Энтони Берджесс «Заводной апельсин» - рецензия П. Можейко
«Если экран не выбил мозги, на помощь приходит дубинка.» (Аркадий Давидович)
НАЗВАНИЕ: Заводной апельсин
АВТОР: Энтони Берджесс
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: A Clockwork Orange
ISBN: 978-5-17-079974-9
ГОД ИЗДАНИЯ: 2014
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «АСТ. Астрель»
СЕРИЯ: «Зарубежная классика»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Октябрь 2019
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
МОЕ МНЕНИЕ О КНИГЕ:
В 1962 году был впервые опубликован небольшой роман тогда еще не широко известного английского писателя Энтони Берджесса, в котором он, сублимируя личный опыт потери жены после того, как она потеряла ребенка и волю к жизни после изнасилования американскими дезертирами во время Второй мировой войны, вернул в литературу, а затем и в кино, благодаря великолепной экранизации Стэнли Кубрика, тему насилия, заставив задуматься возрождающуюся послевоенную Европу о его природе.
Сюжет:
Алекс – подросток хулиган, живущий со своими родителями в альтернативной Англии (или в Англии недалекого [для писателя, т.е. примерно 1970-е] будущего). Главное его развлечение и способ добычи средств – хулиганство (избиение прохожих на ночных улицах города, угон автомобилей, кражи и употребление молочных коктейлей с добавлением наркотических веществ в местном баре). Вместо школы, Алекса интересуют девочки (kisy). Три его близких глуповатых друга составляют его же банду. Однажды, между друзьями назревает конфликт на почве главенства в банде. При осуществлении очередной кражи Алекса предают друзья, а сам он превышает допустимую силу удара при защите от нападок хозяйки дома, в результате чего она умирает. Обвинённый в убийстве и прочих криминальных эпизодах Алекс получает приговор в 14 лет тюрьмы, но отбыв лишь несколько из них подпадает под новую программу принудительного перевоспитания преступников. «Результат всего лишь через две недели». Принцип революционного «перевоспитания» заключается в том, что преступнику безостановочно показывают фильмы с эпизодами насилия, предварительно вкалывая особую сыворотку, которая психологически связывает насилие и отвращение в голове пациента, после чего он просто физически неспособен к преступлениям. Алекса выпускают на свободу. Но он понимает, что за эти несколько лет от него отвернулись все, и семья, и друзья, которые, к тому же, сами стали копами. В отчаянии Алекс выбрасывается из окна, но значительно повредив тело и получив сотрясение мозга, он выживает и с реабилитацией получает излечение от «перевоспитания», понимая, что теперь способен снова заниматься любимым делом. Его главная новая задача – месть своим бывшим друзьям, предавшим его. Только когда он встретит одного из них в кафе, где тот ему расскажет про свою мирную жизнь, Алекс поймет, насколько он отвратителен сам себе, а также поймет и то, что насилие глупо, а сам он – повзрослел…»
1960-е… Европа отстроилась после большой войны, подросло новое послевоенное поколение, вырос достаток, появилась возможность «жить для себя», старые враги исчезли в пучине истории, новые, казалось бы не появились. Все это: обилие свободного времени, денег, отсутствие новых устремлений, крах старых идеологий породило множество новых молодежных субкультур, и если одни из них «сжигали себя» в свободной любви, искусстве, экспериментах с химическими веществами, безумном шопинге и путешествиях, то другие, не застав войны и бедности, предпочитали ностальгировать по насилию и выискивали себе врага в окружающих, будь то ботаники из профессуры, банковские «белые воротнички», напыщенные модники или неловкие иностранцы и эмигранты. Так рождались «маленькие философии», подобные той, которой придерживался главный герой романа.
«Зато в будущем, которое потом когда-нибудь все равно ведь раскроет мне свои снежно-белые лилейные объятья (пока не наткнусь на nozh или не взметнется последним судорожным выбрызгом кровь среди искореженного металла и битого стекла на шоссе), в этом прекрасном будущем все мои усилия, все старания будут направлены на одно: только бы больше не vlipnutt. И это будет как минимум честно. Но больше всего веселило меня, бллин, то усердие, с которым они, грызя ногти на пальцах ног, пытаются докопаться до причины того, почему я такой плохой. Почему люди хорошие, они дознаться не пытаются, а тут такое рвение! Хорошие люди те, которым это нравится, причем я никоим образом не лишаю их этого удовольствия, и точно так же насчет плохих. У тех своя компания, у этих своя. Более того, когда человек плохой, это просто свойство его натуры, его личности – моей, твоей, его, каждого в своем odinotshestve, – а натуру эту сотворил Бог, или Bog, или кто угодно в великом акте радостного творения. Неличность не может смириться с тем, что у кого-то эта самая личность плохая, в том смысле, что правительство, судьи и школы не могут позволить нам быть плохими, потому что они не могут позволить нам быть личностями. Да и не вся ли наша современная история, бллин, это история борьбы маленьких храбрых личностей против огромной машины? Я это серьезно, бллин, совершенно серьезно. Но то, что я делаю, я делаю потому, что мне нравится это делать.»
Своим романом, Берджесс заявляет, что насилие, как таковое, это одновременно сознательный выбор (или, как минимум, потакание своим устремлениям и желаниям) и часть личности. Более того, если это часть личности, то оно, насилие, может вполне уживаться с чувством прекрасного и другими ее составляющими частями. Берджесс виртуозно подчеркивает это любовью Алекса к классической музыке. И если каким-то образом изящное искусство подчеркивает жестокость (а оно априори его подчеркивает всегда, хотя бы тем, что оттеняет его), то это только еще больше заводит хулигана.
«Обе вмиг оказались razdety; заходились от хохота, находя необычайно забавным вид дяди Алекса, который стоял голый и торчащий со шприцем в руке, как какой-нибудь доктор, а потом, выбрызнув из шприца тонкую струйку, вколол себе в предплечье хорошенькую дозу вытяжки из мартовского вопля камышового кота. Потом вынул из конверта несравненную Девятую, так что Людвиг ван теперь тоже стал nagoi, и поставил адаптер на начало последней части, которая была сплошное наслаждение. Вот виолончели заговорили прямо у меня из-под кровати, отзываясь оркестру, а потом вступил человеческий голос, мужской, он призывал к радости, и тут потекла та самая блаженная мелодия, в которой радость сверкала божественной искрой с небес, и, наконец, во мне проснулся тигр, он прыгнул, и я прыгнул на своих мелких kisk.»
Возможно, прием смешения прекрасного и отвратительного в литературе и кино стал популярным именно после романа Берджесса. Вообще, в «Заводном апельсине» довольно много классической музыки, которая, наравне с некоторой театральностью криминальных эпизодов, выполняет свою особою роль в романе, делая его не таким сухим, как сводка в газете, и постоянно провоцируя читателя полюбить его «вроде бы не таких уж и отмороженных» героев.
Сложно найти человека, который вовсе бы был лишен хотя бы эпизодической агрессии. Такова наша природа. Но как быть, когда сознательная агрессия одного становится угрозой для других? Современная система и традиционные схемы («око за око») предлагают НАКАЗАНИЕ в виде платы, и СТРАХ НАКАЗАНИЯ в виде сдерживающего фактора. Но если для порядочного человека и ЖЕЛАНИЕ НАСИЛИЯ и СТРАХ НАКАЗАНИЯ находятся на одной чаше весов, «чаше недопустимых действий», то для выбравшего путь хулигана ЖЕЛАНИЕ находится в постоянном хлипком противовесе со СТРАХОМ НАКАЗАНИЯ. Отсюда видно, что при коррумпированной власти, трусливой полиции, неэффективном расследовании удельный вес в чаше СТРАХА становиться ничтожно мал, провоцируя хулигана на безнаказанные (с его стороны) действия. Если преступность мала, то для благополучия достаточно изолировать тех немногих, кто решился пойти по скользкому пути. Но если преступность велика, как в романе, то просто посадить всех и вся недостаточно. Возникает проблема: как сделать из них «нормальных» людей. Одно из самых популярных, топорных и очевидных решений у человечества: ликвидировать проблему. И если в реальных тоталитарных режимах не брезговали уничтожать человека целиком, то в романе решили уничтожать лишь часть его личности, а именно – любовь к насилию в ней.
Насилие для хулигана – это и удовольствие, и способ жить в согласии с собой. Лишая его выбранного им самим пути, мы лишаем его самого себя. Отбирая одни стремления, «перевоспитатели» в романе не дают ему новых. Разучивая избивать, они не учат Алекса любить. В результате остается лишь половина личности. Это принудительная моральная кастрация, а стало быть, насилие, искорененное насилием.
Посмотрите, как Алекс лишается своего преступного «Я»:
«Правда, не исключено, конечно же, и такое, бллин, что эта жидкость Людовика, действуя на манер прививки, циркулирует у меня в крови и отныне всегда, во веки веков будет заставлять меня заболевать каждый раз, когда я вижу насилие и жестокость. От такой мысли я разинул rot и зарыдал – УУУУУ-хууу-хуууу, – отчего слезы вроде как застлали вид на то, чем мне полагалось во что бы то ни стало любоваться, застлали его благостными каплями бегучего серебра. Но эти svolotshi в белом проворно подоспели с платками и принялись вытирать мне слезы, приговаривая: «Ну, ну, разнюнился, вакса-плакса!» И снова все чисто у меня перед глазами – немцы подталкивают причитающих и плачущих евреев – vekov, zhenstshin, maltshikov и devotshek – в камеры, где им всем конец от ядовитого газа. «Уууу-хууу-хууууу!» – снова, не удержавшись, завыл я, и снова ко мне подскочили вытереть слезы, проворно, чтобы я не упустил ни одной детали из того, что мне показывали. То был ужасный и отвратительный день, о други мои и братие.»
Но обратите внимание, что в этом эпизоде Алекс горюет не по жертвам в транслируемых кинофильмах. Нет. Сочувствия к ним у него нет. Он горюет лишь по своим утраченным способностям. Но перевоспитание ли это!?
Более того, «перевоспитатели» обращают в оружие и удовольствия Алекса, лишая его даже безобидных благ:
«– Грязные vyrodki, – со всхлипом проговорил я. Потом более жестко: – Я не возражаю, пускай будет насилие и всякий прочий kal. С этим я уже смирился. Но насчет музыки это нечестно. Нечестно, чтобы я становился больным, когда слушаю чудесного Людвига вана, Г. Ф. Генделя или еще кого-нибудь. Так делать могут только злобные svolotshi, я никогда вас не прощу за это, kozly!»
И тут мы плавно подошли к главному вопросу, который задает Энтони Берджесс в своем романе: какое истинное условие перевоспитания? И дает ответ: это ВЫБРАННЫЙ самостоятельно отказ от насилия как части своей личности и своих устремлений.
«Что нужно Господу? Нужно ли ему добро или выбор добра? Быть может, человек, выбравший зло, в чем-то лучше человека доброго, но доброго не по своему выбору?»Все это, в свою очередь, обнажает главную проблему множества современных тюрем, в которых потеря личности и человечности не играет большой роли, главное благополучие и сохранность самой пенитенциарной системы. В этом ее шарлатанство и в этом причина думать над тем, как ее улучшить.
«– Как насчет выбора? – пророкотал глубокий грудной бас. То был знакомый мне голос тюремного свища. – Ведь он лишен выбора, не так ли? Только что нами виденный чудовищный акт самоуничижения его заставила совершить боязнь боли и прочие своекорыстные соображения. Явно видна была его неискренность. Он перестает быть опасным для окружающих. Но он также перестает быть существом, наделенным способностью нравственного выбора. – Это все тонкости, – чуть улыбнулся Бродский. – Мотивациями мы не занимаемся, в высокую этику не вдаемся. Нам главное – сократить преступность и… – И, – подхватил щеголеватый министр, – разгрузить наши отвратительно переполненные тюрьмы.»
В конце романа мы видим весь трагизм Берджесса, который в своих поисках нашел лишь одно действительно верное и действующее средство «выбранного лично» отказа от насилия и преступности. Это средство – взросление. Почему трагизм? Потому что не всем суждено будет повзрослеть. Одни просто не доживут, как некоторые из друзей самого Алекса, а другим так и не суждено будет вовремя встретить на своем пути того, кто убедительно покажет, что жить по-другому можно. Трагизм заключается еще и в том, что агрессия часто становится привлекательной как раз для неокрепших подростковых умов (что в научно, к слову, подтверждает в своей последней книге «Биология добра и зла» Роберт Сапольски), обрекая их на повторение ошибок отцов и делая слишком большими риски неправильного или недостаточного воспитания. Но где граница между слишком строгим воспитанием непослушного ребенка и насилием, ломающим его личность?
«Однако вдруг возникало очень ясное ощущение, что если я перейду из комнаты, где горит камин и накрыт стол, в соседнюю, то там как раз и обнаружу то, что мне на самом деле нужно, и тут все сошлось воедино – и картинка, вырезанная ножницами из газеты, и случайная встреча с Питом. Потому что в соседней комнате в колыбельке лежал гулюкающий младенец, мой сын. Да, да, да, бллин, мой сын. И вот уже я чувствую, как в груди появляется сосущая пустота, и сам же этому ощущению удивляюсь. И вдруг я понял, что со мной, бллин, происходит. Я просто вроде как повзрослел. <…>
Сын, сын, мой сын. У меня будет сын, и я объясню ему все это, когда он подрастет и сможет понять меня. Однако только лишь подумав это, я уже знал: никогда он не поймет, да и не захочет он ничего понимать, а делать будет все те же vestshi, которые и я делал, – да-да, он, может быть, даже убьет какую-нибудь старую ptitsu, окруженную мяукающими kotami и koshkami, и я не смогу остановить его. А он не сможет остановить своего сына. И так по кругу до самого конца света – по кругу, по кругу, по кругу, будто какой-то огромный великан, какой-нибудь Бог или Gospodd (спасибо бару «Korova») все крутит и крутит в огромных своих ручищах voniutshi griaznyi апельсин.»
Взросление приходит к нам поздно. Часто, очень поздно. Оно уменьшает риски насилия, но что делать до того времени, пока оно не пришло? Если подумать над этим романом, то единственное, что нам остается, так это дать нашим детям верные моральные ориентиры, обеспечить их благополучие и надеяться, что ориентиры эти окажутся привлекательными и в долгосрочной перспективе действительно верными. Но имеем ли мы на это право?..
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
«Зарубежная классика» - вполне себе обычная АСТовская книжная серия, примечательная разве что иногда весьма удачным подбором картин на обложке. К сожалению, эта серия весьма неравномерна по качеству бумаги. Конкретно в моем экземпляре она плотная, но желтая. В отличие от серии «Книга на все времена», эта серия действительно больше ориентирована на классику и не стремится поглотить все на свете.
Формат стандартный (130x205 мм), твердый переплет, без суперобложки, 222 страницы.
Достоинства издания: твердый переплет; плотная бумага; высокое качество печати; наличие верхнего колонтитула, главы начинаются с новой страницы, комментарий переводчика.
Недостатки издания: отсутствие содержания, желтая бумага.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Несмотря на то, что эта книга для меня была абсолютно заспойлерена многократным просмотром фильма Стэнли Кубрика, прочитать ее было полезно, т.к. все равно, чтение дарит некоторые особые эмоции, недоступные кино. Я считаю «Заводной апельсин» большим рассуждением о насилии в формате небольшого романа, доказывающего, что насилие не искореняет насилие, а вот взросление и среда, в которой воспитывается ребенок – да.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
«Заводной апельсин» - роман актуальный с момента своего издания и до сих пор. Я бы включил его в ТОП обязательных к прочтению романов ХХ века. А поразмышлять на тему насилия и наказания за него будет полезно каждому, тем более что сам роман весьма небольшой.
ТЕГИ: Социальная фантастика, эксперимент, психологизм, криминальная драма, насилие, возмездие, взросление.
ВИДЕО В ТЕМУ: Одно из последних предложений по перевоспитанию преступников не так давно было озвучено самой известной англичанкой. Собственно, вот оно, в видео.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=
https://www.livelib.ru/review/1203255-zavodnoj-apelsin-entoni-berdzhess