Хан Ган «Человеческие поступки» - рецензия П. Можейко
«Пятнышко, как от раздавленной клюквы,
Тише. Не хлопайте дверью. Человек...
Простенькие четыре буквы:
— умер».
(Анатолий Мариенгоф)
НАЗВАНИЕ: Человеческие поступки
АВТОР: Хан Ган
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: ---
ISBN: 978-5-17-112073-3
ГОД ИЗДАНИЯ: 2020
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «АСТ»
СЕРИЯ: «Шорт-лист. Новые звезды»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Октябрь 2020
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
МОЕ МНЕНИЕ О КНИГЕ:
Как красива и привлекательна ухоженная витрина, как манящи выставленные в ней товары, и наоборот, насколько пугающе выглядит зубатый зев ее разбитого стекла… За последний век, многие страны обзавелись красивым историческим фасадом, застят нам глаза развитой промышленностью, подкупают необычными устройствами, завлекают яркими красками современной культуры, вызывают уважение своими экономическими успехами и уровнем гражданских свобод. Но практически каждая такая «витрина» находится за заменённым стеклом, потому что предыдущее было вдребезги разбито такими событиями и поступками, которые, может и можно забыть вопреки всему, но трудно простить, а еще труднее понять, в общем,«человеческие поступки»…
Южная Корея - страна, которая у каждого на слуху. Во многом, благодаря многолетнему противостоянию со своим северным соседом КНДР. Но также, и благодаря ее высокотехнологичной продукции, инновациям и популярной культуре. Но мало кто знает, что в этой стране, ассоциирующейся нынче с электроникой, автомобилями, уникальными ТВ-шоу и модными бойз-бендами, сорок лет назад произошло событие, которое трудно не только описать, но и вообразить. В мае 1980 года вгороде Кванджу вспыхнуло восстание против военной хунты генерала Чон Ду Хвана, совершившего накануне военный переворот. Восстание затронуло все слои общества и вылилось в массовые протесты. Жители выступали за отмену введенного Ду Хваном военного положения. Пиком противостояния стал беспорядочный расстрел солдатами мирного митинга. Число жертв до сих пор точно не определено, но это сотни погибших и тысячи раненых: детей, стариков, школьников и студентов, женщин, рабочих. Протесты завершились тотальной зачисткой города солдатами с применением военной техники, включая танки. Сами корейцы относятся к этим событиям с одной стороны, как самым позорным и трагическим в своей новейшей истории, а с другой стороны, как к переломному моменту, направившему общество на демократический путь и отстаивание своих прав и свобод.
Книга «Человеческие поступки» современной южнокорейской писательницы Хан Ган как раз посвящена событиям в Кванджу, а точнее, нескольким судьбам, с ними связанным. Роман этот можно в равной степени назвать как художественным, так и документальным, потому что он основан на реальных событиях, а главный герой – это реально существовавший и погибший во время протестов пятнадцатилетний школьник Тонхо, судьба которого в некоторой степени переплелась с судьбой самой писательницы, родившейся в Кванджу, и семья которой,незадолго до восстания, продала свой дом родителям мальчика.
Несмотря на то, что история мальчика Тонхо легла в основу романа, он – не главный герой произведения. Сложно вообще выделить в романе истинно главных персонажей, поскольку в первую очередь это хор голосов, голосов равных в своей трагедии, людей разного возраста и рода занятий, таких, как брат и сестра Чондэ и Чонми, арендующие жильё у семьи Тонхо; швея Сончжу; будущий редактор местного издательства Ынсук; активист и распорядитель в спортзале, куда свозили раненных, Ким Чинсу; мама Тонхо, а также его старшие братья; режиссер Со, пытающийся поставить зацензуренный спектакль по событиям в Кванджу и многие другие. Судьбы героев в романе переплетены причудливым образом, этой паутиной взаимосвязей делая историю похожей на настоящую жизнь, где каждый вписан в общество, а не появляется из ниоткуда и уходит в никуда. Тонхо погибает во время штурма спортивного комплекса (там он помогал другим активистам регистрировать, обмывать и хоронить погибших). Но это лишь одна личная трагедия. Каждый из вышеназванных персонажей получит свой кусок общей беды. Отдавая дань восточной культуре, словно в рассказе Акутагавы Рюноске «Ворота Расёмон», Хан Ган предлагает нам услышать несколько мнений о событиях в Кванджу, услышать то, как отразились они на жизни друга Тонхо Чондэ (погибшего также, как и сам Тонхо), работницы швейной фабрики Сончжу, оставшейся с карабином защищать город, распорядителя Ким Чинсу, прошедшего ад тюремных пыток, и покончившего с собой уже на свободе, редактора издательства Ынсук, которая пытается протолкнуть в печать пьесу о восстании в Кванджу, матери Тонхо и ее трех таких разных сыновей. Сеть этих взаимосвязанных судеб – есть общая картина восстания и его последствий, достоверная, как минимум, в эмоциональном посыле.
Что может наиболее полно передать трагизм мгновения? Достаточно ли для документалистики канцелярского языка сухих фактов, цифр и кинохроники? Можно ли иррациональное зло изобразить рациональными методами? Думается, нет. Цифры забываются, кинохроника стирается, факты искажаются... Да и само событие тонет в реке Времени. Единственное, что способно отобразить ясно и осязаемо мгновение – это эмоция! И Хан Ган предельно точно выбирает для романа самый неконкретный, субъективный, самый личный формат поэтического монолога. Эта книга не историческая реконструкция, а большая, сложносочинённая Эмоция - общая, народная, вызванная необъяснимой жестокостью, несправедливостью случая, падением морали, выходом за границы нормальности. Стиль Хан Ган – это поэзия в прозе, несоразмерностью своей тонкости уровню беззакония обнажающая ужасы, этой поэзией описываемые.
«Думаю о своем загнивающем боке.
Думаю о пуле, пробившей его насквозь.
Вонзившись в меня ледяным колом, она,
В одно мгновенье превратила в месиво мое нутро,
Вылетела из другого бока, и я
Думаю о дырочке, заставившей вытечь всю мою теплую кровь.
Думаю о стволе, пославшем эту пулю.
Думаю о холодном спусковом крючке.
Думаю о теплом пальце, нажавшем на крючок.
Думаю о глазах человека, приказавшего стрелять.
Хочу посмотреть им в лицо, хочу витать над ними, спящими, над их закрытыми веками, хочу ворваться в их сон, хочу всю ночь парить над ними, переносясь с одного века на другое. До тех пор, пока в кошмарном сне они не увидят мои глаза, из которых льется кровь. До тех пор, пока они не услышат мой голос, повторяющий одно и то же: «Почему ты убил меня? Почему ты убил меня?»
Смерть – неприступная граница между ДО и ПОСЛЕ, между бытием и небытием, между возможностью еще хоть что-то изменить и превращением в незримого наблюдателя. Кому доверить слово о жертве? Чей крик о недопустимом насилии должен раздаваться с трибун? И снова, выбор Хан Ган идеален. Слово она предоставляет таким же жертвам, продолжающим жить вопреки всему, свидетелям того, как не справляются с собой другие, собственноручно прерывая свою жизнь уже после восстания и выхода на свободу из тюремных застенков, и даже духам погибших. Выжившие, принципиально отличаются в своих возможностях от жертв. Те, кто остался в живых, могут распоряжаться судьбой, именем и жизнью жертв как угодно, предавая забвению или возводя на пьедестал их священную жертву. Лишь сама жертва не может уже ничего, кроме как бестелесно парить вокруг и размышлять над тем, что УЖЕ случилось и что для нее уже НИКОГДА НЕ ИЗМЕНИТСЯ. Когда ты никак не влияешь на ситуацию, остается только ее констатировать. Из-за этой фатальности, так пронзительно и честно выглядят выписанные в романе образы и их монологи. Они – отголоски резко остановившейся, треснувшей и разбившейся жизни Тонхо и еще сотен ей подобных. Страшно подумать, но достоинство приговоренного и достоинство трупа выражено в одном и том же – в молчании. Нет, не так. В Молчании!
«Требовалось время, чтобы осмыслить пережитое на рассвете. Это отчаянное молчание, длившееся около часа, было последним проявлением чувства собственного достоинства, которое человек мог сохранить в этом месте.»
В «Человеческих поступках» есть прекрасный эпизод, описывающий прогон той самой зацензуренной пьесы рижиссера Со, где все удаленные цензором фразы произносятся губами, без голоса. Казалось бы, оставляя в диалогах пустоты, цензура исключала общее понимание сюжета, но в зале «все всё понимали». Это же применимо и к отношению властей к «неприятным эпизодам» истории. Можно закрыть рты говорящим, уничтожить документы, отрицать очевидное, подменять понятия, но пустоты в обществе, образовавшиеся на месте погибших и сломленных, будут красноречивее любого открытого выступления.
«В начале действия над рядами кресел пронеслось растерянное шушуканье, но теперь сосредоточенные зрители в тревожной тишине пристально следят за губами актеров. Луч света, освещавший проход, гаснет. Женщина на сцене поворачивается лицом к зрителям. По-прежнему молча она спокойно следит за мужчиной, который идет к сцене и взывает к духу умершего. Ее губы начинают шевелиться.
После твоей смерти не провели похоронного обряда,
Мои глаза, видевшие тебя, стали вместилищем святого.
Мои уши, слышавшие твой голос, стали вместилищем святого.
Мои легкие, вдыхавшие твое дыхание, стали вместилищем святого.
Женщина нечеловечески кричит в пустоту, словно скрипят качели. Она точно видит страшный сон, но глаза ее остаются открыты.»
Роман Хан Ган порою очень физиологичен, до отвратительного последователен и внимателен к деталям. На страницах произведения много мертвых тел. Но вот, что удивительно. Тела эти хоть и выглядят нелицеприятно, но не пугают сами по себе, также, как не пугают они и рассказчиков. Для них это всего лишь напоминание об ушедшем прошлом. Но их, как и читателя, пугают поступки людей, ведь Зло обитает именно в них.
Добро принимает самые разные формы. Зло – всегда одинаково. Недаром существует термин «банальность зла». Тотальная и бескомпромиссная агрессия стремительна и неизбирательна, словно пули солдат, расстреливающих протестующих, попадающих как в мужчин, так и в женщин, как в детей, так и в стариков. Потому так похоже насилие в Кванджу, Пекине (Тяньаньмэнь) и Новочеркасске (1962 г.) и других точках длинной линии мировой истории, и так разнообразно проявление добра, сочувствия, взаимопомощи и понимания. Как и у героев «Человеческих поступков». Каждый из них осуждает одно и тоже насилие, скорбит об одних и тех же утратах, но у каждого из них свои радости и свои личные светлые воспоминания, свое понимание утраченных возможностей и проявления собственного достоинства.
«В этот миг я встретился с опустошенными глазами Ким Чинсу. И понял. Понял, чего они добивались. Понял, что именно они хотели сказать, моря нас голодом и подвергая пыткам. Мы объясним, насколько наивными вы были, когда размахивали национальным флагом, когда пели государственный гимн. Мы докажем, что теперь вы – похожие на диких зверей грязные вонючие тела, гниющие от ран, что вы просто куски мяса.»
В романе часто задаются вопросы. Вопросы эти правильные. Других, как известно, не существует. А вот найти на них верные ответы представляется невозможным. Но эти вопросы и заданы не для того, чтобы получить ответы или мотивировать читателя искать их самостоятельно. Сам факт возникновения ТАКИХ вопросов – это уже АКТ, формирующий нужную эмоцию.
«Как забыть?
Она думала в темноте.
Как забыть первую пощечину?
Как забыть спокойные глаза мужчины, сначала молча смотревшие на нее как на очередной объект, с которым придется иметь дело.
Как забыть саму себя, сидевшую только с одной мыслью – ударит или нет, – стоило ему только поднять руку.
Как забыть первое потрясение, когда показалось, что из тебя выпал шейный позвонок?»
Когда случается смерть, говорят: «Все кончено. Ничего уже не изменить.» Действительно, с самой смертью уже ничего нельзя сделать. Но вот с нашими ощущениями от этого события, с пониманием самой смерти может случится всякое. Память и чувства наши гибки и изменчивы. Выбрав несколько взаимосвязанных судеб свидетелей ужасных событий, т.е. тех, кто также,как и сам мальчик Тонхо, уже не смогут быть прежними, автор широко раскрывает тему восприятия насилия и гибели, показывая, какую огромную брешь оставляет каждая такая жизнь в сознании общества. Читателю остается только все умножить на общее количество жертв и ужаснуться, и унести этот ужас в себе.
Чрезмерное насилие любому здравомыслящему человеку кажется иррациональным, и единственным ответом на это является поиск рационального зерна, как будто это может хотя бы в какой-то мере это насилие оправдать. Поиски эти предсказуемо безрезультатны, что вызывает обманчивое ощущение бессилия и грандиозности Зла. И чтобы избавиться от него, люди начинают приумножать вокруг себя «рациональное», порядок (а точнее «правильное», «моральное», «вдохновляющее»): поют гимны, читают законы, самоорганизовываются для оказания помощи.
«Ты показывал мертвое тело, откидывая с него белую ткань. Если его опознавали, ты отходил подальше и ждал, когда прекратятся рыдания. Покойников, приведенных в более-менее сносный вид, родственники переодевали в хорошую чистую одежду и ватой затыкали им носы и уши. Вот так упрощенно закончив церемонию положения во гроб, тела отправляли в школу. В твои обязанности входило лишь отмечать этот факт в учетной книге.
В этом деле ты не мог понять одного: почему во время короткой траурной церемонии, которая проводилась без соблюдения формальностей, семьи погибших пели государственный гимн. Странным казалось тебе и то, что родственники обязательно разворачивали национальный флаг и, накрыв им крышку гроба, обвязывали веревкой, чтобы полотнище не слетело. Зачем людям, убитым военными, поют государственный гимн? Зачем их гробы накрывают флагом? Как будто их убило не государство.
Когда ты осторожно спросил об этом Ынсук, она широко раскрыла глаза и ответила:
– Так ведь военные подняли мятеж, чтобы захватить власть. Разве ты сам не видел? Средь бела дня солдаты избивали людей, кололи штыками, а когда не добились своего, начали стрелять. Это им военные приказали так делать. Разве можно назвать эту кучку генералов государством?
Ты растерялся. Казалось, тебе ответили на совсем другой вопрос.»
Но Хан Ган знакомит нас не только с историей восстания в Кванджу, окатывает волнами рассуждений о насилии и смерти, но и оставляет в нас частичку пережитого протестующими ужаса. Этой внутренней памяти о трагедии, незаметно разъедающей изнутри как тело, так и дух, автор придумала емкую аналогию – радиацию. Ведь телесные травмы перестанут болеть после смерти тела, а дух, который, как известно, вечен и его душевные раны останутся с ним навсегда, что доказывают главные герои «Человеческих поступков».
«Я прочитала интервью человека, выжившего после пыток, и в нем есть такие слова: «Этот опыт напоминает радиоактивное излучение». Радиоактивные вещества, впитавшиеся в кости и плоть человека, несколько десятков лет не выводятся из тела и видоизменяют его хромосомы. Клетки превращаются в раковые опухоли, угрожающие жизни. Даже если облученный человек умирает, даже если его тело сожгут, и останутся только кости, радиоактивное вещество не исчезает.»
Молодым солдатам, участвовавшим в событиях 1980 года уже около 60-70 лет. Это значит, что выжившие в расстрелах живут сейчас вместе с теми, кто без суда и следствия, без тени гуманности казнил их близких и друзей. 40 лет – это не так много, чтобы забыть настолько трагические и унизительные для государства события. Но что делать со всеми этими людьми? Что делать с ними в стране, которая стала совсем другой за эти десятилетия, обретя свободу, демократию и уважение в мировом сообществе? Хан Ган не акцентирует на этом внимание в своем романе, но после прочтения читатель непременно задаст себе этот вопрос.
Я пишу эту рецензию 13 октября 2020 года в Минске (Беларусь). В нашей стране уже третий месяц продолжаются мирные протесты, вызванные беззаконием и сфальсифицированными выборами. У нелегитимной власти остался один действенный (пока еще) инструмент – силовой блок. Вчера, 12 октября, было пробито еще одно моральное дно: силовики применили спецсредства против стариков, большинству из которых было от 60 до 80 лет, много женщин. Но протестующие по-прежнему придерживаются мирного протеста. Кто следующий испугает силовиков? Дети? Вчера же замглавы МВД заявил о возможном «гуманном применении боевого оружия» против «радикализовавшихся протестующих» (пенсионеров с цветами?). Будет ли сделан силовиками следующий необратимый шаг? Станет ли книга Хан Ган ближе белорусам? Почему у истории мальчика Тонхо так велика потенция регулярно повторяться? Я не жду вашего ответа. Меня пугает и расстраивает уже сам заданный вопрос…
«Хотел стать выше ростом.
Хотел подтянуться на перекладине без передышки сорок раз.
Хотел когда-нибудь обнять девушку.
Хотел прикоснуться к той девушке, чье лицо пока было незнакомо мне, к той девушке, которая впервые позволит мне такую вольность – приложить дрожащую руку к ее сердцу.»
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Книгу я читал в электронной версии, поэтому о бумажном первоисточнике ничего конкретного сказать не могу.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. На фоне происходящих в Беларуси протестов и силовых, необоснованно жестоких разгонов этих протестов, пыток в тюрьмах, арестов, похищений людей, эта книга выглядит особенно близкой и пронзительной.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Тем, кто любит художественные книги о реальных трагических событиях мировой истории. Тем, кто верит в гуманность верных диктатору силовых структур и возможность открытого силового противостояния простых граждан вооруженным негодяям.
ТЕГИ: Художественная литература, литература Южной Кореи, основано на реальных событиях, драма, история, трагедия.
ВИДЕО В ТЕМУ: В 2007 году на экраны вышел южнокорейский фильм режиссера Ким Джи Хуна «18 мая» (Hwaryeohan hyuga) описывающий события 1980 года в Кванджу. Некоторые эпизоды фильма перекликаются с эпизодами книги «Человеческие поступки» и послужат хорошей иллюстрацией к роману. Эпизод подавления восстания из фильма можно увидеть по ссылке ниже.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=
https://www.livelib.ru/review/1709251-chelovecheskie-postupki-han-gan