Генри Марш «Не навреди. Истории о жизни, смерти и нейрохирургии» - рецензия П. Можейко
«Величайшее достижение хирурга – выздоровевшие пациенты, которые напрочь о нем забывают.» (Генри Марш)
НАЗВАНИЕ: Не навреди. Истории о жизни, смерти и нейрохирургии
АВТОР: Генри Марш
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Do No Harm: Stories of Life, Death, and Brain Surgery
ISBN: 978-5-699-83020-6
ГОД ИЗДАНИЯ: 2017
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Эксмо»
СЕРИЯ: «Медицина без границ. Книги о тех, кто спасает жизни»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Февраль 2019
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
МОЕ МНЕНИЕ О КНИГЕ:
В физике существует т.н. «Радиус Шварцшильда», определяющий границу горизонта событий для тела определенной массы (например, черной дыры). Физики до сих пор спорят, что же происходит за этим горизонтом событий, моделируют процессы, составляют математические предположения. Чтобы там ни было, определенно, это что-то необычное и почти невероятное. Объекты, направленные к горизонту событий, никогда не пересекают его с точки зрения отправляющего наблюдателя. А с точки зрения самого объекта или даже субъекта?
В жизни же есть сходный аналог горизонта событий, имеющий банальное и устрашающее название – смерть. Быть наблюдателем «околосмертного пространства» та еще адова работка. А взвалить на себя ношу не только наблюдателя, но и отправителя, намеренного же или нет, за эту границу невозврата, может далеко не каждый. Такая работа или меняет человека или вовсе ломает. И если поломанная карьера говорит сама за себя, то трезво и зрело оценить изменения в себе можно только получив огромный разносторонний опыт и прожив долгую жизнь. Именно эти две черты совмещает в себе известный британский нейрохирург Генри Томас Марш, не только прекрасный специалист, но и пронзительный мемуарист.
Совмещая в небольших главах (каждая из которых названа по одному из многочисленных редких заболеваний нервной системы и мозга) элементы исповеди, производственного романа, философского рассуждения и личных воспоминаний, Генри Марш проводит нас по своему личному опыту, рассказывает читателю о том, как менялся он сам.
И тем не менее, эту книгу нельзя назвать книгой о болезнях, хотя целый спектр их рассмотрен в общих чертах в книге. Ее нельзя назвать и историей нейрохирургии, хотя «производственная» часть занимает значительное место в повествовании и своей остросюжетностью может поспорить со многими увлекательными детективами. Правда читать про операции на мозге под местной анестезией одновременно интересное и познавательное занятие, но и не менее отталкивающее, тем более для ипохондриков. Это и не критическое эссе о медицине, хотя многие-многие проблемы ее обнажены в книге. Это и не биография, потому что слишком много в ней уделено непосредственно работе и размышлениям о ней. Все-таки, «Не навреди» - это откровенная история о «невсемогущем докторе», самых разных пациентах, и о часто внезапной и несправедливой каре, которая ставит обоих по разные стороны смерти. Это книга об этике, размышление над тем, что так часто неизбежно, а к тому же и непредсказуемо.
«В очередной раз я подумал, что по сравнению с проблемами моих пациентов любые мои беды ничтожны, и опять испытал стыд и разочарование, оттого что продолжаю из-за них переживать. Можно было бы предположить, что, когда видишь столько чужих страданий и боли, начинаешь проще относиться к собственным трудностям. Однако этого, увы, не происходит.»
Нейрохирургия – область медицины, не только совмещающая в себе высокие технологии и филигранный труд, но и область непосредственно способная повлиять на личность. Поэтому ее последствия выходят из плоскости материи и вторгаются в область психологии. Отсюда и вся сложность взаимодействия врача с пациентом.
Стоит отдать должное, Генри Марш откровенно признается в своих ошибках и «грехах», делится своими сомнениями, не затмевая их своими успехами, которых тоже не мало. Все это делает его очень человечным, свергая с пьедестала «всемогущего доктора», и ставя его в один ряд с пациентами. Это не кинутое в воздух «Все они люди!». Это осознанное знание. И врачи знают об этом своем «несовершенстве», и потому особо бояться оказаться под скальпелем коллеги.
«Иногда мы с коллегами обсуждаем, что бы мы предприняли, если бы у нас – нейрохирургов, прекрасно отдающих себе отчет в том, насколько мало толку может быть от операции, – обнаружили злокачественную опухоль мозга. Я, как правило, говорю, что надеюсь отыскать в себе достаточно смелости для того, чтобы совершить самоубийство. Но никогда не знаешь наверняка, какое решение примешь, пока не столкнешься с такой ситуацией в реальности.»
Работа Генри Марша такова, что часто сталкивает его со своими непоправимыми ошибками. Что делать с ними, когда просьба о прощении ничем уже не поможет, а утраченное доверие обернется отчаянием пациента?
«Приближаясь к пациенту, которому ты нанес непоправимый ущерб, ощущаешь себя так, будто невидимое силовое поле отталкивает тебя от него, препятствует твоим попыткам открыть дверь его палаты (дверная ручка кажется настолько тяжелой, словно она налита свинцом), не дает подойти к кровати, мешает любым попыткам изобразить на лице неуверенную улыбку. Сложно понять, как вести себя в подобной ситуации. Хирург превращается в злодея, а то и в преступника. Ну, или как минимум в некомпетентного врача. Он больше не всесильный герой. Гораздо проще быстро проскочить мимо пациента, не вымолвив ни слова.»
Часто автор делиться случаями из практики, когда эмоции брали над ним верх. Профессиональная отреченность – это все-таки благо или зло? И может ли нейрохирург позволить себе после сложного рабочего дня злиться на очередь в магазине?
«А вы-то чем сегодня занимались?» – хотелось мне спросить людей, стоявших передо мной. Я злился из-за того, что мне, выдающемуся нейрохирургу, приходится дожидаться своей очереди после триумфального завершения рабочего дня. Но затем я подумал: а ведь единственная причина, по которой моя работа так высоко ценится, – это важность человеческой жизни, в том числе жизней тех, кто стоял передо мной в очереди.»
И может ли врач позволить себе меньшую стойкость, чем умирающий в его отделении пациент?
«Удастся ли мне так же сохранить храбрость и достоинство, когда настанет мое время?» – спрашивал я себя, выходя на мрачный асфальт больничной парковки. Снег все еще падал, и я снова поймал себя на мысли о том, до чего же я ненавижу больницы. Я завел машину и тронулся с места, терзаемый противоречивыми эмоциями. Вскоре я попал в пробку и принялся яростно проклинать машины и людей, сидящих за рулем, словно они были хоть сколько-нибудь виноваты в том, что хорошему, достойному человеку суждено умереть, оставив жену вдовой, а детей – сиротами. Я кричал и плакал, бестолково ударяя кулаком по рулю. Мне было стыдно, но не за то, что я не спас Дэвиду жизнь: лучшего лечения он и пожелать не мог, – а за то, что утратил профессиональную отрешенность. Собственные душевные страдания казались мне пошлыми на фоне хладнокровия Дэвида и мучений, которые перенесла его семья и которые я лишь бессильно наблюдал со стороны.»
Генри Марш честно признается, что не против забвения, относительно своих неудач. И его можно понять.
«– Помните о моем муже, время от времени думайте о нем. – Она протянула мне руку. – Вспоминайте его в своих молитвах. – Я помню всех пациентов, которые умерли после операции, – ответил я, а после того как ушел, добавил про себя: «Лучше бы не помнил».»
Нейрохирургам приходится постоянно лицом к лицу сообщать своим пациентам страшные вещи. Как это сделать? Привирая? Холодно и отстраненно? Успокаивая? Сочувствуя?
«Я ознакомил всех с предысторией и попросил Дэвида, одного из самых молодых стажеров, представить, что после проведения томографии его попросили встретиться с пациенткой, как это произошло вчера со мной. Что бы он сказал ей? Дэвид, обычно уверенный в себе и полный энтузиазма, молчал. – Ну же, – сказал я. – Ты должен ей что-то сказать. Ты ведь уже делал это раньше. – Э-э-э, ну… – Он пытался подыскать нужные слова. – Я бы сказал ей, что на снимке мы увидели аномальное образование с, э-э-э, масс-эффектом… – Ну и как она поймет эту хрень? – Я бы сказал, что нужно провести операцию, чтобы мы могли установить, что это такое… – Но ведь это неправда. Мы ведь прекрасно знаем, что это такое. Это чрезвычайно злокачественная опухоль с отвратительным прогнозом! Ты боишься сообщить об этом пациентке! Но она поймет, что все плохо, по тому, как ты на нее смотришь. Если бы речь шла о доброкачественной, безвредной опухоли, ты бы наверняка улыбался. Так что же ты ей скажешь? Дэвид ничего не ответил, и в сумрачной комнате вновь повисла неловкая тишина. – Да, задача непростая, – произнес я уже мягче. – Поэтому я вас и спрашиваю. Если приходится сообщать плохие новости, я никогда не могу определить, удалось ли мне их правильно преподнести или нет. Пациенты не звонят после этого со словами «Мистер Марш, мне очень понравилось то, как вы рассказали мне, что я скоро умру» или «Мистер Марш, это был полный отстой». Остается только надеяться, что я наломал не слишком много дров.»
Многим кажется, что врачам сложно из-за постоянного окружения из мучений и смертей. Однако намного больше терзает неопределенность и неуверенность, к которым нельзя привыкнуть.
«Мало кто из людей, не имеющих отношения к медицине, понимает, что больше всего врачей терзает неопределенность, а не то, что они постоянно сталкиваются с человеческими муками и смертями. Не так уж сложно позволить кому-то умереть, если совершенно точно знаешь, что никак не сможешь ему помочь. Хороший врач при этом, конечно, проявит сочувствие, но в подобной ситуации все и так понятно. Такова жизнь, и всем нам рано или поздно предстоит умереть.»
И можно ли простить молодым хирургам их неуемное желание практиковаться, не вдаваясь в подробный анализ целесообразности операции? И стоит ли оперировать особо сложные, практически безнадежные случаи, рискуя жизнью пациента, но при этом обретая уникальный и бесценный опыт?
«Теперь, после многолетней практики, мне несложно было сделать выбор, когда вставал вопрос о том, должен ли я оперировать или нет. Однако молодой хирург может столкнуться с куда более серьезной дилеммой. Как совершенствовать навыки, если не браться за сложные случаи? Но что, если у кого-то из коллег намного больше опыта?»
Много внимания автор уделяет несовершенству системы здравоохранения и устройству клиник. Достается и регламентированной новыми порядками толерантности:
«Порой я завидую хирургам предыдущего поколения, у которых учился: чтобы избавиться от накопившегося напряжения, они всегда могли выпустить пар, разозлиться и повести себя некрасиво, не опасаясь обвинений в запугивании и публичном оскорблении.»
И главврачам (иронично):
«Все главврачи, с которыми я сталкивался за годы своей карьеры (на данный момент их в больнице сменилось уже восемь), сразу после назначения обходят каждое отделение больницы, однако после этого их никто больше никогда не видит, если, конечно, не возникнет серьезная проблема. Этот не стал исключением. Полагаю, это и есть эффективное управление.»
И даже обезличивающим больничным пижамам:
«Еще были те, кто не доживал до приезда в больницу и кого «Скорая помощь» привозила уже мертвыми. Как стажеру, мне поручали констатировать смерть бедняг, которых инфаркт или инсульт застал на улице. В таких случаях мне предъявляли полностью одетое тело, с которого приходилось снимать одежду, чтобы прослушать сердце стетоскопом, – это сильно отличалось от процедуры констатации смерти у больничных пациентов, на которых были надеты одинаковые обезличивающие пижамы. Мне казалось, что своими действиями я оскорбляю этих несчастных, и хотелось извиниться перед ними за то, что я вынужден расстегивать их одежду, хотя мертвым явно наплевать на это. Поразительно, насколько одежда все меняет.»
А единственное, на что может рассчитывать врач, совершивший ошибку, это…
«Врачи должны нести ответственность за свои ошибки, потому что власть развращает. Должны быть специальные процедуры подачи жалоб, судебные тяжбы, комиссии по расследованию, наказания и выплаты компенсаций. И в то же время, если ты не скрываешь и не отрицаешь совершенную ошибку, если пациенты и их родственники видят, что ты сокрушаешься из-за нее, в таком случае (если повезет) ты можешь получить величайший из даров – прощение.»
И наконец размышления о смерти самого Генри Марша:
«Какой должна быть хорошая смерть? Безболезненной, само собой, но смерть включает много аспектов, только одним из которых является физическая боль. Полагаю, как и большинство врачей, я видел смерть во всех ее многочисленных проявлениях и могу с уверенностью сказать: моей маме действительно повезло. Размышляя о собственной смерти (чего стараюсь всячески избегать, и это естественно), я надеюсь на быстрый и безболезненный конец, например, от сердечного приступа или инсульта, причем желательно во сне. Вместе с тем я прекрасно понимаю, что мне вовсе не обязательно так повезет. Мне точно так же может не посчастливиться – и какое-то время придется прожить без малейшей надежды на будущее, когда останется лишь оглядываться на прожитые дни. Мама верила в некую жизнь после смерти, однако я придерживаюсь иных взглядов. Если я не умру мгновенно, то для меня единственным утешением станет моя последняя оценка собственной жизни. И хочется верить, что перед смертью у меня, как и у мамы, не останется никаких сожалений.»
Как подведение итога, цитата из интервью Генри Марша порталу LB.ua:
«В Англии вам требуется три месяца, чтобы научиться делать операцию, три года - чтобы понять, когда её нужно делать, и 30 лет - чтобы понять, когда её не делать. Одно дело - быть способным сделать операцию, другое - знать, когда её нужно сделать.»
Как далеки мы от однозначности мнений в диагнозах, прогнозах, решениях, в вопросах блага и зла, души и личности, жизни и смерти. При внимательном чтении эта книга буквально перемалывает вас внутри, задавая неудобные вопросы, на которые нет единого ответа. И счастье, если эти ответы так и не придется давать. И задумываясь над жизнью (или уже не жизнью) пациента из очередной главы, а попутно размышляя и над жизнью своей, хочется выйти в ближайший парк, сесть на лавочку и спокойно и глубоко дышать, глядя на небо, пока это еще возможно и это не доставляет боли.
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Отличное издание. Ничего лишнего, а то что есть, выполнено на традиционном для нон-фикшн книг уровне.
Формат стандартный (145x215 мм), твердый переплет, без суперобложки, 320 страниц.
Достоинства издания: твердый переплет, плотная белая бумага, отличное качество печати, колонтитулы с названием читаемой главы, информация об авторе.
Недостатки издания: не обнаружено.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Пожалуй, это одна из самых тяжелых прочитанных мной книг. И дело даже не в самих ужасных болезнях и в смертях и мучениях. Дело в том, что все эти смерти и болезни не детерминированы какими-то проступками заболевших. Этически они ошибочны. И тем сложнее взаимодействие врача и самого пациента к ним. Эта моральная неразрешенность просто разрывает надвое во время чтения. Сильный опыт, заставляющий ценить жизнь.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Определенно, эту книгу стоит прочитать всем врачам. Это касается примеров сложной профессиональной этики. Также порекомендовал бы ее тем, кому нравятся честные и пронзительные рассказы о профессиях, причем весьма непростых. Тем, кому хочется прочитать грустное драматическое произведение о самом главном – человеческой жизни. Как бы это странно не прозвучало, книга может вполне понравится любителям творчества Э.М. Ремарка, где как известно, всегда кто-то умирает.
ТЕГИ: Нон-фикшн, мемуары, медицина, нейрохирургия, этика.
ВИДЕО В ТЕМУ: В 1992 году Генри Марш приехал в Киев, чтобы прочитать лекцию, и был потрясён тем, насколько бедна постсоветская Украина, и насколько отстала ее нейрохирургия. С этого года началось сотрудничество Генри Марша и украинского нейрохирурга Игоря Курельца. Режиссер Джеффри Смит в 2007 году снял про это фильм «The English Surgeon» (ссылка с русскими субтитрами).
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=
https://www.livelib.ru/review/1086401-ne-navredi-istorii-o-zhizni-smerti-i-nejrohirurgii-genri-marsh