь широко известное, в ходу главным образом в химической промышленности, и переводчик напрасно загадывает читателям загадки. В рассказе о Первой мировой войне офицер «ощупал карманы своей туники». Какие уж там у античных туник карманы и какие туники в 1914 году! Просто переводчик увидел знакомое слово да так и перенес его в русский текст – и не вдумался в то, что получилось, не заглянул в словарь, где ясно сказано, что tunic – просто мундир!»
А вот еще несколько примеров, в том числе анатомических:
«Или о неожиданной встрече: героиня очутилась нос к носу с другой черепахой – ибо нельзя же сказать о черепахах (да и о любых зверях) лицом к лицу! Ну, может быть, еще в сказке – и то вопрос, а уж в научно-популярной, познавательной книжке, право, ни к чему. И точно так же странно было бы рыбке или черепахе от акулы или зайцу от волка удирать на всех парах, естественней во всю прыть (или во всю мочь, а четвероногому или, допустим, страусу – со всех ног). Впрочем, и в человеческих устах или мыслях оборот с парами возможен не всегда. Не может сказать герой какого-нибудь средневекового романа: «я мчался на всех парах» или «меня словно током ударило»: он еще не знает обузданного человеком электричества, не видел паровоза и парохода.»
Анатомические ошибки – распространенный тип неудачного выражения:
«…Сердце ее сжималось и подкашивались колени» – ошибка довольно частая. Но ведь колени подгибаются! Подкашиваются – ноги! Пишут даже: «сказал, не разжимая губ». Как будто говорит чревовещатель! А надо: сказал сквозь зубы.»
Все это говорит о том, что переводчик (или автор) не погружены в текст, в происходящее, не понимают контекст.
«Да, конечно, всего знать нельзя. Но надо же хоть как-то разобраться, допустим, в банковских, финансовых делах, если переводишь Бальзака или Драйзера, в золотоискательстве – если занимаешься Джеком Лондоном, в авиации – работая над переводом Сент-Экзюпери, в каких-то хотя бы начатках физики, химии, биологии, астрономии – если переводишь современную фантастику. Нужна хоть малая толика знаний, нужна культура общая – и культура работы. Без этого не обойтись ни редактору, ни переводчику.»
Нора Галь акцентирует внимание на применении самопроверки:
«Никому не под силу знать все. Но можно и нужно проверять все, что для себя мало-мальски сомнительно, неясно.»
О том, как понимание контекста и знание специфики позволяет выбрать верное выражение говорит вот этот пример о моряке:
«В романе английского классика моряк, уезжая от невесты, говорит: «I have to go again». Переводчик попытался заменить тусклое «мне опять надо уехать» чем-то более живым, образным: что ж, приходится отдать концы. Да, звучит по-моряцки, но переводчик не учел современно-жаргонного значения этих слов – и чуть не насмешил читателя. Герой вовсе не собирается помирать. И правильно найдена тоже вполне «моряцкая», но более верная замена: надо сниматься с якоря.»
А часто все же доходит до смешного, как в этом примере на тему религии, которая «позабылась» в СССР:
«У переводчика: «По воле всевышнего …» Редактор (на полях); «А что такое всевышнее!» В западной литературе (и не только в классике) то и дело попадаются библейские образы, имена, цитаты, чаще всего – цитаты и упоминания скрытые, без ссылки, ибо западному читателю все это сызмальства хорошо знакомо, он и так поймет. А у нас, как известно, церковь отделена от школы, и очень многого наши читатели без объяснения не поймут и не воспримут. Выросли поколения переводчиков, которых тоже всему этому не учили, но они обязаны узнавать. И чутье должно подсказать им хотя бы в простых случаях, где можно узнать, где надо искать.»
Погружение в ситуацию позволит верно описать и внутренние размышления героя:
«Когда в книге разговаривают дети или люди не очень культурные, когда человек спешит, волнуется, сердится, захвачен любым сильным чувством, особенно фальшиво и неуместно каждое лишнее слово, гладкопись, казенщина, сложные синтаксические построения. От этого надо избавляться во что бы то ни стало. Лишь тогда читатель в каждом случае поверит, что такой человек, в такой обстановке, в такие минуты и вправду говорит и думает именно так, а не иначе.»
Оторопь берет, когда переводчик как будто не зная, как переводится слово, рядом с ним ставит и его русский аналог. Получается бессмыслица, ярко иллюстрирующая его некомпетентность. Но поступают так не только переводчики, но и сами писатели, вставляющие помимо перевода в свои тексты еще и уже вошедшее в язык иностранное слово, обозначающее тоже самое.
«Или вот в интересной статье читаем: «Мелодия приводит на память один из популярных шансонов Сальвадоре Адамо». Почему не сказать песню? А уж если понадобился «французский прононс», так ведь chanson – женского рода, не один, а одна! Вот и получилась та самая смесь «французского с нижегородским»… Обозреватель говорит с телеэкрана о нашем госте: это «один из ведущих лидеров» своей страны. А ведь этот обозреватель подолгу живет в той стране, говорит на ее языке и не может не знать, что лидер – это и есть ведущий (от lead – вести), а отсюда – руководитель. В меню «легюм из овощей», a légumes и есть овощи! Вдвойне обидно встретить такой оборот в хороших записках хорошего писателя: люди пили «горьковатый биттер». Но bitter и есть горькое (пиво)! Так разве не лучше обойтись без непереведенного названия и без этого двуязычного «масла масляного»?
Злую шутку играют с авторами и переводчиками устойчивые выражения. Они кажутся настолько привычными, что мы часто даже не задумываемся о том, что одно или несколько слов в нем могут быть искажены. Вот яркий тому пример (про завещание):
«Начало серьезной статьи: «В здравом уме и трезвой памяти говорю…» Это сочетание уже «вошло» в обиход. Искажена старинная формула завещания: «Находясь в здравом уме и твердой памяти» – в этом языковом обороте трезвость не при чем, никто не думал, что человек станет писать завещание «под мухой».
И отдельная тема – числительные и производные от них. Вот сразу несколько ошибок в одном примере:
«А как вам понравится «дуэль между шестью спортсменками»?! К героине рассказа (это не перевод!) подходят пятеро ее напарниц! Трое, пятеро – по-русски не может относиться к женщинам, но теперь это ошибка очень частая. А напарница – это та, кто работает на пару, то есть вдвоем, как же их может быть пять (а с самой героиней шесть)?!»
В целом, в книге сотни, если не тысячи таких примеров. И здесь собраны не столько лучшие, сколько характерные. Среди примеров много и просто смешных, которые вполне себе могли оказаться в одной из упомянутых выше публикаций сообщества «Всего лишь писатель». Вот несколько примеров, которые не хуже анекдота:
«Покосился на него, не отводя глаз (от других)» – попробуйте проделать такое упражнение! «…Громко вскрикнула она, онемев от страха», – вероятно, похолодев? <…>
А в одной рукописи среди прочих красот некто появлялся, «опираясь на …монокль»! Рукопись вернули на доработку. И наш «работник» исправил: «с моноклем под мышкой»! Право, иной раз просто оторопь берет…» <…>
«Бывают случаи, умилительные своей наивностью. Во время бала, когда музыка смолкла, один из танцующих вышел со своей дамой в сад. На полях рукописи – негодующий редакторский карандаш: «Она была не дама, а молоденькая девушка!» Это уже анекдот. И добро бы единственный в своем роде.»
«Слово живое и мертвое» совмещает в себе одновременно черты манифеста, учебника и практического пособия. Однако, для манифеста важна краткость, доступность и прямота мысли, сквозная идея и конкретная цель. Для этого книга Норы Галь слишком объемна, а главные мысли не выделены в отдельную главу, и разнесены по всему тексту. Как учебник, она также не разбита четко на параграфы с делением на темы с четко озвученными правилами. Правила и виды основных ошибок перевода приходится выцеплять из текста самостоятельно. А для практического пособия важна возможность быстро находить конкретный пример. Для этих целей структура «Слова…» никуда не годится. Даже сами главы книги названы не по типичным ошибкам перевода, а поэтически, метафорами: «Мертвый хватает живого», «Свинки замяукали», «Сотри случайные черты…» и т.д. Конечно, сейчас можно легко найти электронную версию книги, и для некоторых выражений просто воспользоваться поискам по файлу. Но книга-то писалась давно, когда компьютер был роскошью отдельных НИИ, а инструментами литературного критика и читателя были карандаш, блокнот и закладки.
Исходя из вышесказанного, получается, что в целом книга содержит много полезного и интересного как для широкой аудитории, так и для специалистов. Только использование ее как практического пособия затруднено. Для простого читателя «Слово…» послужит отличным поводом восхититься гибкостью и разнообразием языка (в данном случае русского, но это применимо и к любому другому), а также, она заставит уважать труд переводчиков и помнить о тех из них, кто подарил и дарит до сих пор нам яркие минуты во время чтения любимых книг.
Книга Норы Галь не лишена некоторого пафоса, в ней есть и микроскопическая (но все же) доля высокомерия к тем, кто относится к языку и литературе чуть более небрежно. Но главная интонация книги – это боязнь за то, что благодаря этой небрежности русский язык неизбежно упростится, снизятся читательские запросы, уйдет в прошлое высокое искусство талантливого перевода. За всем этим проскальзывает желание в некоторой степени законсервировать язык. Но ведь сделать это невозможно! Язык - живая структура, активно реагирующая на изменения в обществе и его взглядах, культуре, образе жизни. Особенно это актуально для сегодняшнего дня, когда каждый из нас благодаря открытым границам и интернету вовлечен в глобальное взаимопроникновение культур. Язык нужен в первую очередь для общения, обмена информацией. Но если общение это, следуя советам Норы Галь, станет более красивым, ясным и лишенным абсурдных ошибок, всем нам станет лучше. Вот только кто, кроме книголюбов, авторов, переводчиков и лингвистов этим обеспокоен?
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Стандартная, бюджетная, массовая серия от АСТ в мягком (как правило) переплете. Ничего выдающегося, но читать можно.
Формат стандартный (115x180 мм), мягкий переплет, без суперобложки, 384 страницы, без иллюстраций.
Достоинства издания: колонтитулы; информация об авторе; хорошее качество печати; подробное оглавление; хорошо выделены цитаты.
Недостатки издания: не очень крепкий мягкий переплет, сероватая бумага.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Больше да, чем нет. Книга позволила ощутить гибкость языка и подробнее взглянуть на работу переводчиков, делающих это талантливо, а не механически.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Книга будет интересна тем, кому интересно увидеть на практических примерах гибкость языка и то, как легко можно наделать ошибок в выборе слов при буквальном переводе иностранных текстов. Лингвисты и переводчики, думаю, и без того знают, что эта книга для них обязательна к прочтению.
ТЕГИ: Нон-фикшн, литература, лингвистика, язык, перевод, редактура, стиль, книги, практика.
ВИДЕО В ТЕМУ: На приуроченном к 100-летию Норы Галь творческом вечере о ней вспоминают ее коллеги, родственники и друзья…
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=
https://www.livelib.ru/review/2791531-slovo-zhivoe-i-mertvoe-nora-gal