Эрик Вейнер «Философский экспресс: Уроки жизни от великих мыслителей» - рецензия П. Можейко
«Наука — это то, что Вы знаете, философия — то, чего не знаете». (Бертран Рассел)
НАЗВАНИЕ: Философский экспресс: Уроки жизни от великих мыслителей
АВТОР: Эрик Вейнер
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: The Socrates Express: In Search of Life Lessons from Dead Philosophers
ISBN: 978-5-00139-454-9
ГОД ИЗДАНИЯ: 2022
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Альпина нон-фикшн»
СЕРИЯ: ---
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Июль 2025
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕМногие думают, что философия – это душные кабинеты с пыльными книжными полками, малопонятные тексты на давно забытом языке и теории, которые далеки от реальности и от 99,9(9) % людей. Американский писатель, журналист, мыслитель и путешественник Эрик Вейнер считает, что для философии достаточно прогулки, разговора и умения посмотреть на вещи с необычной стороны. И все? Ну почти…
Судьба и профессия журналиста заносила Эрика Вейнера в Бутан, Японию, Катар, не говоря уже про многочисленные страны Западной Европы, а по последней, мыслителю удобнее и приятнее всего путешествовать на поезде.
«Что философия, что поезда кажутся несколько замшелыми: когда-то и то и другое было важнейшей частью жизни людей, а теперь они стали старомодным пережитком. На поездах сегодня ездят лишь те, у кого нет другого выбора. Так же и философию изучают те, кого не смогли отговорить родители. Философия, как и поезда, была в ходу, пока люди не изобрели чего-то получше».
Эта книга – своеобразное интеллектуальное паломничество к мировой философии, но путешествие это призвано не только (и не столько) отдать дань великим мыслителям прошлого, сколько используя их опыт, вернуть простым людям философию в ее первоначальном значении: как школу осознанной и мудрой жизни, учащей быть внимательным и любопытным, мудрым и спокойным.
Эта далеко не первая книга довольно популярного формата «гений и место», где через окружающую того или иного творца среду, рассказывается история его жизни и указываются источники его вдохновения. Более того, «Философский экспресс» не первая книга такого формата в библиографии самого Эрика Вейнера (его перу также принадлежит переведенный на русский язык бестселлер «География гениальности. Где и почему рождаются великие идеи»). Но отличие именно этого путешествия-размышления в том, что его материалы с большой степенью вероятности практикоприменимы в жизни любого читателя. Почему? Потому что темы, поднятые в этой книге, касаются каждого из нас, к какой бы культуре, нации, партии, семье, корпорации, команде мы не принадлежали.
Вейнер подчеркивает «информационную» проблему, которую можно сегодня наблюдать в любом развитом обществе:
«Мы не понимаем, чего на самом деле хотим. Нам кажется, что мы нуждаемся в информации и знаниях. Но это не так. Нам нужна мудрость. Это не одно и то же. Информация — это просто куча фактов, знание представляет собой «кучу» более организованную. Мудрость же распутывает клубки фактов, находит в них смысл и — что особенно важно — дает понять, как лучше всего их использовать. Как говорил британский музыкант Майлз Кингтон, «знание — это быть в курсе, что помидор — фрукт. Мудрость — это не класть его во фруктовый салат». Знание знает. Мудрость видит».
Кстати, а что такое мудрость? Вот какие пять критериев мудрости вывели ученые в долгих спорах:
«Мудрость» — одно из тех слов, которые известны всем, но никем не определены. Психологи десятилетиями бились над тем, чтобы сформулировать достойное определение. В 1980-х годах группа исследователей берлинского Института человеческого развития Общества Макса Планка решила наконец сделать это раз и навсегда. В рамках берлинского проекта «Мудрость» были выявлены пять критериев, определяющих это понятие: знание фактов, знание процессов, соблюдение жизненного контекста, релятивизм ценностей, работа с неопределенностью».
Все это звучит красиво, но как-то пафосно и слишком заумно. Поэтому Вейнер предлагает посмотреть на философию, просто как на проводник к мудрости и повод к саморазвитию, т.е. вот так:
«В местном книжном магазине раздел «Философия» расположен по соседству с разделом «Книги по саморазвитию». Будь в древних Афинах книжный, эти книги стояли бы на одной полке. Философия и была работой над собой. Философия помогала решать насущные вопросы. Философия лечила. Она была лекарством для души. Философия помогает, но не так, как это делает массаж горячими камнями. Философия отнюдь не ленивая и приятная расслабуха. Это не спа-салон, а спортзал».
В чем главная ценность философии как для простого человека, так и для «профессионального» философа?
«Наука не поможет понять, насколько прекрасен вид из окна вашего вагона. Философия тоже не в силах этого сделать (но это не точно), зато с ее помощью вы можете посмотреть на мир по-другому — и вот это очень ценно».
И вот как раз именно это и поможет вам сделать этот сборник!
Слово «экспресс» в названии книги присутствует сразу в двух значениях. Во-первых, это конечно же отсылка к железнодорожному транспорту, к очередному отправлению с которого Эрик Вейнер начинает каждую свою главу. Он все время передвигается, и точка назначения каждого его путешествия ведет к новому мыслителю и новому взгляду на нашу жизнь. Второе значение слова «экспресс» намекает на то, что идеи будут даны кратко, и заинтересованный читатель сам должен раскрыть их для себя глубже.
К слову, забавный момент, как переведено оригинальное название книги на русский язык. Сравните:
1) «The Socrates Express: In Search of Life Lessons from Dead Philosophers»
2) «Философский экспресс: Уроки жизни от великих мыслителей»
Оригинальное «Сократов экспресс» - более остроумно, потому что отсылает нас к умению древнего философа задавать вопросы, особенно самому себе. Зато «философский экспресс» более понятное название. Интереснее то, как «мертвые философы» превратились в «великих мыслителей». Но! Русское название более справедливо, потому что не все представленные в книге мыслители были философами в классическом понимании этого слова (как писательница Сэй-Сёнагон), но, справедливости ради, все они действительно давно покинули этот мир.
«Для книги я выбрал четырнадцать мыслителей. Выбирал с умом. Все эти люди мудры, хотя и каждый по-своему. Разные мыслители — разные грани мудрости. Жили они в очень разное время — Сократ в V веке до нашей эры, Симона де Бовуар в XX веке — и в разных местах, от Греции до Китая, от Германии до Индии. Все четырнадцать уже ушли в мир иной, но хорошие философы до конца не умирают — они продолжают жить в умах других».
Текст в главах выстроен в три уровня. Первый уровень – это реальность и современность. Здесь Эрик Вейнер полным самоиронии легким стилем рассказывает о своем путешествии в очередную точку мира. Особое место занимают в этой части повествования мелкие неудачи, которые регулярно с ним происходят, и достойные фильмов Квентина Тарантино диалоги с дочерью-подростком (к слову, удочеренной автором в Казахстане). Постепенно он вплетает в текст отсылки к жизни и творческому наследию того мыслителя, с которым связано это место. Далее он раскрывает основные идеи философа, неизменно проводя параллели с нашим днем. Т.е. мы погружаемся сначала в прошлое и биографию мыслителя (второй уровень), а потом переходим к его идеям (третий уровень). Наконец, в конце главы Эрик Вейнер подводит своеобразный итог, чему нас учит новая идея и как можно применить ее простому человеку в своей жизни, возвращая тем самым снова в современность.
Таким образом, Эрик Вейнер ловко объединяет в своей книге дневник путешественника, учебник по истории, краткий справочник философских учений и практическое руководство по саморазвитию. Удивительно то, насколько неотделимы эти ипостаси на каждой странице этой книги.
Со своим искрометным остроумием Вейнер отмечает главную проблему в современном философском образовании:
«Сегодня почти нигде не учат само́й философии. Преподают историю философии, но непосредственно философствовать не обучают. Философия не похожа на другие учебные предметы: это не свод знаний, скорее образ мыслей, способ бытования в мире. Не «что» или «почему», но «как». В наши дни никого не занимает это «как».
Поэтому, автор предлагает нам вспомнить высказывание Мориса Рислена: «Жизнь рано или поздно всех нас делает философами», и не откладывая приступить к трансформации. Для этого он ловко придумал каждую главу начать с глагола, а что мотивирует лучше призыва к действию?
Эрик Вейнер научит вас вставать с постели, как это стоически делал каждое утро (на самом деле обед) Марк Аврелий;
научит смело признавать свое незнание и не бояться задавать много сложных вопросов, а также удивляться, как это делал Сократ;
научит гулять размышляя и ценить пешие прогулки, а также чувствовать, как это делал Жан-Жак Руссо;
научит видеть в обыденном великое, как это делал отшельник Генри Торо в своей хижине;
научит слушать музыку, как это делал Артур Шопенгауэр, противостоя Воле в мире своего представления;
научит радоваться тому, что имеешь, не гоняясь за бесполезными удовольствиями, как это делал Эпикур;
научит быть внимательным, концентрироваться на сути, и тем самым проявлять искреннюю любовь, как это удавалось Симоне Вейль;
научит сражаться без насилия, как это получалось у Ганди;
научит быть добрым, опираясь на ритуал, как это делал Конфуций и его ученики;
научит ценить прекрасное в малом и чувствовать, то что вам действительно сейчас нужно и важно, как это делала при написании своих «Записок у изголовья» Сэй-Сёнагон;
научит ни о чем не жалеть, как убедился в этом на очередном круге «вечного возвращения» Фридрих Ницше;
научит справляться с трудностями, и понимать, что зависит от нас, а что нет, также, как с этим справлялся Эпиктет;
научит стареть и не бояться старости, следуя принципам Симоны де Бовуар;
научит принимать свою смертность, как это откровенно и храбро делал Мишель де Монтень!
Весь этот опыт, которым может поделиться с нами философия прошлого, и его активное применение в повседневной жизни позволит вам не найти смысл жизни (что, как многие полагают, и является целью философии), а вести осмысленную жизнь (а это как раз и есть ее цель)! Это главная идея книги, и главная метаморфоза, которая, возможно, произойдет с вами после ее прочтения, ну или после прочтения трудов всех вышеназванных мыслителей. Начните с малого, ведь «иногда невозможно знать, куда направляешься, пока не отправился в путь».
А теперь я предлагаю познакомиться с КОНСПЕКТОМ-ЦИТАТНИКОМ, в котором я сохранил для себя и для вас основные идеи и важные наблюдения из этой наполненной смыслом и оптимизмом книги.
КОНСПЕКТ-ЦИТАТНИКГЛАВА 1. «ВСТАВАТЬ С ПОСТЕЛИ, КАК МАРК АВРЕЛИЙ».
Проблема пробуждения:
«По словам французского писателя-экзистенциалиста Альбера Камю, самоубийство — единственная «по-настоящему серьезная философская проблема». Стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить? Все прочее лишь метафизическая трескотня. Говоря проще: нет философа — нет и философии.
Предположение Камю вполне логично, но, по-моему, несовершенно. Если вы пробились сквозь его самоубийственный вопрос и решили, что да, жить — это хорошо (то есть хорошо на данный момент; экзистенциальные вопросы никогда не обретают окончательного ответа), перед вами встает вопрос следующий, еще более мучительный: а вставать с постели надо? Вот она, единственная, на мой взгляд, по-настоящему серьезная философская проблема. Если некая доктрина не способна вытащить человека из-под одеяла, зачем она вообще нужна?
Подобно всем великим вопросам, Великий Постельный Вопрос на самом деле скрывает в себе несколько других. Прочь одеяло — изучим его подробно. На первом уровне мы задаемся вопросом: могу ли я встать с постели. Если вы не инвалид, ответ утвердительный: да, могу. Помимо этого, мы спрашиваем: имеет ли смысл вылезать из кровати, и наконец: следует ли нам вставать. Вот тут начинаются сложности».
А что если применить к проблеме утра «гильотину Дэвида Юма»?
«Шотландский философ Дэвид Юм много размышлял над подобными вопросами, хотя, как правило, и не в постели. Для него существовало два измерения: то, что «есть», и то, что «до́лжно».
«Есть» связано с наблюдением. Мы безоценочно наблюдаем эмпирическую пользу вставания с постели: например, кровь начинает двигаться быстрее, увеличиваются шансы заработать денег. Компонент же «до́лжно» связан с моральной оценкой, то есть не в чем преимущества вставания с постели, а почему мы должны так поступить.
По мнению Юма, мы слишком быстро переходим от «есть» к «до́лжно». Моральное «до́лжно» никогда не проистекает непосредственно из фактического «есть». (Именно поэтому проблему «есть/до́лжно» называют также «гильотиной Юма»: он отсекает одно от другого и настаивает на том, что их должно нечто разделять.)»
Важное о философии Аврелия:
«Марк всегда исходил из утверждения стоиков о том, что всякая философия начинается с понимания собственной слабости. <…> Я всегда подозревал, что основа моей неспособности встать с постели — скрытая, не вполне осознанная ненависть к себе. Марк храбрее меня: он это признает. «Не любишь ты себя, иначе любил бы и свою природу, и волю ее», — говорит он, а через пару страниц снова поддается этому порыву и почти достигает сочувствия к самому себе: «Хватит этой жалкой жизни, ворчанья, обезьянства. <…> Ты… предпочитаешь завтра стать хорошим, а не сегодня быть».
Самые безжалостные колкости он приберег для эгоизма, который находил в себе: «Нежась в постели, как сейчас, я думаю только о себе». То есть в конечном итоге быть под одеялом означает для него быть эгоистом. Это и заставляет Марка двигаться. Встать — его долг. Долг, но не обязанность. Поскольку это разные вещи: долг произрастает изнутри, обязательства привносятся снаружи. Действуя из чувства долга, мы делаем что-то добровольно, чтобы подняться выше и поднять других. Смысл обязанностей — защитить себя (и только себя) от неприятных последствий. Марк понимал эту разницу, но, как всегда, ему нужно было себе о ней напомнить: «Поутру, когда медлишь вставать, пусть под рукой будет, что просыпаюсь на человеческое дело». Не стоическое, не императорское, даже не римское — просто человеческое».
ГЛАВА 2. «УДИВЛЯТЬСЯ, КАК СОКРАТ».
Сократ и умение задавать вопросы:
«Не Сократ изобрел вопросы как таковые, но именно он навсегда изменил и то, как их задают, и то, как на них отвечают. Именно Сократ изменил то, как вы мыслите и действуете, даже если вы ничего о нем не знаете».
Концепция сократовой «безумной мудрости»:
«Сократ практиковал так называемую безумную мудрость. Это понятие встречается в разных традициях — от тибетского буддизма до христианства; в основе его мысль о том, что путь к мудрости не бывает прямым. Придется свернуть то влево, то вправо, прежде чем доберемся до нее. Безумная мудрость означает отказ от социальных норм и может повлечь за собой остракизм, а то и хуже — последователей. Это древнейшая шоковая терапия. Никто не любит, когда его шокируют, и безумных мудрецов мы чаще считаем скорее безумными, нежели мудрыми».
Концепция «продуктивного невежества» от Сократа:
«Худшим невежеством Сократ считал то, которое маскируется под знание. Лучше честное, открытое незнание, чем узколобое, подозрительное знание. Так и появилось это невинное неведение, эта, по выражению философа Карла Ясперса, «удивительная новая наивность», ставшая главным ответом Сократа на вопросы человечества. Она и сегодня является одной из движущих сил философской мысли».
Значение наследия Сократа:
«Нет «сократовских идей», лишь сократовская мысль. Ему были важны средства, а не цели. Сегодня мы помним «афинского овода» не за то, что он знал, но за то, как он работал с этим знанием. Его интересовали скорее методы, чем знания. Знание — скоропортящийся продукт, методы же могут долго не устаревать.
Ученые придумали много красивых названий для метода Сократа: диалектика, эленхия, индуктивное умозаключение. Я предпочитаю более простой вариант: разговор. Понимаю, это звучит неинтересно и вряд ли такое утверждение принесет мне Нобелевскую премию, но это правда. Сократ разговаривал с людьми. Современный философ Роберт Соломон назвал это «просветленным битьем баклуш». Замечательно, не правда ли?»
Чем отличается хороший философский вопрос?
«С точки зрения Сири, «Не видел мои ключи?» и «В чем смысл жизни?» — вопросы одного плана. Цель обоих — получить информацию; на оба бывает трудно ответить, по крайней мере у меня дома; но информация, запрашиваемая ими, совершенно разного рода. Чем масштабнее вопрос, тем менее интересен нам чисто информативный ответ. Что такое любовь? Почему существует зло? Задавая такие вопросы, мы претендуем не на информацию, но на нечто большее: на смысл. Вопросы не носят односторонний характер: они движутся (как минимум) в двух направлениях, взыскуя смысл и одновременно его сообщая».
О природе интереса:
«Слово «интерес» происходит от латинского inter esse — «быть между, внутри». На первом уровне «интересоваться» значит искать информацию, как делает Сири: «Интересно, где бы купить темный шоколад?» На втором — это значит не гнаться за быстрым ответом, замереть хотя бы на мгновение и просто поразмышлять. <…> «Любая философия начинается с изумления». По Сократу, способность изумляться, испытывать интерес не врожденная, подобно светлым волосам или веснушкам. Это навык, и любой из нас может его освоить. <…> Не узнаешь, пока не попробуешь; не попробуешь, пока не заинтересуешься».
Чем интерес отличается от любопытства?
«Часто мы путаем интерес с любопытством. В принципе, и то и другое — ценное средство от апатии, но действуют они по-разному. Интерес в определенном смысле коренится в личности, а любопытство — нет. Можно любопытствовать без страсти. Можно без страсти задавать вопросы. Но интересоваться без страсти не получится. Любопытство пассивно: оно всегда готово погнаться за следующей блестящей штуковиной, которая попадется на глаза. Но интерес не спешит. Интерес — это любопытство, которое устроилось поудобнее, с бокалом в руке. Интерес не гонится за блестящим».
По Сократу очевидное наиболее сомнительно:
«Очевидное мы редко подвергаем сомнению. По мнению Сократа, это ошибка. Чем более очевидным нам что-либо кажется, тем скорее следует поставить это под вопрос».
Хорошим вопросам сопутствует раздражение:
«Ребенок, подобно Сократу, обнажает наше неведение. В долгосрочной перспективе это благотворный процесс, но прямо сейчас вызывает раздражение. «Если вы никого не раздражаете, вы не философ», — сказал Питер Крифт».
Сложные вопросы требуют времени и смелости:
«Чтобы достичь ответов сердца, требуется не только терпение, но и готовность встретиться лицом к лицу со своим незнанием. Нужно не спешить решить вопрос и поставить очередную галочку в бесконечном списке, а побыть наедине с сомнениями, загадками. На это нужно время. И смелость. Над вами будут смеяться. И пусть, говорят Джейкоб Нидлмен и Сократ. Смех — цена мудрости».
ГЛАВА 3. «ГУЛЯТЬ, КАК РУССО».
Почему пешие прогулки так благотворны для размышлений?
«Скорость пять километров в час — скорость неспешного шага — оптимальна для работы ума. Свободный от мелочной суеты рабочего места, от тирании ожиданий, наш ум и сам начинает плутать, а плутания ума рождают неожиданные, удивительные вещи. Не всегда — но чаще, чем может показаться. Пешая ходьба дает оптимальный баланс стимуляции и отдыха, напряжения и безделья. Передвигаясь пешком, мы одновременно и заняты, и свободны от дел. С одной стороны, наш ум работает: он изучает ландшафт впереди, учитывает происходящее на периферии. Но мозг это не слишком загружает. Остается еще очень много на блуждание ума — и на следование причудам. Неудивительно, что столь многие философы любили это дело».
Жан-Жак Руссо первопроходец «пешеходной философии»:
«Руссо был не первым философом-пешеходом, но именно он первым сделал ходьбу предметом философских размышлений. Сам факт существования «философа-пешехода» подвергает сомнению один из главных мифов о философии — что ум философа работает отдельно от тела. От Архимедовой «эврики» в ванне и искусного фехтовальщика Декарта до сексуальных эскапад Сартра — философия всегда подразумевала и подразумевает присутствие тела. Бестелесными не бывают ни философы, ни философия. «Больше разума в твоем теле, чем в твоей высшей мудрости», — сказал Ницше. <…> Почти всю жизнь Руссо страдал от болезненных мозолей, но упорно ходил в туфлях на каблуках. Руссо обожал ходить, но героем не был. Из-за мозолей он перемещался медленно и «не мог перепрыгнуть через самый обыкновенный ров». Он не носил с собой тяжелого рюкзака и прочего снаряжения. Ему не приходилось отбиваться от грабителей или диких собак, выручать барышень и прочих персонажей из беды. Он просто ходил, без особых ожиданий и претензий. Именно так мы и приближаемся к абсолюту».
Значение наследия Руссо:
«Наследие Руссо огромно. Это в том числе и романтические открытки, слезливые голливудские фильмы, эмодзи в виде сердечек и сентиментальные мемуары. Вам приходилось говорить: «Мне нужно выплакаться»? Поблагодарите Руссо. Вы кому-нибудь советовали «дать волю воображению»? Вы руссоист. Быть может, в разгаре спора у вас вырывалось: «Ну и пусть в этом нет смысла, я так чувствую»? Руссо — ваш брат. Вам случалось лечить разбитое сердце, долго «вышагивая» злость? Снова Руссо. Если муж когда-нибудь тащил вас пройти десять километров в сырой холодный день, приговаривая: «Это тебе же на пользу», — вините Руссо. Именно он научил нас мыслить и чувствовать по-новому, иначе осознавать свои чувства. Если в Новое время Декарта можно назвать «философом ума», то Руссо — «философ сердца». Он возвысил человеческие страсти, сделал чувства приемлемыми — не наравне с разумом, но близко. И это было нелегко. Во времена Руссо — в так называемый Век Разума — к играм воображения относились с подозрением. Двумя веками позже безусловный рационалист по имени Альберт Эйнштейн сказал: «Воображение важнее, чем знания».
ГЛАВА 4. «ВИДЕТЬ, КАК ТОРО».
Суть мировоззрения Генри Торо:
«Торо считается трансценденталистом — приверженцем философского течения, смысл которого сводится к трем словам: вера в невидимое. Впрочем, еще крепче Торо верил в видимое. Природа реальности его интересовала в меньшей степени, нежели реальность природы. Есть ли в мире что-то еще, кроме того, что видно глазу? Быть может. Но и то, что мы видим, таит в себе множество удивительного. Давайте же с этого и начнем. Способность видеть Торо ценил едва ли не больше, чем знание. Знание всегда приблизительно, несовершенно. Что сегодня непреложная истина — завтра окажется чепухой: «Кто может сказать, что есть? Он скажет лишь, как он это видит». <…> Торопясь определять предметы и людей, мы рискуем упустить из виду их уникальность. Торо был против такого подхода. «Я не буду торопиться вывести всемирный закон, — говорит он себе. — Лучше я повнимательнее рассмотрю его частное проявление». Если не спешить определить то, что видишь, удастся увидеть больше. <…> Цитата из «Уолдена», самые, пожалуй, знаменитые слова Торо: «Я ушел в лес потому, что хотел жить осознанно, иметь дело лишь с важнейшими фактами жизни и попробовать чему-то от нее научиться, чтобы не оказалось перед смертью, что я вовсе не жил».
ГЛАВА 5. «СЛУШАТЬ, КАК ШОПЕНГАУЭР».
Основа мировоззрения Шопенгауэра:
«Шопенгауэр не первый и не последний философ-пессимист, но он в своем роде уникален. Его отличает от других не столько хмурость настроений, сколько та система философских взглядов, метафизика несчастья, которую он возвел, чтобы объяснить ее. Философов пессимистического настроя немало, но подлинный философ пессимизма — лишь он один. Все изложено в его работе «Мир как воля и представление» — такое название могло понравиться только философу. Он написал ее, когда ему не было и тридцати лет, и «то, что она должна сообщить, заключается в одной-единственной мысли». Эту самую мысль он изложил на 1156 страницах. <…> Он говорит, что каждый из нас в своем уме формирует реальность. Его мир — его представление, ваш мир — ваше».
Подробнее об этой идее:
«Каждый день своей жизни мы ощущаем психически сконструированный, или феноменальный, мир. Он реален — подобно тому, как реальна поверхность озера. Но точно так же, как блестящая поверхность не является всем озером, феноменологический мир — лишь часть реальности. Глубин он не охватывает. Глубины эти, по мнению таких идеалистов, как Иммануил Кант, лежат за пределами чувственного восприятия, но абсолютно так же реальны, как невидимое глазу дно озера. И даже более реальны, чем зыбкие явления чувственного мира, с которыми мы обычно имеем дело. Эту невидимую глазу реальность философы называли по-разному. Кант — ноуменом, вещью в себе. Платон — миром идей. Индийские философы — брахманом. Названия разные, суть одна: уровень существования, недоступный нам, пока мы бежим на работу, залипаем в «Нетфликс» и вообще живем своей жизнью в мире теней.
Шопенгауэр разделял точку зрения о существовании этого мира-за-пределами-мира, но добавлял свой собственный, интригующий и, разумеется, мрачный нюанс. В отличие от Канта, он считал, что вещь в себе — это единая сущность, которой мы можем, хоть и не напрямую, достичь. Сущность эта включает в себя всех людей и животных, и даже неодушевленные объекты. Она не имеет целей и стремлений, а кроме того, она безжалостно, бесцеремонно зла. Эту силу Шопенгауэр называл «Волей». Не самое удачное название, как мне кажется. Под «Волей» он подразумевал не силу воли, а скорее определенную силу как энергию. Вроде гравитации, но более злонамеренную. <…>
Воля — бесконечная жажда. Это желание, не находящее удовлетворения. Тизер без фильма. Секс без оргазма. Именно Воля заставляет заказывать третий виски, когда двух явно было достаточно».
Два способа противостоять Воле:
«Но не отчаивайтесь, пишет нам мрачный философ. Черной дыры под названием «Воля» можно избежать, если «избавиться от мира». Это можно сделать двумя способами. Вариант первый: вести жизнь аскета, поститься по многу дней подряд, часами медитировать, придерживаться целибата. Перейду-ка я сразу ко второму варианту: искусство. Это будет получше. Искусство, говорит он, не только приносит радость. Оно освобождает. Оно дает передышку от бесконечного стремления и страдания, воплощаемых Волей».
Олицетворение «Воли по Шопенгауэру» сегодня (или как принципы этого философа использовать для себя):
«Вернувшись к себе в номер, я решаю — от скуки или по привычке (или в силу некой порочной комбинации того и другого) — зайти в интернет. Бездумно кликаю туда-сюда, и вдруг на меня нисходит озарение: в цифровую эпоху шопенгауэровская Воля воплотилась в виде интернета. Подобно Воле, интернет вездесущ и не имеет цели. Он всегда жаждет и никогда не насыщается. Он поглощает все, в том числе наш драгоценнейший ресурс — время. Он предлагает иллюзию счастья, а дает лишь страдания. Как и Воля, интернет предлагает два способа избежать этой ловушки: путь аскета или путь эстета. Медитация или музыка. Я выбираю музыку».
Как следует слушать музыку, согласно Артуру Шопенгауэру?
«С музыкой следует иметь другие, не такие деловые отношения. Ее следует воспринимать из беспристрастной позиции. Беспристрастной, но не безучастной — это разные вещи. Если человек безучастен, не интересуется музыкальным произведением — он не почувствует его. Беспристрастность означает отсутствие ожиданий, требований к музыке, но при этом открытость эстетическому наслаждению. Буддист сказал бы, что мы не привязаны к музыке, но и не отрешены от нее. Христианский мистик — что мы относимся к ней в духе «божественного безразличия». Смысл один. Для подлинного восприятия музыки следует на время отказаться от оценок. И если мы слушаем так, не вынося суждений, то, говорит Шопенгауэр, мы «положительно счастливы».
ГЛАВА 6. «РАДОВАТЬСЯ, КАК ЭПИКУР».
Про философию Эпикура:
«Как и другие, кого я встретил на моем философском пути, Эпикур был философом и тела и души. Тело, считал он, заключает в себе величайшую мудрость. Эпикур был эмпириком. Мир, считал он, мы познаем через чувства, и только через них. Быть может, чувства не идеальны, но другого надежного источника знаний не существует; любой, кто утверждает иначе, либо бредит, либо хочет что-то вам продать. Сам Эпикур стремился отточить свои чувства до совершенства. Он с пристальнейшим интересом изучал поведение людей. Где бы в Афинах он ни встречал людей — у этих людей всегда было всего достаточно. Достаточно пищи, достаточно денег и, конечно же, достаточно культуры. Почему же они не были счастливы? Эту тайну Эпикур пытался разгадать, словно врач, которому попался пациент с неизвестными симптомами. Философию, говорил он, следует выдавать подобно лекарству для души. Первые четыре его учения известны под названием «тетрафармакон», или «четверолекарствие». Философию, как и лекарства, следует принимать через равные промежутки времени, в предписанных врачом дозах. Как и у лекарств, у философии есть побочные эффекты: головокружение, потеря ориентации в пространстве, а иногда и эпизоды мании».
О достижении благости:
«Этика была наукой о том, как достичь хорошей жизни — эвдемонии. Иные философы считали, будто такой уровень благости — удел лишь богов и избранных смертных. Эпикур полагал, что он доступен любому. <…>
Наслаждение он называет «началом и концом блаженной жизни», лукаво добавляя: «Не знаю, что и помыслить добром, как не наслаждение от вкушения, от любви, от того, что слышишь, и от красоты, которую видишь». <…>
Именно удовольствие он считал высшим благом. Все прочее — слава, деньги и даже добродетель — нужны были ему лишь как средство достижения удовольствия. «Я плюю на прекрасное и на тех, кто суетно им восхищается», — пишет он в своем обычном провокативном тоне. Удовольствие — единственное, что нужно нам само по себе. Все остальное, даже философия, — это средство его достижения. Первичность удовольствия, по Эпикуру, самоочевидна».
О главных страхах:
«Чего мы боимся больше всего? — спрашивал он. Богов и смерти. (Похоже, налоги в античном мире никого особо не тревожили.) Эпикуру было что ответить на оба этих беспокойства. Боги, говорил он, существуют, но дела людей им глубоко безразличны. А как еще? Они слишком заняты своими божественными делами. Боги для Эпикура были чем-то вроде селебрити. Живут роскошной жизнью, чуждой забот, для них всегда забронирован лучший столик. О смерти Эпикур рекомендует не париться. Умирать, возможно, неприятно, признает он; но эта боль сама себя ограничивает. Вечно она не продлится: либо она отступит, либо ты умрешь. В любом случае бояться нечего».
«Удовольствие» по Эпикуру - это не то удовольствие, которое мы понимаем сегодня!
«Эпикур определял удовольствие не так, как большинство из нас. Нам кажется, что удовольствие — это присутствие чего-то. Психологи называют это положительным аффектом. По Эпикуру же, удовольствие — это отсутствие чего-то. Греки называли такое состояние «атараксия», буквально — «отсутствие раздражений». То есть удовольствие не в присутствии каких-либо приятных факторов, а в отсутствии беспокойства. Это не противоположность боли, это — ее отсутствие. Эпикур не был гедонистом. Он был, так сказать, «спокоистом».
Иерархия желаний по Эпикуру:
«Эпикур не просто радовался удовольствиям. Он препарировал их. Создавал полную иерархию желаний. Вверху пирамиды располагались желания «естественные и необходимые». К примеру, стакан воды после перехода по пустыне. Затем шли желания «естественные, но не необходимые»: скажем, бокал простого столового вина после того, как напьешься воды после перехода по пустыне. И наконец, внизу пирамиды находятся желания «не естественные и не необходимые», так называемые «пустые». Это когда требуешь бутылку дорогого шампанского после того, как выпьешь простого столового вина после того, как напьешься воды после перехода по пустыне. Такие пустые желания приводят к наибольшему страданию, полагал Эпикур, так как их сложно удовлетворить. «Лучше тебе не тревожиться, лежа на соломе, чем быть в тревоге, имея золотое ложе и дорогой стол».
Категоризация удовольствий по Эпикуру:
«Удовольствия не только бывают разных видов, но и действуют с разной скоростью. Они бывают, по его словам, статические и кинетические. Удовлетворить жажду стаканом ледяной воды — это кинетическое удовольствие. Последующее чувство удовлетворенности — статическое. Иначе говоря, «пью» — кинетическое, «напился» — статическое. Обычно самыми приятными мы считаем кинетические удовольствия, но Эпикур полагал иначе. Статические он ставит выше, поскольку мы стремимся к ним ради них самих. Они — цель, не средство».
Какие проблемы нашего века в восприятии счастья вскрывает своими идеями Эпикур?
«Предположительно, мы живем в золотой век удовольствия. Столько мучительных соблазнов всего в одном клике: лучшая еда, ортопедические матрасы, сексуальные изыски, гаджеты на любой вкус. Удовольствия, причем любые, — это ловушка, ложная мишень, сказал бы Эпикур. Как любая хорошая ложная мишень, они бросаются в глаза: мы берем их на мушку. Не попадая в цель, мы виним себя, что плохо целились, и пробуем еще раз. Хватит целиться в ложные мишени, предупреждает Эпикур. И вообще хватит стрелять.
«Наше изобилие — не в том, что у нас есть, но в том, что приносит нам радость», — говорит он, добавляя, что при правильном взгляде на вещи и маленьким горшочком сыра можно «пороскошествовать». У удовольствия, считал Эпикур, есть свой предел, — так же как ясное небо не может стать еще яснее, — но его можно разнообразить. Купить новые туфли или умные часы — значит разнообразить удовольствие, а не усиливать его. Но вся наша потребительская культура исходит из предположения, что разнообразие удовольствий ведет к их увеличению. Это ошибочное уравнение приводит к ненужным страданиям. Разнообразие удовольствий менее важно, чем мы думаем; то же самое относится и к их продолжительности».
ГЛАВА 7. «ОБРАЩАТЬ ВНИМАНИЕ, КАК СИМОНА ВЕЙЛЬ».
О концепции внимания Симоны Вейль:
«Внимание — это важно. Оно формирует нашу жизнь, более чем что-либо прочее. «Реальность — это то, на что обращено наше внимание в данную минуту», — сказал американский философ Уильям Джеймс. Что-либо существует для нас, лишь если мы обратили на это внимание. И это не метафора. Это факт. Как показывают многие исследования, мы можем просто не видеть то, на что не обратили внимания. Качество нашего внимания определяет качество жизни. Вы — это то, на что вы решили обратить внимание. И что еще важнее — как вы обращаете внимание. <…>
Наша жизнь — не меньше и не больше, чем сумма схваченных моментов. «Высочайший экстаз, — писала Вейль, — это максимально сосредоточенное внимание». В эти редкие моменты мы входим в такое состояние ума — состояние души, — которое Вейль называет «полнотой внимания», а психолог Михай Чиксентмихайи — «потоком». В состоянии потока человек теряет всякое самоосознание, иначе ощущает время, острее чувствует реальность. Все кажется реальнее реального».
Внимание, как добродетель:
«Радикальная эмпатия Вейль позволяет объяснить ее радикальные взгляды на внимание. Она не считала его механизмом или техникой. Внимание для нее было моральной добродетелью, такой же, как, скажем, мужество или справедливость, требующей такой же самоотверженности. Внимание не способ стать продуктивнее, лучше как сотрудник или как родитель. Быть внимательным нужно потому, что это правильно, нравственно верно».
Внимание - есть любовь!
«В своей самой мощной и щедрой ипостаси внимание именуется любовью. Внимание — это любовь. Любовь — это внимание. Это одно и то же. «Тем, кто несчастлив, в этом мире нужно лишь одно: те, кто смогут дарить им свое внимание», — пишет Вейль. Лишь уделяя кому-то свое внимание, полностью, не рассчитывая на ответную услугу, мы приобщаемся к этой «редчайшей и чистейшей форме щедрости». Именно поэтому так больно, когда во внимании отказывает родитель или возлюбленный. Мы понимаем, что за отказом во внимании стоит отказ в любви».
Внимание по Вейль - это не сосредоточенность, а что-то иное!
«Внимание — это не сосредоточенность. К сосредоточенности можно призвать извне («Слушайте меня, дети!»), ко вниманию — нет. <…> Сосредоточенность сковывает. Внимание освобождает. Сосредоточенность утомляет. Внимание освежает. Сосредоточенность — это напряженное мышление. Внимание — мышление приостановленное.
«Прежде всего мысль должна оставаться незанятой, в ожидании, и не искать более, но быть готовой воспринять во всей нагой истине тот предмет, который сейчас в нее войдет», — пишет Вейль. Если эти слова недостаточно озадачивают, читайте дальше: «Все ошибки происходят от недостаточной пассивности». <…> Внимание требует не действия, а скорее согласия. <…> Противоположность вниманию — не рассеянность, а нетерпение».
ГЛАВА 8. «СРАЖАТЬСЯ, КАК ГАНДИ».
Концепция Ганди:
«Ганди говорил: «Я не несу никаких новых истин», и не только из скромности. Не он изобрел понятие ахимсы — ненасилия. Этому слову тысячи лет. В VI веке до нашей эры духовный лидер джайнов по имени Махавира призывал своих последователей «не ранить, не подвергать дурному обращению, не подавлять, не порабощать, не оскорблять, не терзать, не мучить и не пытать ни одно живое существо». Ганди был знаком с джайнами. Они часто бывали в доме, где он вырос. Джайном был один из его духовных наставников. Ганди читал то, что писали Толстой о любви и Торо о гражданском неповиновении. Идея ненасилия не была новой; но Ганди применил ее решительно по-новому. Вегетарианство, постепенно ставшее в Индии не более чем диетическим принципом, «в руках Ганди стало оружием — универсальным оружием — в борьбе с угнетением», — объясняет его внук Раджмохан Ганди. <…>
В конце концов Ганди придумал для своего принципа ненасильственного сопротивления новое название: сатьяграха. Сатья на санскрите — правда, аграха — твердость, устойчивость. «Упорство в истине», или, как иногда переводят, «твердость души». Да, вот что имел в виду Ганди. В этом нет ничего пассивного или слабого. Активное начало, «величайшая и активнейшая сила в мире». Сатьяграхи, или приверженец ненасильственного сопротивления, гораздо сильнее вооруженного солдата. И храбрее его. Чтобы нажать на курок, говорил Ганди, не нужно ни великой смелости, ни большого ума. Лишь подлинно мужественные добровольно принимают страдания, чтобы изменить сердца людей. Солдаты Ганди, как и любые солдаты, готовы были умереть за свое дело. Но, в отличие от большинства солдат, они не стремились ради него убивать. <…> Ганди никогда не считал ненасилие тактикой, «одеждой, которую можно снимать и надевать по своему желанию». Это принцип, столь же непререкаемый, как закон гравитации. Если он справедлив, то можно ожидать, что ненасильственное сопротивление будет приносить успех всегда и везде, точно так же как гравитация работает хоть в Лондоне, хоть в Токио, и в XVIII веке, и в XXI».
ГЛАВА 9. «БЫТЬ ДОБРЫМ, КАК КОНФУЦИЙ».
Концепция ритуальности от Конфуция:
«Ритуал, исполняемый без благоговения: вот что невыносимо моему взгляду!» — так говорил Конфуций. Его педантизм оправдан, и оправдание связано напрямую с жэнь, с добротой. Доброта не может существовать в пустоте. Ей нужно вместилище. Для Конфуция таким вместилищем и стало ли — надлежащее исполнение ритуалов. Быть может, вам эти ритуалы кажутся бессмысленными. Ничего страшного, отвечает Конфуций. Поправь циновку, словно это для тебя важно; принимай пищу как положено, словно это имеет для тебя значение. Все это может казаться чем-то приземленным, но именно на таком прозаичном фундаменте и строится доброта.
Целью Конфуция было развитие характера — приобретение определенных моральных навыков. А самым важным из них он считал преданность родителям. На каждой странице «Бесед» словно оставлен след дрожащей руки старого родителя. Сын обязан чтить отца, даже если для этого придется покрывать его преступления. И эти обязательства не кончаются со смертью родителя. Послушный сын или дочь должны продолжать вести себя так, как хотели бы родители. Конфуций призывает к преданности, но не к слепому поклонению. Если пожилой родитель сбился с пути, его, безусловно, следует поправить — но осторожно, с уважением. Почитание родителей — не цель, а средство».
О взращивании внутренней доброты:
«Способность к доброте сродни способности к изучению языков. У всех нас при рождении уже есть способность говорить на каком-либо языке. Но ее нужно «активировать» — это сделают родители или компьютерная программа Rosetta Stone. Точно так же необходимо активировать и нашу внутреннюю доброту, а происходит это, по мнению Конфуция, через обучение. Первая же строка «Бесед» — это восхваление учения. «Не приятно ли учиться и постоянно упражняться?» Под «учением» Конфуций понимал не механическую зубрежку и даже не учебу как таковую. Он имел в виду нечто более глубокое — нравственное саморазвитие. Чему нас учат — тому мы и учимся. Что сеем, то и жнем. Не бывает мелких добрых дел. Любое деяние, совершенное из сострадания, подобно поливу семени секвойи: поди знай, до каких высот вырастет это дерево».
Какие выводы можно сделать? Превратить доброту в ритуал!
«Даже желая помочь, мы не знаем как. Лучше уж не делать ничего, говорим мы себе. <…> Доброта — это трудно. Для нее нужна эмпатия, но это еще не все. Нужен тот самый конфуцианский ритуал. Мы не просто так в самые важные моменты жизни — бракосочетание, выпускной, смерть — обращаемся к ритуалам. В такие моменты пробуждаются столь глубокие чувства, что того и гляди потеряешь сам себя. Ритуалы позволяют нам оставаться цельными. Ритуал становится вместилищем для чувств».
ГЛАВА 10. «ЦЕНИТЬ МАЛОЕ, КАК СЭЙ-СЁНАГОН».
Про книгу «Записки у изголовья» и ее уникальный стиль:
«Записки у изголовья» — это не книга, по крайней мере не в традиционном смысле. Здесь нет нити повествования, постоянных персонажей, основной темы. <…> Книга-не-книга состоит из 297 пронумерованных записей длиной от простого предложения до нескольких страниц. Где-то пересказываются истории из жизни императорского дворца в Киото, а где-то приводятся лишь списки с комментариями. <…> Это жанр дзуйхицу, то есть «вслед за кистью». Этот японский литературный метод-который-не-метод меня потрясает: идеальный способ писать книгу-которая-не-книга. Пишущий в стиле дзуйхицу не боится следовать за интуицией, «чесать там, где чешется», повторяться — или не повторяться. Он не связывает себя структурой: скорее, позволяет ей прорастать самой. Всем нам, думаю, не помешало бы немножко овладеть дзуйхицу, и не только на письме.
Ставьте четкие цели и направляйте всю энергию на их достижение, учат нас книги по саморазвитию. Такой подход означает, что мы определились с целью, еще не начав пути. Но жизнь устроена иначе. Иногда невозможно знать, куда направляешься, пока не отправился в путь. <…> Сёнагон описывает не объективный мир, но свой собственный».
Как применить это на практике?
«Вам нравится новый набор суши или вам лишь так кажется, потому что другие пользователи понаставили ему пять звезд? Действительно ли прекрасен Тадж-Махал — или вас в этом убедили красивые посты в инстаграме?
Сэй-Сёнагон стремилась, чтобы ее линза оставалась чистой и прозрачной, а мнения были лишь ее и ничьими больше. На каждую вещь, которая ей нравится. <…> Как учил Торо, мы видим лишь то, что готовы видеть. Большинство из нас плохо подготовлены к тому, чтобы видеть малое. Но не Сэй-Сёнагон. Она знала: наша жизнь — не более (и не менее) чем сумма миллиона мелочей».
ГЛАВА 11. «НИ О ЧЕМ НЕ ЖАЛЕТЬ, КАК НИЦШЕ».
Как Ницше придумал сценарий «Дня сурка»:
«Был август 1881 года. Ницше, как обычно, прогуливался по берегам озера Сильваплана, высоко над уровнем моря, «шесть тысяч футов по ту сторону человека и времени». Он остановился у «могучего, пирамидально нагроможденного блока камней», и тут-то без приглашения явилась ему «самая бездонная мысль» — идея-землетрясение, заставившая его переосмыслить Вселенную и наше место в ней, а заодно и ставшая основой фильма с Биллом Мюрреем и Энди Макдауэлл. Эта мысль ударила его словно обухом по голове, она была горяча и огромна. Только позже она немного остыла и обрела форму слов.
«Что, если бы днем или ночью подкрался к тебе в твое уединеннейшее одиночество некий демон и сказал бы тебе: «Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, должен будешь ты прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз; и ничего в ней не будет нового, но каждая боль и каждое удовольствие, каждая мысль и каждый вздох и все несказанно малое и великое в твоей жизни должно будет наново вернуться к тебе, и все в том же порядке, и в той же последовательности, — также и этот паук, и этот лунный свет между деревьями, также и это вот мгновение, и я сам. Вечные песочные часы бытия переворачиваются все снова и снова — и ты вместе с ними, песчинка из песка!»
Ницше говорит не о реинкарнации. Человек не возвращается той же душой, но в ином теле. Возвращаешься именно ты сам, вновь и вновь».
Пояснение к подходу Ницше:
«Как и художники, философы вроде Ницше дают нам очки и говорят: «Взгляни-ка на мир сквозь них. Видишь ли ты то, что вижу я? Потрясающе, правда?» С научной точки зрения видимое нами может быть верным, а может и не быть, но дело не в этом. Философ передает истину не как ученый, а как художник или писатель. Это метод «словно». Взгляните на мир так, словно существует еще один уровень реальности — вещи в себе, лежащие по ту сторону видимостей. Живите так, словно жизнь бесконечно повторяется. Смотрите, что произойдет. Расцветает ли ваш мир новыми красками от такого взгляда? Отлично. Тогда в нем есть смысл. Новый взгляд на мир — пусть даже «неправильный», как у Торо, который просовывал голову между ногами, — делает нашу жизнь богаче».
О концепции вечного возвращения:
«Вечное возвращение — это мысленный эксперимент. Экзистенциальный стресс-тест. Мы принимаем его, если нам предлагают переживать только что-то приятное. <…> Но вечное возвращение устроено иначе. Либо все, либо ничего. Жизнь повторяется в точности таким же образом, «ничего другого ни впереди, ни позади, ни во веки вечные», — говорит Ницше. Редактировать ничего нельзя. Нужно заново проживать ту же жизнь, со всеми ее изъянами и занудными диалогами. Режиссерскую версию. Ницше понимает, что от такого сценария передергивает. Он прекрасно осознает, что человеку хотелось бы подправить прожитую жизнь. <…> Принимай свою жизнь целиком, во всех подробностях, или не принимай вовсе. Никаких исключений. Неудивительно, что вечное возвращение Ницше называет «величайшей тяжестью». Нет ничего тяжелее вечности. Если все постоянно возвращается, то легких, проходных моментов ждать не приходится. Каждое мгновение, пусть на вид и незначительное, обладает тем же весом, той же массой, что и другие. «Все поступки оказываются одинаково великими и малыми».
ГЛАВА 12. «СПРАВЛЯТЬСЯ С ТРУДНОСТЯМИ, КАК ЭПИКТЕТ».
Философия стоиков:
«Это «Энхиридион» — «Краткое руководство». Учение бывшего римского раба, а впоследствии философа Эпиктета. Самая суть стоицизма. Первую строчку на первой странице Роб читает вслух: «Из существующих вещей одни находятся в нашей власти, другие нет». Я потрясен тем, как это верно, и тем, как это очевидно. <…> Но именно в этой простой фразе и заключена суть стоицизма.
Мы живем в эпоху, когда все якобы зависит от нас. Недостаточно умны, богаты, худы? Просто плохо стараетесь! Заболели? Вы что-то не то съели, или не съели, или не прошли медицинское обследование, или прошли, или мало упражнялись, или упражнялись слишком много, приняли или не приняли какой-нибудь витамин. Суть ясна: вы сами управляете своей судьбой. Но так ли это? В чем конкретно вы господин своей судьбы?
Вовсе не в том, в чем кажется, отвечают стоики. Большинство явлений, которые мы считаем подвластными нам, вовсе таковыми не являются. Ни богатство, ни слава, ни здоровье. Ни ваш успех, ни успех ваших детей. <…> Все подобные обстоятельства и достижения, находящиеся вне нашего контроля, стоики относят к категории «безразличного». Их присутствие никак не сказывается на нашем характере или нашем счастье. Они не хороши и не плохи. Стоики к ним, соответственно, «безразличны».
... И будь что будет:
«Представим себе лучника, пишет Цицерон. Вот он натянул лук, сосредоточив все свои силы, но, как только стрела выпущена, он облегченно выдыхает: дальнейший полет стрелы уже не в его власти. Как сказали бы стоики, «делай что должно, и будь что будет». Мы можем сделать себе прививку от разочарования, сменив внешние цели на внутренние: надо стремиться не выиграть теннисный матч, а сыграть как можно лучше; не добиться публикации книги, а написать самую прекрасную, честную вещь, на какую мы способны. Не больше и не меньше».
Развитие идеи стоиков:
«Мы добираемся до фразы: «Человека угнетает не происходящее, а его собственное мнение о происходящем». <…> За свои чувства мы ответственны не меньше, чем за свои мысли и действия. Они — результат наших суждений, а суждения эти часто неверны. Не вследствие заблуждений или путаницы, утверждают стоики, но вследствие эмпирической ошибки. <…> Ударились пальцем ноги — вскрикиваем. Застряли в пробке — ругаемся. Это естественно. Люди мы или кто? Этот первичный шок — не эмоция, а рефлекс вроде того, когда при смущении краснеешь. Эмоцией он становится, когда мы «соглашаемся» на него, говорят стоики. Тем самым мы «повышаем» его из рефлексов в чувства. Все это происходит быстро, мгновенно, но всегда с нашего согласия. Всякий раз, выбирая поддержать и усилить такое отрицательное проточувство, мы и выбираем быть несчастливыми. И зачем же, вопрошают стоики, вам так поступать?»
Стоики о больших и малых потерях:
«С точки зрения стоиков, вы на самом деле не теряли пальто. Вы его вернули. И страдать от этого следует не больше, чем когда возвращаете книгу в библиотеку или выезжаете из отеля. Мой любимый блокнот, с которым я ездил в Англию, я не потерял. Я его вернул. «А когда отнимается что-то, — напутствует Эпиктет, — отдавать легко и тут же, с благодарностью за все время пользования этим, если не хочешь плакать по кормилице и маме». Будь мужиком! Мы слишком часто путаем то, что принадлежит нам, с тем, что нам не принадлежит. И зря, говорят стоики. Все очень просто. Нам не принадлежит ничего, даже наши тела. Мы все получаем в аренду, а не в собственность. И понимание этого освобождает. Если нам нечего терять — можно не бояться потери. <…>
Ну а если речь о серьезных утратах? Ничего нет ужаснее потери любимого человека. Горе естественно, значит, стоики поощряют скорбь, да? Нет. Стоики признают, что человеку порой нужно погоревать, но недолго. «Пусть слезы текут, но пусть они и прекращаются», — писал Сенека другу, лишившемуся близкого. В другой раз он говорил одной женщине, что, чем горевать по умершему сыну, лучше провести время с внуками. На известие о смерти ребенка идеальный ответ, с точки зрения стоиков, такой: «Я знал, что породил смертного».
ГЛАВА 13. «СТАРЕТЬ, КАК БОВУАР».
О проблеме старения:
«Как-то утром Симона де Бовуар взглянула в зеркало, как делала каждое утро, а из зеркала на нее уставилась незнакомка. Кто это такая? Женщина, чьи «брови свесились к самым глазам, под глазами — мешки, щеки слишком толстые, и еще эти горестные морщинки вокруг рта». Не могла же это быть она сама. Однако так и было. «Могу ли я стать кем-то другим, но остаться собой?» — задумалась она. <…>
Правда в том, что мы о старении не думаем вообще. Думаем о том, как сохранить молодость. У нас нет культуры старения. Есть культура молодости, к которой изо всех сил тянутся стареющие люди. Старость — это не болезнь. Не патология. Не аномалия. Не проблема. Это непрерывный процесс. Общий для всех. Все мы непрерывно стареем. <…>
Вот мысленный эксперимент: представьте себе женщину, выросшую в полном одиночестве на необитаемом острове. Будет ли она стариться? У нее появятся морщины, неизбежно начнутся проблемы со здоровьем. Она станет менее подвижной. Но будет ли это старением? Бовуар так не считала. Для нее старение — культурный феномен, социальный приговор, который выносят нам окружающие. Нет судей — нет и приговора. Женщина на острове станет дряхлеть физически, слабеть, но стареть не будет».
Старость и стоицизм:
«Суть мудрости, полагают стоики, в том, чтобы различать, что от нас зависит, а что нет, меняя первое и принимая второе. Если это так, то старость — идеальное упражнение в стоической мудрости. С возрастом баланс между первым и вторым смещается в сторону последнего. Принять — не значит смириться. Смирение — это сопротивление, замаскированное под принятие. Притворяться, что принимаешь что-то, — все равно что притворяться, что кого-то любишь».
Инструментарий работы со старостью:
- Примите свое прошлое.
«Что делать с прошлым? Это непростой вопрос для людей любого возраста, а в особенности для пожилых. Их прошлое больше нашего. Куда бы они ни свернули — всюду их поджидает прошлое. Занимает слишком много места в шкафах. Иногда подмывает вынести прошлое на помойку или отдать на благотворительность. Но это была бы ошибка. Наше прошлое ценно, причем сразу в двух смыслах: целительном и созидательном. <…> Опасность воспоминаний — в нее ненадолго попадает и сама Бовуар — это ловушка «что, если…». Оглядываясь назад, она раздумывает о несделанных выборах, непройденных дорогах. А что, если бы она родилась в другое время или в другой семье? Могла бы заболеть и не закончить учебу. Могла бы не встретить Сартра. Подобные мысли, осознает она в конце концов, никуда не ведут. И она отпускает их. «Я довольна своей судьбой и тем, что не хочу в ней ничего менять», — отвечает она демону Ницше с его бесконечным da capo — «еще раз».
- Цените друзей.
«Друзья важны, когда ты молод. А когда стар — еще важнее. Помимо очевидных преимуществ — общие интересы, возможность выплакаться на дружеском плече, — друзья связывают твое нынешнее «я» с прошлым. Поэтому-то терять друга особенно больно в пожилом возрасте. Теряешь не только друга, но и кусочек собственного прошлого. Кусочек себя».
- Хватит беспокоиться, что подумают другие.
«С годами происходит и кое-что еще любопытное и замечательное. Мы перестаем беспокоиться о том, что думают о нас другие. А точнее — мы понимаем, что они особо о нас и не думали. <…> Освобождение от тревог помогает понять, почему старость раскрывает наш внутренний потенциал. «Любопытный парадокс, — писала Бовуар, — состоит в том, что зачастую, именно став старым, человек начинает сомневаться в ценности всего своего труда, но как раз тогда этот труд достигает высочайшего совершенства». Так было с Рембрандтом, Микеланджело, Верди, Моне и другими. Отказавшись от погони за одобрением, они смогли усомниться в собственном труде и тем самым, пишет Бовуар, «превзойти самих себя».
- Не теряйте любопытства.
«Проблема пожилых не в том, что они строят из себя слишком молодых, а в том, что они строят из себя недостаточно молодых. Они ведут себя как 27-летние, а надо — как 17-летние. Старость — прекрасное время, чтобы вернуть себе любопытство, или, еще лучше, способность изумляться. Что такое, в конце концов, философ, если не семилетка со взрослым мозгом? «Самый старый тот, кто утратил вдохновение», — сказал Торо».
- Реализуйте замыслы.
«Старость, полагала Бовуар, должна быть деятельной, а не пассивной. А значит, она должна дарить жизни смысл. Вот как она говорит об этом: «Есть лишь один способ сделать так, чтобы старость не смотрелась нелепой пародией на молодые годы: заниматься тем, что придает нашему существованию смысл. Посвящать себя людям, коллективам, делам, работе общественной, политической, умственной или творческой». <…> Вот одно из преимуществ зрелого возраста: вам есть что отдавать и почти нечего терять. «Яркий, бесстрашный пыл в болезненном старческом теле — сочетание поистине волнующее», — писала Бовуар».
- Любите свои привычки.
«Считая пожилых людьми привычки, мы обычно их за это жалеем. А зачем? Бовуар думала иначе. Привычка — это совсем не обязательно что-то плохое. В ней есть своя красота. Привычки нужны нам. Без них наша жизнь норовит расколоться на тысячу бессмысленных фрагментов. Привычки связывают нас с миром. Нашим миром. Они полезны — если помнить, почему они у нас появились, и постоянно проверять, не утратили ли они свою полезность. Мы должны управлять привычками, а не наоборот».
- Делайте «ничего».
«Есть время для дела; есть время для бездействия. Кайрос. В нашей культуре принято первое ценить, второе осуждать. При всей свой деятельной плодовитости Бовуар и Сартр порой переставали действовать — и просто были. Летние месяцы, которые они проводили в Риме, были тому идеальным примером».
- Поддайтесь абсурду.
«Старость — не пародия на жизнь. Пародия на жизнь — это и есть сама жизнь. Старость лишь ее заключительный монолог. <…> Разве жизнь не одинаково нелепа и в 25, и в 75? Это верно. Но в 75 мы лучше это осознаем. В нашем багаже достаточно комплиментов и похвал, мы подкопили деньги и уже поняли, насколько они бессмысленны. Двадцатипятилетний Сизиф лелеет надежду, что, быть может, вот в этот раз камень не покатится по склону вниз. В 75 он таких иллюзий уже не питает. Задача Сизифа — и наша тоже — состоит в том, чтобы увериться «в подавляющей силе судьбы, но без смирения, обычно ее сопровождающего», как говорил Камю».
- Отчуждайтесь конструктивно.
«С возрастом мы все крепче хватаемся за жизнь. Надо научиться отпускать. В этом поможет то, что я называю «конструктивным самоотчуждением». Речь не об апатии, когда человек отворачивается от мира. Речь о том, чтобы сделать аккуратный шаг назад. Вы по-прежнему остаетесь в этом поезде, думаете о тех, кто едет с вами, — но вас меньше раздражают неровности дороги и потряхивания вагона. Вы меньше тревожитесь о том, чтобы добраться до места назначения».
- Передайте эстафету.
«То, что сказал о стихах французский критик Поль Валери, вполне применимо и к нашим жизням. Их никогда не доводят до конца — их оставляют неоконченными. Неоконченное дело — это не признание поражения. Напротив, человек, покидающий этот мир без незаконченных дел, не жил полной жизнью. Пока наше будущее сжимается, будущее тех, кто молод, обретает форму. Наши неоконченные дела завершат другие. Эта мысль — быть может, в большей мере, чем прочие, — облегчает мысли о старости».
ГЛАВА 14. «УМИРАТЬ, КАК МОНТЕНЬ».
Про его взгляды:
«Монтень прочел то, что писали о смерти Эпикур и другие, и его это тоже не удовлетворило. Они касались этой темы поверхностно, «едва скользя по ее оболочке», констатировал он. Монтень решил копнуть глубже. Так он и поступил. Ни один философ не писал о смерти и умирании честнее и храбрее Мишеля де Монтеня. <…>
Он непоследователен в том, что касается смерти. В более ранних «опытах» Монтень полагает, что, учась и созерцая, человек может освободиться от ужасов умирания. «О том, что философствовать — это значит учиться умирать» — так называется один из них. Впоследствии он полностью изменил свое мнение. Философствовать — значит учиться жить, заключает он. Смерть — это конец жизни, но не ее цель. <…> Правда же, пишет Монтень, в том, что «ко всему в нашей жизни незаметно примешивается смерть». Мы умираем не от того, что больны. Мы умираем потому, что живы. <…>
Нужно если не подружиться со смертью, то по крайней мере перестать ее демонизировать. Она представляется нам врагом, строящим козни где-то вдали. Это не так. «Раз смерть — обязательное условие вашего возникновения, неотъемлемая часть вас самих», то, скрываясь от нее, «вы стремитесь бежать от самих себя». Нам следует научиться по-новому воспринимать смерть. Это не загадочное «сами-знаете-что», а мы — не ее жертвы».
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Качественное издание в традиционном для «АНФ» оформлении.
Формат стандартный (145x215 мм), твердый переплет, без суперобложки, 384 страницы, без иллюстраций.
Достоинства издания: хорошее качество печати; белая бумага; твердый переплет; наличие колонтитулов; хорошо выделенные заголовки; подробное оглавление; примечания; информация об авторе; библиография; предметно-именной указатель.
Недостатки издания: не обнаружено.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Замечательная, увлекательная, ободряющая, развивающая, учащая думать, размышлять и смотреть на мир по-разному книга, после которой хочется не только поближе познакомиться с наследием перечисленных мыслителей, но и внедрить некоторые их практики в свою жизнь.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Всем, кто хочет открыть для себя мир философии, как источник саморазвития и самосовершенствования, а также тем, кто хочет в легкой, доступной, но содержательной форме познакомиться с основными философскими идеями разных веков.
ТЕГИ: Нон-фикшн, философия, история философии, психология, мыслители, мировоззрение, концепция, самосовершенствование, точка зрения, стиль жизни.
ВИДЕО В ТЕМУ: Как упоминалось выше, Камю считал самоубийство — единственной «по-настоящему серьезной философской проблемой». Поэтому, будет уместно поставить тут выпуск из цикла передач «Гений места» Петра Вайля про Киото и Юкио Мисиму. Почему? Потому что настроение и подача материала в его выпусках чем-то напоминает философские зарисовки путешественника-мыслителя Эрика Вейнера.
https://youtu.be/C2-J-5cl6Oc?si=73zzDbhkLWcYHt3Z
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
Другие мои рецензии на страницах:
Группа "ВКонтакте":
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
Канал в "Телеграм":