Джулия Бойд «Записки из Третьего рейха. Жизнь накануне войны глазами обычных туристов» - рецензия П. Можейко

«Где прекрасные спокойные дни 1922 года? Доллар поднялся в тот год с двухсот пятидесяти марок всего до десяти тысяч. Уже не говоря о 1921-м — тогда это были какие-то несчастные триста процентов». (Эрих Мария Ремарк «Черный обелиск»)

НАЗВАНИЕ: Записки из Третьего рейха. Жизнь накануне войны глазами обычных туристов

АВТОР: Джулия Бойд

ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Travelers in the Third Reich: The Rise of Fascism Through the Eyes of Everyday People

ISBN: 978-5-04-098706-1

ГОД ИЗДАНИЯ: 2020

ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Бомбора»

СЕРИЯ: «Путешественники во времени»

КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Май 2025

ИСТОЧНИК: Оригинальная книга

«Третий рейх» начался не намного позже того, как автор этой концепции, немецкий историк культуры Артур Мёллер ван ден Брук, покончил с собой в результате тяжёлого нервного срыва в 1925 году. Адольф Гитлер взял эту политическую концепцию как «интеллектуальный инструментарий для возрождения Германии», и в одном из выступлений назвал рейх «тысячелетним». Продлился же он фактически двенадцать лет, с 1933 по 1945 год. Само это соотношение «ожиданий» и «реальности» выглядит карикатурно и самообличающе, но смешного тут мало, если вспомнить, какую цену в человеческих жизнях заплатила планета за это новообразование на теле Европы.

История такова, что нам легко судить о прошлом с высоты сегодняшнего дня и актуальных знаний об этом прошлом. Все мы талантливы «задним умом». История, как наука и совокупность знаний о прошлом, накладывает порой практически неизгладимый отпечаток на те или иные исторические события. Так сегодня невозможно смотреть на Германию 1930-1940-х годов вне Холокоста, вне безумных арийских теорий, вне геноцида, вне обескураживающих преступлений, которые были совершены на войне и до нее. Закручивающаяся спираль истории порой так стремительно затягивает судьбы в свой водоворот, что не успеешь оглянуться, как ты уже живешь в тоталитарном государстве, когда только и остаётся задать себе вопрос: «Как мы к этому пришли?» Отвечают на этот вопрос как правило уже потомки, разматывая нити истории в обратную сторону.

Британская писательница и историк Джулия Бойд (родилась в 1948 году), жена дипломата, которая проживала в Германии с 1977-1981 год, предлагает свой метод исследования непростого периода в истории Германии, который основан на дневниковых записях, воспоминаниях, переписках людей, которые были свидетелями того времени и делились своими впечатлениями тогда, когда сами еще не понимали, к чему все идет. Эти люди воспринимали Германию такой, какой она была в 1920-1930-х, т.е. еще не развязавшей мировую войну, только-только примеряющую на себя униформу и тоталитарный строй, еще не потонувшую в практическом расизме и борьбе с инакомыслием.

«Эта книга рассказывает о жизни в Германии в период между двумя войнами. Основанная на документальных свидетельствах иностранцев, она передает и эмоциональное, и физическое состояние путешественников, побывавших в Третьем рейхе. Десятки ранее не опубликованных дневников и писем помогают создать новое представление о нацистской Германии. Мы надеемся, что эта книга расширит представления читателей о тех временах или даже бросит им вызов. Люди, которые родились после Второй мировой войны, не могут дистанцироваться от того, что они знают о гитлеровской Германии. Жуткие картины тех лет невозможно выбросить из головы. Но каково было путешествовать по Германии, не зная, что вскоре грянет страшная война? Насколько просто тогда было понять, что на самом деле происходит, в чем суть национал-социализма? Было ли возможно не попасть под влияние нацистской пропаганды, а также предсказать будущий Холокост? Как повлиял на иностранцев опыт, полученный во время путешествий? Изменил ли он их представление о стране или укрепил устоявшееся мнение? В книге рассматриваются эти и многие другие вопросы».

Важно то, что рассказчиками в книге выступают люди самого разного достатка, рода занятий, пола, расы, возраста, интересов, положения в обществе и национальности. Объединяет их только одно: в Германии они были гостями. Поэтому приведенные в этой документальной прозе свидетельства – это не про самоощущение немцев, а про сторонний взгляд на страну, порой положительный, а порой и весьма скептический. Джулия Бойд предлагает своему читателю стать таким же туристом и отправиться в прошлое, прочувствовать на себе историю в крупном приближении, где фокус направлен на простой быт, на повседневность, на «человека в государстве», а не «государство в мировой истории».

Следует отдать должное работе, которую провела писательница. 52 архива в 5 странах, и это помимо личных бесед и проработки различных изданий по теме. В книге есть список упоминаемых путешественников, где про каждого написано несколько строк. Так вот, этот список занимает 23 страницы мелким шрифтом (см. фото в конце рецензии)!

«Своими впечатлениями делятся знаменитости (такие как Дэвид Ллойд Джордж, Чарльз Линдберг, махараджа индийского княжества Патиала, Фрэнсис Бэкон, король Болгарии, Сэмюэл Беккет, норвежский писатель – лауреат Нобелевской премии Гамсун), а также простые люди. Политики, дипломаты, школьники, коммунисты, поэты, журналисты, фашисты, художники, туристы (многие из которых неоднократно возвращались в Германию), китайские студенты, спортсмены-олимпийцы – все они высказывают свое мнение по поводу Третьего рейха».

Материал в книге подается в хронологическом порядке, начиная с 1919 года, послевоенной Германии Версальского мирного договора. Заканчивается же все капитуляцией 1945 года. Правда, главы о мирной жизни (до 1939 года) тут более объемные, а военное время очень скомкано. Это понятно, ведь в военное время куда меньше гостей и туристов, да и те не оставляют множество заметок и дневников.

Помимо того, что вместе с туристами тех лет мы погружаемся в жизнь страны и прошлое, мы вместе с ними видим, как меняется Германия, как расправляет в ней свои крылья нацистский орел, как принимаются все более суровые расистские законы, как все больше немцев и их гостей начинают жить с внутренним противоречием, и как все больше проявляется конформизм и самооправдание. Книга в полной мере дает ощущение медленного, но неотвратимого сгущения тоталитарной атмосферы. Все более яркие и характерные детали появляются в воспоминаниях и впечатлениях, все более тревожные нотки проскакивают между строк в переписках.

Некоторые из героев книги встречаются как в начале повествования, так и в его конце. Здесь нам Джулия Бойд предоставляет уникальную возможность проследить, как меняется (или не меняется) представление одного и того же человека о стране, в которой уже невооруженным взглядом видно творящееся беззаконие и милитаристские настроения. К слову, вы удивитесь, как мало людей поменяло свою точку зрения!

Еще одна интересная сквозная тема – это то, как Германия пыталась найти в Великобритании союзницу. Думаю, автора, как британку, это интересовало особенно сильно, и это заметно по материалам в книге. Многие немцы искренне считали, что англичане близкий им по духу народ, и что они поймут и примут их идеи.

Книга Джулии Бойд показывает, как трудно дать однозначный портрет стране, тем более с точки зрения одного конкретного человека. Все же немецкие Альпы действительно очень красивы, а геноцид евреев бесспорно аморален и ужасен. Но проблема появляется тогда, когда люди ради любования Альпами готовы закрывать глаза на геноцид. Это книга прекрасно вскрывает феномен этой ложной слепоты и избирательной наблюдательности. Также она дает понимание, насколько эффективна бывает пропаганда не только для «своих», но и для туристов.

В своей книге Джулия Бойд не просто талантливо упаковывает воспоминания разных людей в стройный и многоплановый рассказ об эпохе, она еще и дает анализ ключевых переходных этапов, через которые прошло восприятие немцами самих себя, и немцев иностранцами. Она нашла ряд исторических и культурных предпосылок, которые сначала вызвали жалость к немецкому народу после Первой мировой войны, затем восхищение духом свободы и новаторства, которые царили в Германии 1920-х, а потом лицемерное попустительство нацистскому режиму.

«В самой Германии воздействие нацистской пропаганды было таким сильным, что многие просто не знали, чему верить. В первые месяцы и даже весь год после прихода нацистов к власти люди надеялись, что режим «остепенится» и в Германии появится ответственное правительство. Одни иностранцы чувствовали определенную вину за суровые условия навязанного Германии Версальского договора, другие помнили, как они беззаботно отдыхали в этой стране до войны. И наконец, очень многие считали, что не должны вмешиваться во внутренние дела Германии. Возможно, еще большее количество политикой вообще не интересовалось».

Из прочитанного можно сделать некоторые выводы и выделить ряд причин, почему туристами и путешественниками, да и в целом иностранцами, Германия 1920-1930-х воспринималась именно такой. По пунктам:

1) Проблема предвзятости:

«К середине 1930-х гг. большинство туристов еще до приезда в Германию имели четко сложившееся мнение об этой стране. По совершенно понятным причинам люди, придерживавшиеся левых политических взглядов, старались воздерживаться от посещения Германии, а правых рейх, наоборот, притягивал, как магнит».

2) Проблема «старой любви» к стране:

«Среди туристов было много людей, которые не принимали нацизм, но продолжали любить Германию. Некоторые из них побывали в этой стране до Первой мировой войны и просто влюбились в нее».

3) Проблема интереса и привязанности к национальной культуре:

«Многие родители (в том числе представители английской аристократии) отправляли своих детей на обучение в Германию, потому что любили немецкую литературу, музыку и философию. Для них богатство немецкой культуры перевешивало все недостатки политического режима».

4) Проблема «враг моего врага – мой друг»:

«Немалая часть аристократов поддерживала Гитлера и уважала его за то, что он поднял экономику своей страны, а также занял активную антибольшевистскую позицию».

5) Проблема «старых солдат» и желания «сильной руки» и порядка:

«Пережив такую ужасную войну [Первую мировую], многие из них разочаровались в мире. В сравнении с тотальной дисциплиной и целеустремленностью, которую ветераны видели в нацистской Германии, их собственные демократические правительства казались им безнадежно слабыми и неадекватными».

6) Проблема притягательного образа общества:

«Многих туристов приятно удивляли идеализм и патриотизм немцев, поскольку подобных качеств среди своих сограждан они не наблюдали. Иностранцев также поражала и вдохновляла целеустремленность немцев, в то время как молодежь в их собственных странах не знала, чем себя занять».

7) Проблема сбивающего с толку и ослепляющего гостеприимства:

«Жители Германии хотели нравиться иностранцам, хотели, чтобы те их понимали и, самое главное, уважали (в особенности американцы и британцы). Эту психологическую черту времен Третьего рейха отмечают очень многие. Такое стремление к контакту и диалогу очень плохо сочетается со знакомым нам представлением о том, что немцы были агрессивными расистами, которые стремились развязать новую войну».

8) Проблема подавленных внутренних противоречий и сознательной слепоты к проявлению беззакония и нарушению прав в нацистской Германии:

«Все, кто пытался разобраться в еврейском вопросе (надо сказать, что большинство туристов положение евреев не заботило), сталкивались с совершенно необъяснимыми противоречиями. <…> Есть разница между понятиями «ничего не видеть» и «ничего не знать». После Хрустальной ночи 9 ноября 1938 г. ни один турист уже не мог утверждать, что ничего не знает о преступлениях нацизма».

«Записки из Третьего рейха» показывают, как много было причин, чтобы не заметить того, что страна, по которой ты сегодня так комфортно и весело путешествуешь, завтра повергнет мир в пучину войны. Это комплексная проблема, но корень ее в нежелании знать, в дистанцировании от новостей, анализа информации и честного подхода к фактам. Это урок всем нам, ярко иллюстрирующий куда приводит практика «видеть только хорошее» и «сохранять старую дружбу». Красота, говорят, победит, но иногда, прежде чем победить, она уничтожает здравый смысл и отвлекает от надвигающейся угрозы.

«Идеология нацизма стала частью немецкого общества, и это, в сочетании с удовольствиями, доступными в том числе туристам, привело к тому, что многие слишком долго и слишком часто закрывали глаза на реалии нацистской Германии».

А теперь я хочу познакомить вас с некоторыми интересными воспоминаниями из этой книги, говорящими о том времени и более того, позволяющими провести некоторые параллели с днем сегодняшним. Но для начала важное уточнение!

НИЖЕ БУДУТ ПРИВЕДЕНЫ ЦИТАТЫ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОЧЕВИДЦЕВ ЖИЗНИ ГЕРМАНИИ В 1920-1930-Х ГОДАХ. В ВИДУ ЭТОГО ТАМ БУДЕТ МНОГО УПОМИНАНИЙ О НАЦИСТСКОМ РЕЖИМЕ И ЕГО ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦАХ. НЕКОТОРЫЕ ИЗ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ В СВОИХ ВОСПОМИНАНИЯХ ХВАЛЕБНО ОТЗЫВАЮТСЯ О НАЦИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ, ГИТЛЕРЕ И ЕГО ПРИСПЕШНИКАХ. Я, КАК АВТОР РЕЦЕНЗИИ НА КНИГУ, ЛИШЬ В ЦИТАТАХ РЕТРАНСЛИРУЮ ЭТИ МНЕНИЯ (НАРЯДУ С АЛЬТЕРНАТИВНЫМИ), КАК ИЛЛЮСТРИРУЮЩИЕ РАЗНОРОДНОСТЬ ПОЗИЦИЙ ЛЮДЕЙ В ТО ВРЕМЯ, НО НЕ РАЗДЕЛЯЮ ЭТИ МНЕНИЯ. Я КАТЕГОРИЧЕСКИ ОСУЖДАЮ НАЦИЗМ, РАСИЗМ, ГЕНОЦИД И ПРЕСТУПНОЕ РАЗВЯЗЫВАНИЕ ВОЙНЫ, КАК И ПОЛИТИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ, ПРИНЯТЫЕ В ГЕРМАНИИ ТЕХ ЛЕТ.

ЦИТАТНИК «ГЕРМАНИЯ ГЛАЗАМИ ТУРИСТОВ»

Джулия Бойд в своем исследовании выделяет два базовых взгляда на Германию 1930-х, у которых, при этом, есть точка соприкосновения:

«Иностранцы отправлялись в нацистскую Германию (точно так же, как и в советскую Россию) для того, чтобы подтвердить свои ожидания. Удивительно, как мало туристов изменило свое мнение о Третьем рейхе после путешествия. Правые увидели трудолюбивых, уверенных в себе людей, которые стряхнули с себя тяжелое и несправедливое бремя Версальского договора и стали защищать Европу от большевизма. Для них Гитлер был не только вдохновляющим лидером, но и скромным человеком, совершенно искренним и стремящимся к миру. Левые считали, что в Германии царит жестокий репрессивный режим, который держится на возмутительной расовой политике, пытках и преследованиях собственных граждан. Оба лагеря сходились во мнении, что обожаемый миллионами Гитлер полностью контролирует страну».

Важно отметить то, что немцы не считали себя побежденными в Первой мировой войне и суровые условия Версальского договора стали для них шоком, посеявшим в душах и умах недовольство и обиду. Вот что говорили простые люди в 1919 году:

«Тем летом Франк и Фрай, путешествуя по стране, много общались с простыми немцами. Одна пожилая женщина сказала Джоан, что во время войны она не чувствовала никакой ненависти, а вот условия мирного договора ее возмутили: «К нам относятся, как к изгоям, с которыми не может быть никаких отношений. Это хуже, чем голод и постоянные волнения». Другая женщина отметила, что раньше она с большим удовольствием говорила по-английски, но «теперь сломленные люди не желают слышать этот язык». По наблюдениям Франка, женщины больше всего были недовольны договором в целом, а старики особенно негодовали по поводу потери колоний: «Лучше заплатить любые деньги, чем терять территорию… Союзники пытаются раздробить нас… они хотят полностью нас уничтожить… мы поверили Вильсону, а он нас предал». Некоторые немцы рисовали будущее в еще более мрачных красках: «Сейчас нам придется с пеленок обучать наших детей ненавидеть, чтобы лет через тридцать, когда придет время…»

Эта цитата показывает, насколько важен вопрос достаточной, но не избыточной компенсации за агрессию, которая, в случае ее кажущейся несоразмерности, лишь будит реваншистские настроения.

Как следствие, у послевоенных путешественников сложился образ «страдающей Германии»:

«Как бы путешественники ни объясняли сложившуюся ситуацию, многих из них (по крайней мере, людей из англоязычных стран) тронула судьба жителей Германии. Немцы из самых разных слоев населения рассказывали иностранцам, как их предали – сначала кайзер, политики и генералы, а потом президент Вильсон. Из-за Версальского договора они потеряли колонии, уголь, здоровье, благосостояние и, самое главное, – самоуважение. Немецкая марка ничего не стоила, а огромные репарации невозможно было выплатить, потому что союзники отняли у Германии ее природные ресурсы. Немцы не понимали, почему Англия потакает Франции, чьи жестокие солдаты из ее заморских территорий чинили насилие и убивали. Как немцы могли объяснить все это своим голодным, рахитичным детям, которые благодаря так называемому «мирному» договору должны были теперь жить под властью главных врагов нации? Путешественники видели, что жизнь в некоторых деревнях постепенно налаживалась, поскольку немцы были все так же трудолюбивы, дисциплинированы и бережливы. Но все же большинство иностранцев вернулось домой с ощущением того, что Германия страдает. Слишком много немцев жило в голоде, холоде и без какой-либо надежды на будущее».

Тут я хочу обратить внимание на мотив потери самоуважения. Он лежит в корне поисков путей возврата нации «к былому величию», что имело, как известно, далеко идущие последствия.

Про гиперинфляцию, как фон жизни в послевоенной Германии:

«Финансовый советник британского посольства Хорас Финлейсон каждый день записывал курс обмена. 15 августа 1923 г. за английский фунт давали 12 369 000 марок. 9 ноября 1923 г. (в день неудавшегося путча в Мюнхене) 2,8 миллиарда, а еще через пять недель – заоблачные 18 миллиардов. Швейцарец Нума Тетаз, изучавший в Мюнхене инженерное дело, пережил этот финансовый кризис: «Практически все занимаются перепродажей. То, что сегодня можно купить за миллион, завтра можно продать за миллиард. Главное – найти человека, который думает чуть медленней, чем ты сам. Все прекрасно понимают, что долго так продолжаться не может, но никто не знает, что делать. Словно плывешь в грязном потоке. Все живут в страхе, но ничего не меняется. Мы в нашей группе мало говорим о политике. Только на следующий день я узнал, что, оказывается, был путч».

Тут я хочу обратить внимание на побочное действие гиперинфляции: стимуляцию предпринимательства и экономического мышления. Неспроста весь мир потом увидел экономический скачок и множество инноваций.

«После вступления Германии в Лигу Наций в 1926 г. промышленность страны начала развиваться с такой скоростью, что всего через десять лет после перемирия Германия могла претендовать на звание второй самой крупной индустриальной державы мира. <…> Совершенно неожиданно Германия стала страной инноваций, современной и притягательной. Особенно это ощущалось в Берлине. Даже политическая нестабильность казалась некоторым туристам плюсом, в частности англичанам, которые хотели сбежать из своей традиционалистской и консервативной страны. Для писателя Кристофера Ишервуда и «ему подобных» Берлин был городом свободных сексуальных отношений. Люди отправлялись в страну, жители которой совсем недавно убивали их отцов и старших братьев, в том числе из чувства протеста. Жить вдалеке от родины, там, где не имеет значения, к какому классу ты принадлежишь, – такая свобода манила и опьяняла их. <…> Тремя годами ранее англичанин приезжал в Германию не для того, чтобы познакомиться с мальчиками, а чтобы, напротив, излечиться от гомосексуализма».

Интересно то, что в Германии тех лет был целый институт, свидетельствующий о сексуальных свободах:

«Фрэнсис лечился от сифилиса в Институте сексуальных наук, который был создан доктором Магнусом Хиршфельдом в 1919 г. и занимался изучением разных видов сексуальной ориентации и проблем сексуального характера. Работа этого института свидетельствует о том, что Берлин действительно стал современным городом. Хиршфельд считал, что гомосексуальность – не болезнь и не преступление, а часть человеческой жизни. Его институт был не только клиникой и исследовательским центром (он имел внушительный архив и библиотеку, насчитывавшую около 30 тысяч томов), но и проводил просветительскую работу среди населения по разным вопросам сексуальности. В институт ежегодно приезжало несколько тысяч посетителей со всей Европы. Многие отправлялись сюда на лечение специфических заболеваний, другие просто хотели разобраться со своей собственной сексуальностью. Некоторые, вне всякого сомнения, приезжали исключительно для того, чтобы осмотреть музей, который Оден называл «порнографией для науки и усладой евнуха». «Там были плетки, цепи и орудия пыток, созданные для тех, кто получает удовольствие от боли, замысловато украшенные сапоги на высоком каблуке для фетишистов, кружевное женское белье, которое носили под мундирами суровые прусские офицеры. Там были нижние половинки штанин, которые держались на резинках, закрывая ноги от колен до лодыжки. В пальто, ботинках и таких «брюках» можно было ходить по улицам, словно ты совершенно нормально одет, и быстро распахивать плащ, чтобы продемонстрировать себя подходящему зрителю».

О раскрепощении в Германии:

«Иностранцы могли сколько угодно высмеивать внешний вид людей старшего поколения, но при этом на них производила впечатление молодежь, которая не стеснялась своей наготы. Увидеть полураздетых людей можно было далеко не только в ночных клубах. Путешествуя пешком по сельской местности или загорая у бассейна, иностранцы сталкивались с полуобнаженными молодыми людьми, от которых веяло здоровьем и энергией. Такое раскрепощение было чем-то совершенно невиданным на родине путешественников. Вид двух молодых пар, игравших в мяч в лесу под Берлином, порадовал борца за права женщин Сисели Гамильтон, которая в последние годы Веймарской республики проводила лето в Германии: «На двух молодых мужчинах из этой компании были надеты узкие плавки. Одна из девушек была в шортах или в свободных трусах для плавания, а также в бюстгальтере, оставлявшем неприкрытой большую часть диафрагмы. Вторая девушка была только в купальных трусах, бедра и торс оставались нагими. Как мужчин, так и девушек совершенно не смущали проходившие рядом наблюдатели». Страсть к раздеванию разделяли немцы всех социальных слоев. Иностранцы удивлялись тому, что строители железных дорог и крестьяне работали с голым и загорелым торсом. Один турист писал: «Вы никогда не увидите в Германии подстригающего траву садовника в толстом жилете, штанах из плотной ткани и котелке, как я увидел уже на второй день после возвращения в Англию, при том, что стояла жаркая погода». <…> Гарри Кесслер объяснил ему, что такое новое отношение к жизни появилось после войны: «Люди хотят жить, наслаждаться светом, солнцем, счастьем и своим здоровым телом… это массовое движение, охватившее всю немецкую молодежь».

О свободных женщинах:

«Свободу обрели не только мужчины, но и женщины. По словам журналистки Лилиан Моурэр, жены берлинского корреспондента американской газеты «Chicago Daily News» Эдгара Моурэра, во времена Веймарской республики представительницы прекрасного пола могли делать все, что им нравилось. Германия занимала первое место в мире по количеству женщин в парламенте (36 женщин были депутатами Рейхстага). По крайней мере в теории дамы имели право получить любую профессию. Моурэр писала, что женщины работали инженерами-электриками, машиностроителями и даже на скотобойне: «Маргарет Кон одним ударом кувалды могла убить молодого быка».

О раннем вовлечении детей в политику:

«Практически все иностранцы, путешествовавшие по сельской местности в последние годы существования Веймарской республики, неизбежно сталкивались с участниками молодежного движения. Немецкая молодежь производила на иностранцев хорошее впечатление. Они считали, что туристические походы – это прекрасный способ вырастить поколение патриотов, укрепить командный дух и привить любовь к природе. На ночь пешие туристы останавливались в дешевых отелях, которые были аккуратными, чистыми и простыми, то есть именно такими, какими и должны были быть у «хороших» немцев. Впрочем, при более близком рассмотрении молодежное движение оказывалось не таким безобидным, каким казалось. Сисели Гамильтон писала: «Молодежное движение таит в себе опасность, которую можно описать одним словом – «политика». Гамильтон обратила внимание на то, что большая часть юношеских объединений на самом деле представляла собой отделения церковных организаций или политических партий, которые воспитывали молодежь в том или ином духе: «Некоторые из этих молодых людей с малых лет очень серьезно начинают относиться к политике». Во время своих прогулок Гамильтон часто встречала «группки маленьких проказников, которые по возрасту еще ничего не должны были знать о политике, но тем не менее в начале колонны детей, выстроенных по парам, развевалось красное знамя, и вслед за ним ребята и брели в лес».

В конце 1920-х Берлин еще позволял себе восхищаться скрипачом-евреем, но совсем скоро наступят совсем другие времена…

«В Дрезденской опере, которая тогда считалась лучшей в Европе, поставили премьеры пяти опер Рихарда Штрауса. 12 апреля 1929 г. программа была изменена, поскольку в концертном зале выступал двенадцатилетний скрипач Иегуди Менухин. В тот вечер он играл для восторженной публики музыку Баха, Бетховена и Брамса. «Все здание, в котором не было ни одного свободного места, вибрировало от энергии зала», – писали в газете «Volkstaat». Неделей ранее Менухин давал концерт с оркестром Берлинской филармонии под управлением Бруно Вальтера. Один критик так отозвался об этом выступлении: «На сцену вышел толстый маленький белокурый мальчик и покорил сердца всех тем, что, как пингвин, нелепо переступал с ноги на ногу. Но подождите, вы перестанете смеяться, когда он поднимет смычок и начнет играть Концерт для двух скрипок с оркестром ре минор». Американский банкир Генри Голдман, подаривший Менухину скрипку Страдивари «Принц Кевенхюллер», специально приехал из Нью-Йорка, чтобы послушать концерт. Газета «Berliner Morgenpost» сообщала, что зрители, среди которых были «Эйнштейн, Макс Рейнахардт, все поэты и музыканты Берлина, наградили талантливого Иегуди бурными аплодисментами».

Послушать одну из записей Иегуди Менухина 1929 года можно по ссылке:

https://www.youtube.com/watch?v=n2aIhEsAl0Y

Таким образом, оправившись от послевоенного шока, Германия в глазах иностранцев стала оплотом свободных нравов, привлекательным бурлящим котлом нового искусства.

«Зрители могли увидеть постановки по пьесам Гауптмана, Ведекинда, Броннена (а также «похожего на дегенерата») Брехта; услышать музыкальные произведения Шенберга, Хиндемита и Штрауса. Архитектурный стиль Баухаус, экспрессионизм, движение дадаистов, карикатуры Георга Гросса – все это будоражило умы интеллигенции. Моурэр так охарактеризовала страну: «В Германии ты чувствуешь, что живешь».

Наступил новый этап, вызванный очередным экономическим кризисом:

«24 октября 1929 г. в «Черный четверг» фондовый рынок Уолл-Стрит обвалился. С падением рынка исчезли надежды Германии на дальнейшее процветание. Даже до начала Великой депрессии можно было заметить, что «золотые годы» Веймарской республики приближаются к концу. Стивен Спендер вспоминал, как неприятно его поразила бедность, которую он наблюдал в Гамбурге летом до начала кризиса. Он писал: «Сейчас у меня нет желания заниматься своими обычными делами… В стране бедственное положение. Если раньше я относился к толпам проституток, как к товару, то сейчас я не могу выбросить из головы ассоциацию с павшими животными. Мне не доставляет удовольствия играть роль стервятника-иностранца».

Как иностранцы восприняли усиление роли сторонников Гитлера в политике?

«После успехов на выборах нацисты начали демонстрировать высокомерие и жестокость. Тем не менее многие иностранцы считали, что последователи Гитлера привнесли определенный динамизм в жизнь Германии. Даже таким опытным дипломатам, как сэр Хорас Рамболд, было сложно строить предположения о политическом будущем страны. Однако, как следует из письма посла министру иностранных дел Артуру Хендерсону, Рамболд был убежден в том, что национал-социалисты стремятся улучшить положение внутри страны, а также усилить роль Германии на международной арене. А значит, нацисты в любом случае «останутся в политике и будут подстегивать нынешнее и любое последующее правительство Германии работать в данных направлениях».

Развернувшееся с усилением позиций нацистов преследование евреев настигало даже первых звезд мирового кинематографа, таких, как Чарли Чаплин:

«9 марта 1931 г., в Берлин приехал Чарли Чаплин: в Германии выходил в прокат его самый успешный фильм «Огни большого города». <…> Приезд Чаплина действительно вызвал в Германии небывалый ажиотаж. В эпизоде о прибытии актера в Берлин, подготовленном компанией «Пате», появлялся такой титр: «Короли могут позавидовать тому, как встретила обезумевшая толпа знаменитого комика». Тысячи людей стояли вдоль улиц от станции Фридрихштрассе до отеля «Адлон», в котором актеру бесплатно предоставили номер люкс. Однако далеко не все были рады его приезду. Нацисты решили, что Чаплин еврей, и собрались у «Адлона», чтобы орать ругательства. Коммунисты грозились разбить окна отеля, если актер не примет делегацию от их партии. Газета национал-социалистов «Der Angriff», редактором которой был Геббельс, писала, что «типичные киногерои» Чаплина «отдаляют германскую молодежь от героического идеала мужественного арийца Зигфрида», и таким образом Чаплин «подрывает будущее немецкой расы». Пропагандистская кампания нацистов была столь настойчивой, что актер покинул Берлин раньше, чем планировал, не дождавшись премьеры своего нового фильма».

Воспоминания об инаугурации Гитлера:

«Стояли, прижавшись к стенам домов, и толкали друг друга на тротуарах женщины Германии. Матери, жены и сестры маршировавших мужчин подхватили их призывы, махали платками и шарфами, слегка истерично смеялись, пытаясь не упасть со ступенек и не свалиться с карнизов». Для вдумчивой дочери британского дипломата или американцев либеральных взглядов, наподобие супругов Моурэр, шествие представляло собой тревожное зрелище. Констанция поняла, что в ту ночь иностранцам было лучше не находиться на улице, и вернулась в посольство, где застала своего отца одиноко сидящим в одной из дальних комнат. Посол пытался игнорировать доносившиеся с улицы звуки ликования. Они поднялись наверх, в спальни, и по пути отец спросил Констанцию, к чему все это может привести. Это был риторический вопрос. Констанция прекрасно понимала, что «ни у кого из тех, кто видел, как в ту ночь душа Германии маршировала по улицам, не могло остаться и тени сомнения».

Про бойкоты еврейских магазинов:

«Рамболд с ужасом наблюдала за происходящим. «Удивительно жестоко со стороны гуннов», – писала она матери. Витрины магазинов на одной из крупнейших торговых улиц Берлина Курфюрстендамм были заклеены ярко-желтыми плакатами с карикатурным изображением семитского носа. Плакаты сообщали, что магазином владеют евреи. Некоторые проживавшие в городе иностранцы из протеста продолжали ходить в еврейские магазины, в которых не было покупателей. Лилиан Моурэр делала покупки в торговом доме «Kaufhaus des Westens», а Ишервуд в магазине «Israel’s». У входа в магазин писатель заметил мальчика из «Уютного уголка». Он был одет в коричневую рубашку штурмовика. Немцы, вне зависимости от их прежних политических взглядов, переходили на сторону нацистов, чтобы просто выжить».

Начинается время приспособленчества:

«В мае, незадолго до того, как Ишервуд навсегда покинул Берлин, он писал о хозяйке своей квартиры: «Она приспосабливается, она будет приспосабливаться к любому режиму. Сегодня утром я слышал, как она с уважением отзывалась о фюрере в разговоре с женой швейцара. Если бы ей кто-нибудь напомнил, что во время выборов в ноябре она голосовала за коммунистов, она бы стала это горячо отрицать. Она просто акклиматизируется в соответствии с законами природы, как зверь меняет свой мех к зиме».

Про сожжение книг:

«Сожжение книг в Берлине наблюдали леди Рамболд с Констанцией, которых в целях безопасности сопровождали несколько молодых и сильных дипломатов. Констанция описывала, как, проходя мимо кострища, студенты бросали в него свои факелы. Вскоре костер загорелся, и языки пламени поднялись высоко в воздух. Леди Рамболд сочла, что студенты совсем сошли с ума. Жена британского посла задавалась вопросом, почему немцы, раз уж они с таким энтузиазмом взялись за уничтожение еврейской литературы, не сожгли и Библию, что «было бы вполне логичным». Дамы прослушали выступление одетого в нацистскую форму руководителя студенческого союза, который призвал студентов хранить чистоту немецкой литературы. По мере сжигания книг оглашали имена их авторов: Зигмунд Фрейд – «за фальсификацию нашей истории и унижение ее героев», Эрих Мария Ремарк (написавший «На западном фронте без перемен») – «за профанацию немецкого языка и высших патриотических идеалов». Список неугодных нацистам писателей, казалось, был бесконечным. Кроме книг, написанных авторами-евреями, в костер летели произведения Томаса Манна, лауреата Нобелевской премии по литературе 1929 г., Хеллен Келлер и Джека Лондона. С особым рвением в огонь бросали брошюры и книги, изъятые из Института сексуальных наук доктора Магнуса Хиршфельда. В полночь на трибуну поднялся Геббельс и объявил, что «интеллектуализм мертв… немецкая душа снова может самовыражаться». Костры из книг горели по всей стране. Корреспондент Бирчалл так закончил свою статью: «С дымом в небо уходят не только энтузиазм и предрассудки студентов. В эту ночь сожгли старый немецкий либерализм или то, что от него осталось». Гитлер находился у власти ровно сто дней».

Характерно, что «немецкой душе» мешал самовыражаться именно «интеллектуализм». Это в некотором смысле акт саморазоблачения.

Как иностранцы воспринимали Германию в начале 1930-х?

«К лету 1933 г. разногласия по поводу того, как относиться к нацистской революции, только усилились. Иностранцы с уже сложившимися политическими взглядами находили в германской действительности достаточно подтверждений правильности собственных воззрений. Туристы, которые не относили себя ни к правым, ни к левым, возвращались на родину без какого-либо четкого понимания ситуации. Чем объясняется реализация социалистических принципов – идеализмом или диктатурой? Добровольные трудовые лагеря – это филантропия или за их фасадом скрывается что-то более зловещее? Как воспринимать бесконечные парады, свастики и массу людей в униформе – как проявление национальной гордости или предвестие будущей агрессии? Даже разбирающиеся в политике люди терялись в догадках. Иностранцы старались игнорировать слухи о том, что людей забирают из домов посреди ночи, пытают и запугивают. Они старались сосредоточиться на позитивных сторонах национал-социализма, надеясь, что негативные аспекты исчезнут сами по себе. Правда, игнорировать преследования евреев было не так-то просто. Но не будем забывать, что многие посещавшие Германию иностранцы сами были в той или иной степени антисемитами. Таким людям казалось, что горе кучки евреев – это небольшая плата за воссоздание великой нации, способной остановить коммунистическую угрозу».

Новое время - новые песни:

«Всего год назад молодежный хостел в Эссене был забит мирными туристами. Сейчас же в нем находились только молодые нацисты в сапогах, ремнях и галстуках Гитлерюгенда, которые «как черное пятно» выделялись на фоне коричневой рубашки. Во время своего прошлого посещения хостела Герен слушал богемские песни под нежный аккомпанемент гитары. Теперь в душной комнате, пропахшей потом и кожей, распевали «Штурмовики на марше» и «Стяг Гитлера зовет нас к победе». Герен писал: «Когда поешь хором, не чувствуешь голода, не хочешь искать ответы на вопросы «как» и «почему».

Про всеобщее возбуждение и покорность:

«Уже летом 1933 г. стало ясно, что нацисты полностью контролируют страну. Через несколько недель после возвращения в Великобританию Хэнки писал: «Вспоминая увиденное, я представляю пышные зрелища: непрерывный нацистский марш; духовые оркестры; пение (не музыкальное, а резкое, отрывистое); патрули; фашистские салюты; униформа цвета хаки повсюду». Англичанин отметил, что вся страна находится в состоянии чрезвычайного возбуждения. «Гитлер заставил нас воспрянуть», – повторяли ему все, от работника на заправке до известных адвокатов. Хэнки удивило, что представители среднего класса покорно принимали трудности, обрушившиеся на них с приходом нацистов к власти. Казалось, женщины с радостью отказывались от свобод, которые они получили совсем недавно, во времена Веймарской республики. Нацисты не хотели, чтобы немки ходили на работу, курили на людях и пользовались косметикой. Хэнки заметил, что ради блага немецкого народа люди готовы были пойти на все. А благо действительно бросалось в глаза. Хэнки писал, что в магазинах появилась масса разных товаров, трамваи были чистыми, в номерах отелей из кранов текла горячая вода, повсюду встречались хорошо одетые люди, которые пили много вина и пива. Складывалось ощущение, что «вся Германия ушла в отпуск».

Ощущения некоторых туристов после выезда из нацистской Германии:

«Въехав в тихий бельгийский город Спа, мы с женой почувствовали, словно снова вернулись в лоно цивилизации. Не было слышно нацистских песен, исчезли возбуждение и напряжение. Мы почувствовали, что оказались в нормальной стране, в которой в нормальных условиях живут нормальные люди. Никогда еще Англия не казалась мне такой надежной пристанью, как после того посещения Германии».

Про «хатаскрайников» и приспособленцев:

«Мэри Гудлэнд хотела подтянуть свой немецкий перед началом обучения в Оксфордском университете и осенью 1933 г. провела несколько недель в дюссельдорфской семье. В возрасте ста лет она с необыкновенной ясностью вспоминала, насколько тогда не разбиралась в том, что происходило в Германии. Однако немцы, у которых Мэри жила, также не понимали, что творится в их стране. Только после того, как 1 апреля в 4 часа утра разбили красивые, выполненные в стиле модерн витрины универмага «Титц», которым владели евреи, фрау и герр Трост решили, что все-таки стоит вывесить пару нацистских плакатов, как уже сделали их благоразумные соседи. Потом господин Трост принял участие в факельном шествии, на которое он, будучи человеком не очень энергичным, поехал на такси. Обратно немец также вернулся на такси, но дома он не обсуждал с семьей ни еврейский вопрос, ни несправедливость Версальского договора, ни возрождение Германии. Господина Троста волновало только то, что его на шествии сильно покусали комары».

О религии и церкви во время расцвета нацизма:

«Роль Христа изменилась – теперь он был скорее духовным лидером в борьбе против коммунизма, а не спасителем от греха. <…> Иностранцы, наблюдавшие за церковной жизнью Германии, очень быстро понимали, что «религия» нацистов имела крайне мало общего с традиционным христианством. Журналист Филип Гиббс, ставший впоследствии писателем, зафиксировал мысли, высказанные по этому поводу одним французским бизнесменом в 1934 г. Француз считал, что новая немецкая религия представляет собой возвращение к расовому и племенному язычеству. Новая религия горячо отвергает конституционную форму правления, парламент и свободное выражение мнения. Народом управляют вожди, во главе которых стоит один главный вождь, его слово – это закон. Подобно божествам древнего мира, он наполовину бог и наполовину воин. Национальные границы при такой религии не существуют, так как самая важная роль в этой системе отводится кровным узам. Высшая цель – это свободная конфедерация германских племен, появившихся на свет много веков назад в первозданном лесу. К этой конфедерации смогут присоединиться скандинавские племена Польши, Венгрии и России, так как и они тоже происходят из глубин германского первозданного леса. Старые боги не умерли, они пока спят. Этих богов оттеснил на второй план христианский миф, который по своей сути враждебен инстинкту и природе, он ослабил немецкий дух, опустошил и дегуманизировал его. Но сейчас сила, смелость и энергия снова станут истинным достоинством настоящего мужчины, который отбросит в сторону самоанализ, интеллектуализм и угрызения совести. Вернутся языческие боги и дух язычества. Насколько Дункан-Джоунс смог воспринять все это за время своего короткого визита в Берлин, нам судить сложно (однако епископ Глостера заверил епископа Чичестера, что расходы священника в 25 фунтов будут возмещены). В письме, написанном несколько лет спустя, настоятель утверждал, что многие немцы уже отказались от христианского вероучения и в качестве молитвы повторяли такие слова: «Я верю в немку-мать, которая меня родила. Я верю в немецкого крестьянина, пашущего землю. Я верю в немецкого рабочего, который производит вещи для людей. Я верю в мертвых, отдавших жизнь за свой народ. Мой бог – это мой народ. Я верю в Германию».

Про съезды партии НСДАП:

«Всем, даже иностранцам, было сложно объективно оценить то, что происходило на съездах в Нюрнберге. Всех, кто там присутствовал, захлестывала буря эмоций, или, как в случае с писателем Робертом Байроном, человек ощущал полное отторжение. «С этими людьми невозможен никакой компромисс, – писал Байрон в Берлине после того, как посетил съезд 1938 г., – в этом мире нет места для меня и для них, кто-то из нас должен уйти». Взволнованные или шокированные, иностранцы в любом случае поражались грандиозному масштабу зрелища. Бесконечный марш и барабанный бой, мощные прожекторы, пылающие факелы, тысячи и тысячи гигантских красных и черных свастик, развевающихся на ветру, – все это было сделано для того, чтобы навсегда закрепить за Гитлером право управлять умами и душами ослепленных его пропагандой фанатиков. Иностранцы, многие из которых были личными гостями фюрера, часами смотрели, как чеканили шаг колонны молодых арийцев – поколение, запрограммированное верить в то, что они имеют право управлять миром. И какой иностранец, ощущавший себя крошечной песчинкой среди бескрайнего моря обожателей, мог быть тогда уверен, что такого никогда не случится?»

Про учащихся иностранцев в Германии:

«То, что элита британского общества отправляла своих детей на обучение в страну с тоталитарным режимом, пытаясь таким образом подготовить их к взрослой жизни, по меньшей мере озадачивает. Даже те, кто симпатизировал целям Гитлера по спасению Европы от коммунизма и возрождению величия Германии, вряд ли порадовались бы появлению в их семье зятя-коричневорубашечника. Несмотря на уроки Первой мировой войны, традиционное влияние Германии на умы британских интеллектуалов оставалось по-прежнему сильным. Здесь, среди нацистских варваров и хамов, эта золотая молодежь должна была углубить свое образование и расширить свой кругозор. Что может лучше подготовить молодого человека к поступлению в Оксфорд или к работе в Министерстве иностранных дел, как не погружение в философию Канта, поэзию Гёте, музыку Бетховена и немецкие неправильные глаголы? К тому же дитя можно было дешево поселить в семью какой-нибудь обедневшей баронессы, сдававшей комнаты в одном из университетских городов вроде Мюнхена, Фрайбурга или Гейдельберга».

О нацистском приветствии и иностранцах:

«Одно из первых серьезных решений, которое каждый пересекавший границу иностранец должен был принять, касалось того, как отвечать на традиционное приветствие нацистов. К 1934 г., когда Юнити впервые приехала в Мюнхен, нацистское приветствие уже использовалось повсеместно. В первые годы существования Третьего рейха иностранцы еще могли отвечать на него, просто выражая свою добрую волю, без политической подоплеки. В конце концов, многие из «достижений» нацистов казались (по крайней мере на первый взгляд) весьма похвальными, поэтому оптимисты считали, что жестокость и антисемитизм, о которых постоянно твердили критики Гитлера, исчезнут по мере улучшения общего положения страны».

Когда символ (свастика) приобретает новое значение:

«Хейгейта завораживали флаги. Он проезжал по деревенской улице, «покрытой свастиками», и чувствовал себя, как «современный рыцарь под красными знаменами крестоносцев». Хейгейт решил, что будет «весело» приладить флаг со свастикой на свой автомобиль, что и сделал довольный просьбой работник одного гаража. Но веселье угасло, когда Хейгейт, наблюдая, как крошечная свастика «гордо» развевалась на ветру, вдруг испытал «благоговейный страх». На долю секунды ему показалось, что флаг – это «нечто большее, чем просто кусок материи, которым машут и который вывешивают из окна. Это был стяг, который несут впереди идущих в бой людей».

Еще интересное наблюдение про нацистское приветствие:

«На Дамметта сразу же произвели впечатление немецкая дисциплина («то, чего не хватает Англии»), автобаны, трудовые лагеря и безукоризненная чистота. Синклер-Лутит, напротив, чувствовал, что ему все более отвратительны атрибуты национал-социализма. «Мы нормально ладили до тех пор, пока не въехали в новую Германию, – вспоминал он. – Я все еще не могу забыть удивление, которое охватило меня в Люнебурге, когда Мэтью отдал нацистское приветствие перед импровизированным храмом с бюстом недавно умершего Гинденбурга». Мэтью утверждал, что это был всего лишь жест вежливости, как, например, снятие шляпы перед входом в церковь. Однако Синклер-Лутит воспринял нацистский салют как публичное одобрение совершенно неприятного ему режима».

Лицемерная позиция некоторых христиан и контроль за служителями церкви:

«Глава семьи был лютеранским пастором. Незадолго до приезда Уолла и Айрмонгера он отсидел небольшой срок в тюрьме за то, что выступил с проповедью против поклонения тевтонским языческим божествам. Теперь среди прихожан на каждой проповеди в каждой церкви присутствовал нацист, следивший за тем, что говорили священнослужители. Такой человек и донес на господина Шлауха. После выхода из тюрьмы попавший в черный список пастор не мог найти работу. К середине 1930-х гг. подобные случаи происходили повсеместно, однако судьба неугодных власти людей зачастую не вызывала сочувствия у окружающих. Уолл отмечал, что супруга Шлауха, несмотря на затруднительное положение мужа, хвалила нацистов за то, что те запретили книги еврейских авторов, «уменьшив количество нездоровой сексуальной литературы».

Говорящий стишок про лагерь Дахау, иллюстрирующий степень доносительства и репрессий:

«Начинающий журналист Хью Грин пребывал в то время в Мюнхене. Он подхватил от членов семьи, в которой жил, стишок: «Lieber Gott, mach mich stumm, / Daß ich nicht nach Dachau komm! (Боже, сделай меня немым, / Чтобы меня не отправили в Дахау!)»

Почему иностранные журналисты не видели в лагере Дахау проблемы?

«Среди представителей высшего класса Англии, Франции и в широких слоях населения США антисемитизм был очень распространенным явлением. Судьба коммунистов, гомосексуалистов, цыган и «сумасшедших», которые попадали в Дахау наравне с евреями, также мало кого беспокоила. <…> Писатель и поэт Майкл Берн раскопал в своих записях описание впечатлений от посещения Дахау в 1935 г. Берн поразился, насколько безразлично он отнесся к наиболее жестоким аспектам лагерной жизни. Комендант лагеря рассказал ему об ужасных наказаниях, но единственный комментарий, который записал молодой репортер, был следующим: «Тем, кто содрогается, нужно напомнить, что и в Англии плетка-девятихвостка еще не запрещена». Через много лет Берн задумался над тем, почему он, будучи журналистом английской газеты «Gloucester Citizen», не захотел узнать, как проходил суд над заключенными, имели ли они право на собственную защиту, и вообще на каких основаниях нацисты чувствовали полное моральное право посадить человека в тюрьму за то, что он критикует правительство? Столь же шокирующим для повзрослевшего и помудревшего Берна стало собственное лицемерие».

Интересный эпизод про лагеря трудовой подготовки для юношества и их занятия там:

«В лагере не было военной подготовки как таковой, но Коксу очень хорошо удавалось одно упражнение – «пробежать сто ярдов, проползти еще десять и бросить муляж гранаты с длинной рукояткой в начерченную в пыли мишень». Когда Кокс заявил, что это и есть часть военной подготовки, его товарищи запротестовали. Разве он не знает, что это просто спортивное упражнение, которое выполняют в каждой немецкой школе? Хотя товарищам Кокса нравилась армейская сторона лагерной жизни, – многие предпочитали проходить строевое обучение, а не играть в футбол во второй половине дня, – никто из них не был ярым нацистом».

Начал меняться и внешний вид людей на улицах:

«Енкен обратил внимание на одну странность, а именно на то, что нация стала намного более белокурой с тех пор, как он последний раз был в Германии. По данным официальной статистики, в 1934 г. было продано более 10 миллионов упаковок краски для волос, а вот «губную помаду, столь любимую еврейками», признали негерманским продуктом и отправили на свалку. Когда одиннадцатилетняя дочь Трумэна Смита нарисовала в классе портрет своей американской бабушки с ярко накрашенными губами, учительница пришла в ужас: «Дорогая, бабушки не пользуются помадой!»

О поддержке нацизма «старыми солдатами» Первой мировой:

«Среди беспрерывного потока людей, посещавших британское посольство в 1930-х гг., было много тех, кто сражался в Первой мировой. Как выяснилось, ряд самых выдающихся военных, которые записывали свои имена в гостевой книге посольства, с энтузиазмом поддерживали нацистский режим. <…> Можно понять, почему именно бывшие солдаты были готовы сделать все, чтобы предотвратить новую войну, но гораздо сложнее понять, почему некоторые из них стали настолько одержимы фашизмом. <…> Как и многие из тех, кто воевал в Первую мировую, Домвиль считал, что мир можно сохранить только при помощи союза Великобритании и Германии. <…> Трагедия заключалась в том, что, закрывая глаза на острые проблемы, эти бравые солдаты лишь приблизили конфликт, который они так отчаянно пытались предотвратить».

Зарубежные литераторы и нацизм:

«Свобода самовыражения настолько важна для любого писателя, что остается только удивляться тому, как много известных литературных деятелей XX века симпатизировали нацистам. Сложно представить, что такие писатели, как Эзра Паунд, Перси Уиндем Льюис и лауреат Нобелевской премии норвежец Кнут Гамсун, открыто поддерживали режим, при котором публично сжигали книги, пытали и убивали людей за то, что они просто выражали свое мнение. Среди тех, кого обвиняли в симпатии к нацистам, оказался Томас Элиот. Еще один нобелевский лауреат, Уильям Батлер Йейтс, поддерживал ирландских «синерубашечников». Даже если обвинения против этих литераторов надуманны или сильно преувеличены, остается вопрос: как любой иностранный писатель в принципе мог поддерживать жестокую диктатуру, при которой насаждалась цензура и подавлялись любые неугодные мнения? <…> Примечательно, что после посещения нацистской Германии отношение к стране изменилось только у Томаса Вулфа. <…> Интуитивно нам кажется, что писатели должны придерживаться более либеральных взглядов и быть менее предвзятыми, но воспоминания литераторов о нацистской Германии свидетельствуют о том, что писатели точно так же, как и обычные люди, отправлялись в Третий рейх с уже сложившимся мнением о нем. Оказавшись в Германии, иностранцы также становились жертвами настойчивой и убедительной нацистской пропаганды. Впрочем, как показали Олимпийские игры, зарубежные туристы сами были готовы ей верить».

Как писатели (и не только) ранжировали евреев и какие психологические уловки для этого применяли:

«Что касается «еврейского вопроса», де Ружмон, как и многие другие иностранцы, побывавшие в Третьем рейхе, пытался подчеркнуть разницу между «либерально настроенным европейским евреем» и «вульгарным и бесцеремонным евреем», который чаще всего был выходцем из Восточной Европы. Проводя такое разграничение, люди проявляли свой собственный скрытый (и часто неосознанный) антисемитизм. Один «правильный» еврей говорил де Ружмону, что стремится к улучшению франко-германских отношений. «Он не в состоянии понять всю абсурдность гитлеризма, – писал швейцарец. – Он не считает антисемитизм чем-то из ряда вон выходящим – вовсе нет! Многие евреи сами антисемиты. Для них немыслимо совсем другое, а именно концепция мира, построенного на силе. Мира, в котором нет места рациональному мышлению».

Наблюдение о крестьянской бедности и малообразованности, как одной из причин распространения нацизма:

«У коммунистки Марии Лейтнер не было ни мармозетки, ни подписанного Бисмарком письма. Но эта смелая женщина, которой было уже за сорок, много нелегально путешествовала по Германии с 1936 по 1939 г. <…> Как писала Лейтнер, жители именно таких деревень сыграли большую роль в том, что нацисты пришли к власти. До Гитлера большинство крестьян не интересовалось политикой, но нацисты стали проводить агитацию в пивных. Пивная была в каждом селе, и бедные крестьяне, слушавшие здесь нацистов, верили всему, что те говорили. Через несколько лет сельские жители настолько обеднели, что у них даже не было молока для своих семей. Дети работали в поле, и поэтому на учебу времени не оставалось. Они едва умели читать и писать, но зато хорошо знали несколько предметов, одним из которых была расовая ненависть. Кроме того, дети разбирались в противовоздушной обороне. «Зачем нам нужно ПВО?» – спрашивал местный фюрер. «Геринг говорит, что до всех городов и сел нашей страны могут долететь вражеские бомбардировщики, поэтому ПВО важно для выживания нации», – отвечали дети. «Какова дальность полета современного бомбардировщика?» – «500 километров». «Сколько бомб может нести бомбардировщик?» – «1500 кг» и так далее».

Эпизод про память о Генрихе Гейне в нацистской Германии (о цензуре):

«Мария Лейтнер обладала невероятной смелостью. Однажды она пришла в библиотеку в Дюссельдорфе и громко попросила, чтобы ей показали комнату Генриха Гейне. «Сотрудники библиотеки смотрели на меня, как на какого-то диковинного зверя», – вспоминала коммунистка. В этой библиотеке располагался музей нацистского «мученика» Альберта Шлагетера, которого казнили за саботаж в Руре во время французской оккупации. Но до прихода Гитлера к власти в Дюссельдорфе почитали Гейне. Поскольку поэт был евреем, комнату в библиотеке, в которой находились книги Гейне, бюст поэта и даже чучело его попугая, заперли на замок. Вот почему работников библиотеки так поразила просьба Лейтнер. В конце концов, худой мужчина провел ее по коридору и открыл дверь в комнату Гейне. Все внутри было покрыто толстым слоем пыли. В течение нескольких драгоценных минут женщина рассматривала книги поэта в потрепанных переплетах. Потом они вышли и «дверь с лязгом закрылась». Мария Лейтнер исчезла при неизвестных обстоятельствах в 1942 г. в Марселе, где пыталась получить американскую визу».

Общее про Олимпиады:

«Утверждение, что политика и спорт – это несовместимые вещи, никогда не казалось настолько абсурдным, как во время зимних и летних Олимпийских игр 1936 г. в Германии. Нацисты использовали спортивное мероприятие как очередной инструмент пропаганды. Все было продумано до мелочей: от церемонии открытия до меню в столовой для каждой из команд. В Германию приехало рекордное количество зарубежных гостей, и это дало нацистам возможность рассказать о своем режиме всему миру. Пропаганда должна была убедить иностранцев в том, что новая Германия – это мощная, эффективная, а также толерантная страна, жители которой любят хорошо повеселиться. И нацистам действительно удалось создать такое впечатление. Посол Франции в Германии Андре Франсуа-Понсе писал, что летние Олимпийские игры стали «апофеозом Гитлера и Третьего рейха». Прекрасное начало этому «апофеозу» было положено зимними Олимпийскими играми, которые прошли в двух близко расположенных друг к другу деревнях Гармиш-Партенкирхен («разделенных ручьем и дефисом»). Зимние игры по масштабу уступали летним, но в них были заложены основные элементы, сделавшие Олимпиаду в Берлине таким интересным и одновременно печально известным мероприятием».

Ложный фасад зимней олимпиады:

«Военные, по словам Пеглера, были повсюду. Журналист писал, что деревня напоминает «городок за линией Западного фронта, в котором происходит перегруппировка войск». Пеглера раздражало, что камуфлированные военные машины «мчались по улицам в горы, разбрызгивая снежное месиво из-под колес на тротуары». На вопрос, почему в небольшом горном городке, в котором должна была царить дружеская атмосфера, находилось столько войск, даже бесстрашный Пеглер не спешил дать ответ, опасаясь, что его обвинят в шпионской деятельности. От взора журналиста не скрылось, что все намеки на антисемитизм в районе проведения Олимпиады исчезли, как будто их и не бывало. Нацисты убрали вывески с предупреждением о том, что евреев не обслуживают. Однако удивленным иностранцам иногда показывали газету «Der Stürmer» (антисемитское издание Юлиуса Штрейхера), номера которой контрабандой провозили в олимпийскую деревню».

Про летние Олимпийские игры:

«Ни одна нация со времен Древней Греции не смогла передать дух Олимпиады лучше, чем это сделала Германия». Эти слова принадлежат не Геббельсу (как читатель мог бы предположить), а президенту американского Олимпийского комитета Эйвери Брендеджу. Предотвратив бойкот Олимпийских игр, Брендедж наверняка испытывал гордость во время церемонии открытия, которую так красиво запечатлела на пленке Лени Рифеншталь. Организация была безукоризненной, атмосфера – теплой и праздничной. Немцы показали себя совершенно с новой стороны: они привезли в Берлин шестидесятитрехлетнего греческого крестьянина, победившего в марафонском забеге на первых после античных времен Олимпийских играх, состоявшихся в 1896 г. Никаких проявлений антисемитизма в Берлине не наблюдалось, как Брендедж ни старался их увидеть».

О курьезах на Олимпиаде:

«Команды разных стран прошли перед фюрером, и громкость криков толпы зависела от того, приветствовали ли спортсмены Гитлера нацистским салютом или нет. Нацистское приветствие было очень похоже на олимпийское, поэтому и спортсмены, и публика путались и до конца не понимали, какое из приветствий нужно было использовать. Как писали в газете «New York Times», члены сборной Новой Зеландии вышли из щекотливого положения, дружно приподняв шляпы перед одним из немецких спортсменов, которого приняли за Гитлера».

Как Германия на Олимпиаде выдавала себя:

«Вайлдмен тоже оказался излишне любопытным и начал внимательно рассматривать планеры, которые повсюду парили в воздухе: «Насколько мы поняли, надо было всего лишь поменять нос, поставить мотор, и эта штука превратилась бы в истребитель». К превращению в боевую технику были подготовлены и обычные автобусы, курсировавшие между Олимпийской деревней и Берлином. Вайлдмен обратил внимание на железные скобы на крышах автобусов. Он неоднократно интересовался у водителей, зачем нужны эти скобы, и далеко не сразу получил ответ: «Там можно пулемет поставить». Американца шокировало то, что обычный автобус можно быстро трансформировать в военное транспортное средство. Эти мелкие, но неприятные детали в сочетании с картинами, которые американцы видели, выезжая в сельскую местность, где молодые люди с винтовками в руках и в полном походном снаряжении ползали по лесам, натолкнули спортсменов на определенные мысли. Так, гимнаст Кеннет Гриффин «начал чувствовать, что Германия готовится к войне».

Общие впечатления туристов от летней Олимпиады:

«Хотя в целом на Олимпиаду приехало меньше иностранцев, чем немцы ожидали, приток зарубежных гостей в Берлин был беспрецедентным. Многие туристы до этого никогда не бывали в Германии. Бесспорно, у каждого из иностранцев сложилось свое собственное представление о стране, но большинство людей покинуло Германию, считая, что это процветающая, эффективная и дружественная держава, в которой люди, правда, слишком любят униформы».

Герцог Виндзорский в гостях у Гитлера:

«Форвуд, скорее всего, был прав, утверждая, что герцог отправился в Германию прежде всего для того, чтобы его супруга почувствовала себя королевой. Именно поэтому герцог решил устроить «визит на государственном уровне». Как утверждал Форвуд, бывший король «хотел доказать своей жене, что ничего не потерял, отрекшись от престола». И показать он это мог только в одной стране, а именно в Германии. Внимание со стороны нацистов действовало на его уязвленное самолюбие как успокаивающий бальзам. Герцогу особенно импонировало то, что немцы обращались к его жене «Ваше Королевское Высочество». Бывший король, который всегда остро ощущал свои немецкие корни и прекрасно владел немецким языком, получил большое удовольствие от поездки. Он пил в пивных пиво, носил накладные усы, охотно пел песни вместе с немцами и играл в кегли. Ликующие толпы, заискивающие чиновники, постоянное щелканье камер позволили герцогу представить, что он все еще король. Хотя разговор герцога Виндзорского с Гитлером был пустым и банальным, он не прошел для бывшего короля даром, запятнав его репутацию. Британская широкая общественность убедилась в том, что он активно поддерживает нацистский режим. Герцог Виндзорский восхищался всем, что ему показывали в Германии. По мнению британского журналиста Брюса Локкарта, из-за такого поведения герцога нацисты решили, что тот вскоре вернется на английский трон в качестве «социального реформатора, вступит в союзнические отношения с Германией и установит в стране фашистскую форму правления на британский лад».

О простых путешественниках:

«По мере того, как нацистский режим «закручивал гайки», усиливая контроль над всеми аспектами жизни людей, игнорировать негативное и концентрироваться на позитивном становилось все сложнее. Несмотря на это, в 1937-м и даже в 1938 г. страну посетило большое количество туристов (в основном британцев и американцев), которые хотели не только узнать, как живут в нацистской Германии, но и просто повеселиться».

Про дегенеративное искусство:

«Пожалуй, самой яркой культурной достопримечательностью во время пребывания Джонса в Германии была выставка дегенеративного искусства в Мюнхене. «В Третьем рейхе, – говорил Гитлер в 1935 г. в Нюрнберге, – нет места кубистам, футуристам, импрессионистам и объективистским болтунам». Именно для того, чтобы показать ущербность этих направлений искусства, организовали выставку, которая открылась в июле 1937 г. На ней совершенно в произвольном порядке развесили работы таких художников, как Клее, Кокошка, Дикс, Гросс, Нольде, Бекман и Кирхнер, чтобы люди могли над ними посмеяться. Одновременно неподалеку от места проведения этой выставки, в «Доме немецкого искусства» (монументальном новом здании, построенном по проекту любимого архитектора Гитлера Пауля Трооста), проходила другая, одобренная нацистами выставка великого немецкого искусства. У публики был выбор – дегенеративное или целомудренное арийское искусство, и, судя по всему, люди в большей степени шли смотреть именно первую выставку».

Яркий эпизод спасения британцами случайной еврейской девочки:

«Ничто не могло подготовить Энью и Уильяма к тому, что должно было случиться с ними в один солнечный день во Франкфурте. Молодожены припарковали машину и собирались осмотреть достопримечательности города, как вдруг к ним подошла еврейка с девочкой-подростком. Девочке было около пятнадцати лет. Она сильно хромала, поскольку у нее только на одной ноге был ботинок на высокой подошве. Женщина тут же перешла к делу. Он заметила на машине наклейку с буквами GB и умоляла супругов вывезти ее дочь в Англию. Окончательное решение приняла Энья. За время пребывания в нацистской Германии она уже успела понять, что молодую девочку еврейской национальности в этой стране не ждет ничего хорошего, поэтому согласилась без разговоров. Энья проявила потрясающую доброту и поверила матери ребенка. Узнав, что ее дочь отправится не в Англию, а в Африку, мать девочки не передумала. Для нее не имело большого значения, где окажется ее дочь, главное, чтобы она уехала из Германии. Молодожены получили все необходимые документы в британском консульстве и продолжили путешествие с девочкой на заднем сиденье».

Коротко о массовом туризме в Германии:

«В 1938 г. журнал содружества рекомендовал двухнедельные поездки (минимум на пятнадцать человек) с посещением таких мест, как Рейнская область, Мюнхен, Вена, Инсбрук, Зальцбург и Берхтесгаден. Такие двухнедельные туры по схеме «все включено» стоили 30 фунтов стерлингов (приблизительно 500 фунтов в пересчете на цены 2016 г.). В Германии поездками для рабочих занималась крайне успешная государственная организация «Сила через радость» («Kraft durch Freude»). Она предлагала рабочим недорогие туры, и с 1933 по 1939 г. ее услугами воспользовалось 25 миллионов немцев».

Типичное впечатление туриста конца 1930-х:

«Вот что Джей Коул (отнюдь не сторонник нацизма) писал после длительного пребывания в Германии в 1937–1939 гг.:

«Когда я впервые вижу любой немецкий город в лучах утреннего солнца, у меня всегда улучшается настроение, это место кажется мне удивительно чужим, но в то же время я чувствую, что в нем можно жить счастливо. Улицы Аахена широкие и усаженные деревьями. Кажется, что тротуары, дороги и дома недавно очень хорошо подмели и вымыли. Лица людей светятся чистотой, словно они только что умылись с мылом. Возницы радостно щелкают кнутами, нарушая местные предписания. Нигде нет по-настоящему бедных людей. Магазины красивые и аккуратные, и на улицах обнадеживающее количество кафе. В трущобах нет попрошаек и зазывал».

Складывается ощущение, что даже те путешественники, которые негативно относились к нацизму, инстинктивно старались не думать о политическом режиме. В их сердце жила настоящая Германия, страна, которая, несмотря ни на что, продолжала удивлять и радовать».

Про аншлюс:

«12 марта 1938 г. произошло присоединение Австрии к Германии – аншлюс. Многие иностранцы сочли это грубейшим нарушением международного права, другие увидели в аншлюсе совершенно естественный ход истории. Такие люди считали, что включение Австрии в состав Германии, в конечном счете, пойдет Австрии только на пользу».

Воспоминание свидетеля:

«Урсула Дункан-Джоунс пришла в ужас, когда узнала, что «Гитлер оккупировал маленькую радостную страну под названием Австрия». Девушка жаловалась на то, что было невозможно спрятаться от бесконечной пропаганды, которую изрыгало «настроенное на полную мощность радио на улицах и в домах». Урсулу удивляла реакция людей: «Мне очень нравятся эти люди, они кажутся умными и вполне гармоничными, но они стали жертвами пропаганды. Как наблюдатель, я молчала и держала свои мысли при себе. Очень быстро я истощила запас всех нейтральных комментариев по поводу бурной радости немцев».

Австрия после аншлюса:

«В Австрии Джоан остановилась у Эдит Келлер, которая прожила в этой стране двенадцать лет. За ужином Келлер рассказала девушке, что, когда пять месяцев назад немецкие войска входили в Австрию, все, и особенно в Линце, приветствовали их с большим энтузиазмом. Австрийцы думали, что немцы сделают их страну процветающей и при этом им самим не придется работать. Теперь все австрийцы работали больше, но оставались такими же бедными, как и раньше. В результате Австрия потеряла всю свою веселость и очарование. Несмотря на то, что многие австрийцы были недовольны аншлюсом, никто активно немцам не сопротивлялся. Келлер говорила, чтобы избежать вступления в армию или Гитлерюгенд, многие австрийцы просто убегали в горы. Иностранные туристы больше не приезжали, и в отелях теперь за половину обычной цены жили немцы по путевкам турфирмы «Сила через радость».

После аннексии Судетской области:

«Находившийся в Мюнхене директор образовательной программы «Год за границей» Эдмунд Миллер писал членам исполнительного совета: «Иногда мы опасаемся того, что Мюнхенское соглашение не даст желаемых результатов, но время от времени нам кажется, что ситуация выглядит достаточно стабильно. Здесь бытуют самые разные мнения – некоторые приписывают мир в Европе Чемберлену, другие некоторые смеются над слабостью Англии и гордятся тем, что Гитлер заставил западных политиков учесть его требования. В нашем доме живет старик, который искренне сожалеет, что война отменяется! Но в целом большинство немцев рады тому, что войны не будет». Трумэн Смит также сообщал своей дочери, что ситуация в Европе стала спокойней: «Армия возвращается из Чехословакии. Резервистов отпустили домой, вернули конфискованных лошадей и автомобили владельцам. Вчера мы были в Дрездене. Когда мы возвращались домой, нас задерживали моторизованные колонны, которые также двигались на север, в сторону баз дислокации. Цветы украшали автомобили и каски солдат. Цветочные венки были вставлены даже в колеса. Странно было видеть огромное количество грязных цветов». Жена Смита писала: «Как приятно ощущать, что войны, которая, казалось, вот-вот начнется, все-таки не будет… Я была потрясена точно так же, как и многие другие. В ближайшие полчаса не будет бомбежки! Потрясающе!» Но затем, менее чем через три недели после письма Трумэна Смита, настала Хрустальная ночь».

Про поджоги синагог после Хрустальной ночи:

«Американский консул в Штутгарте Самюэль Хонакер сообщал, что в ту ночь подожгли синагоги: «Ранним утром 10 ноября практически все синагоги, по крайней мере 12 из тех, которые находятся в Вюртемберге, Бадене и Гогенцоллерне, подожгли молодые и хорошо организованные люди в штатском. Все произошло практически по одинаковой схеме во всех городах этого района: Штутгарте, Карлсруэ, Фрайбурге, Хайльбронне, Гейдельберге и т. д. Двери синагог взломали. Часть здания и мебели облили бензином и подожгли. В огонь кидали библии, молитвенники и ритуальные предметы. После этого известили местных пожарных. В Штутгарте городские власти приказали пожарной бригаде сохранить архивы и другие письменные материалы, имевшие отношение к статистике естественного движения населения. В других случаях пожарные команды ограничились тем, что предотвратили распространение пламени. Через несколько часов синагоги превратились в дымящиеся руины».

Как немцы избивали своих же ветеранов «не той крови»:

«Тетаз провел предыдущий вечер в Нюрнберге в приятной компании друзей еврейского происхождения. Они слушали музыку и пили вино. Престарелый хозяин дома и глава семьи участвовал в Первой мировой войне, потерял глаз и ногу и был награжден Железным крестом I и II степени. Тетаз начал волноваться о судьбе своих друзей, развернул машину и поехал назад в Нюрнберг. Когда швейцарец подъехал к их дому на северной окраине города, перед его глазами предстала страшная картина. Двери были сорваны с петель, мебель выброшена в сад, из всех кранов лилась вода. Прекрасный рояль Стейнвей, на котором Тетаз всего несколько часов назад играл, был разбит топором. Все картины в доме порезали. Жена хозяина вышла к Тетазу вся в синяках, ее мужа отправили в больницу, где он на следующий день скончался».

О покорности приказу...

«Позднее Тетаз обсуждал события Хрустальной ночи с представителем компании в Нюрнберге. Хотя этот человек был штурмовиком, Тетаз считал его трудолюбивым и безобидным. Сотрудник компании радовался тому, что его в ту ночь не было в Нюрнберге: он не любил насилие. Когда Тетаз спросил коллегу, принял бы он участие в погромах, если бы оказался в то время в Нюрнберге, тот ответил: «Конечно. Приказ есть приказ».

Типичное «ОН просто не знал»:

«Кларк общался с вышедшим на пенсию профессором Боннского университета, который не одобрял погромы, но просил, чтобы его слова не цитировали. Профессор был уверен в том, что Гитлер не имел к погромам никакого отношения. Если бы фюрер заранее узнал о них, он бы не позволил им случиться. «Тогда я понял, что личность фюрера для них была священна, – писал Кларк. – Его имя никогда не связывали с непопулярными или сомнительными мерами. Все указывали на Геббельса или Геринга. Репутация Гитлера безупречна, и обычный немец видит вокруг его головы ореол безгрешности».

Немцы про оккупацию Чехословакии:

«Одной из наиболее интересных встреч в Берлине стал разговор в кафе с двумя немолодыми немками, которые были членами Национал-социалистической женской организации. «Мы очень хорошо поговорили, – писал Ренч. – Дамы были очень милыми, идеалистками до мозга костей, но, когда разговор заходил об интересах Германии, мы словно наталкивались на каменную стену». «Практически все немцы приветствовали оккупацию Чехословакии, так как существование этой страны угрожало германской «безопасности». Они помнят горе, которое пережили за последние 20 лет, но совершенно не хотят думать о страданиях в других странах. Невозможно заставить их взглянуть на мир с европейской точки зрения. На самом деле они страдают от комплекса неполноценности. Как сказал мне здесь один немец: «Моя нация сейчас умственно больна, она не может рассуждать здраво».

С началом Второй мировой войны:

«Если вначале казалось, что жизнь в стране не сильно изменилась, то война, по замечанию американского журналиста Говарда Смита, все же вселила «необъятный страх» в сердца людей. Смит находился в Германии с января 1940 по 6 декабря 1941 г. (он сел на последний поезд и отправился в Швейцарию за день до того, как США вступили в войну). Все это время журналист внимательно следил за настроением и моральным состоянием немцев. Поворотным пунктом, бесспорно, стало нападение Германии на СССР в июне 1941 г. До этого момента люди все еще ждали мира, то впадая в отчаянье, то снова обретая надежду. Любой слух или пропагандистский трюк мог вызвать бурную радость или глубокую депрессию. Когда стало ясно, что блицкрига с СССР не получилось, простые немцы начали понимать, что их обманули. Во время войны иностранные журналисты, дипломаты, беженцы, жены, последовавшие за своими мужьями, и даже некоторые бизнесмены все еще могли путешествовать по рейху. В Германии находились очень разные люди: от Великой герцогини Гессенской и Рейнской Маргарет до шведа Эрика Валлина, служившего в войсках СС. Все эти иностранцы стали свидетелями долгого падения и поражения Германии».

Показательная история о «чистоте крови» и высшем свете:

«Бриджет Гиллиган также вышла замуж за немца, но немца из аристократической среды. Ее мужем был граф Хьюго фон Бернсторф, выходец из древнего рода, тесно связанного родственными узами с Данией. После свадьбы в январе 1939 г. супруги уехали жить в фамильный замок графа Вотерзен, расположенный в 48 километрах от Гамбурга. Они могли бы пожениться и раньше, но пришлось долго собирать доказательства того, что у Бриджет чистая кровь. В ноябре 1938 г. Хьюго писал ей в Англию: «Дорогая, если у тебя возникнет хоть малейшее подозрение, что в твоей семье есть неарийская кровь, пожалуйста, скажи мне. Хуже всего, если мы узнаем об этом после свадьбы, потому что тогда нам придется развестись. Поэтому по возможности узнай все максимально точно. Не пиши мне, что это дорого, – чтобы выяснить эти вещи, можно заплатить сколько угодно». Бриджет отвечала своему возлюбленному: «Мне кажется, что свидетельства о крещении со стороны Гиллиганов мы никогда не сможем найти, потому что они исповедовали уэслианскую религию, которая уже давно вышла из моды, церкви исчезли, и поэтому найти нужные документы вряд ли представляется возможным».

О театре в Германии и британской культуре:

«Бликсен с удивлением обнаружила, что в Немецком театре ставят «Короля Лира». Только потом писательница сообразила, что нацисты присвоили себе великих иностранных писателей и художников почти так же, как и страны других людей: «Шекспир, как они говорят, на самом деле был германцем из-за своего гуманизма, Кьеркегор – из-за глубины своих мыслей, Рембрандт – из-за артистической выразительности, а Микеланджело – просто из-за масштабности своих произведений». Бликсен поразило то, что в театрах было полно народу: по меткому замечанию Говарда Смита, люди просто не имели возможности потратить свои деньги на что-то другое. В отличие от кино, в котором пичкали нацистской пропагандой, старые добрые классические пьесы (современные были запрещены) помогали хотя бы на пару часов забыть о войне».

Как один журналист догадался о скором нападении Германии на СССР:

«Журналист Говард Смит предчувствовал, что немцы нападут на СССР, еще за несколько недель до того, как это произошло (тогда нацисты были заняты оккупацией Балкан). Из витрины местного книжного магазина неожиданно исчезла любимая книжка Говарда с русскими сатирическими рассказами. Эта книга стояла в витрине целый год. Говард вошел в магазин (расположенный рядом с рестораном «Алоис», который принадлежал сводному брату Гитлера) и спросил, есть ли у них книги о России. Когда Говард узнал, что в продаже остались только такие книги, как «Моя жизнь в русском аду», он понял, что войны с Россией не миновать».

О восприятии нападения на СССР самими немцами:

«В первый день операции «Барбаросса» Бидди встретила в огороде недалеко от дома фрау Шредер, которая со слезами сказала: «Теперь война никогда не закончится». Бриджет фон Бернсторф, наоборот, считала, что война закончится через три недели: «Интересно, а что будет потом?» Бриджет не пришлось долго ждать ответа на свой вопрос. Через два месяца она писала Хьюго: «В Гамбурге так много людей в трауре, что становится грустно». В России убили одного из знакомых графини – Феликса фон Шаффгоче: «Феликсу прострелили легкое, он лежит в сарае на юге России, и его едят черви».

Кнут Гамсун, война и Геббельс:

«Кнут Гамсун был эмоционально опустошен войной, хотя он и не потерял своей веры в Гитлера и Геббельса. 19 мая 1943 г. писатель несколько часов провел в доме министра пропаганды в Берлине. Гамсун сообщил Геббельсу, что его «Собрание сочинений» больше не читается в скандинавских странах. Услышав это, министр пропаганды был настолько взволнован, что немедленно предложил издать книгу тиражом 100 тысяч экземпляров. Гамсун возразил, сославшись на нехватку бумаги в рейхе. Разговор с Геббельсом, должно быть, оказал на писателя неизгладимое впечатление. Вернувшись в Норвегию, он отправил министру пропаганды свою Нобелевскую медаль. В сопроводительном письме Гамсун написал: «Я не знаю никого, г-н Рейхсминистр, кто год за годом, не жалея сил, писал и говорил от имени Европы и человечества с таким идеализмом, как вы. Прошу прощения за то, что отправляю вам эту медаль. Вам она совершенно не нужна, но мне больше нечего вам предложить».

Эффект замещения, когда зацикленность на бытовых мелочах помогает психике справиться с сильным горем:

«В деревне Кукернезе, в которой перезимовали Бидди с дочерями, снег лежал до начала мая. «Русские все время наступали, – писала англичанка. – Одна мать за другой получали известие о погибшем или пропавшем без вести муже. Одна из них ужасно переживала по поводу того, что у нее нет черных носков для траура».

Характерное отстраненное «оправдательное» мышление свидетеля войны:

«Через неделю после высадки союзников в Нормандии, 13 июня, немцы запустили первые ракеты «Фау-1». Эту новость Фрэнсис Стюарт прокомментировал следующим образом: «Германское секретное оружие нанесло удар по югу Англии. Хотя я ненавижу войну, я считаю, что немцы имеют полное право использовать это оружие. Они обороняются, и это всегда вызывает симпатию». 9 июля ирландец писал: «Плохие новости на всех фронтах. Русские всего в 100 милях от Пруссии, Кан скоро падет. Но даже если бы я мог, я бы не хотел уезжать отсюда сейчас. Это не моя война, но я не могу забыть все хорошее, что еще есть в Германии, и сделать вид, что оно меня никак не касается. Несмотря на все то, что здесь можно ненавидеть, в Германии еще осталась искра прекрасного».

МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:

Знаковая работа, но в издании, похожем на бульварную прозу.

Формат стандартный (130x205 мм), мягкий переплет, без суперобложки, 608 страниц, без иллюстраций.

1 of 6

Достоинства издания: хорошая работа редактора (многие ошибки и неточности автора исправлены в примечаниях); наличие колонтитулов; хорошо выделенные заголовки; подробное оглавление; примечания; информация об авторе; библиография; алфавитный указатель; краткие сведения об указанных в книге персонах; карта Европы того времени, когда происходят описанные события.

Недостатки издания: местами плохо пропечатанный текст; не самый удобный и прочный мягкий переплет; нет иллюстраций и фотографий; встречаются опечатки.

ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:

Больше да, чем нет. Джулия Бойд выработала оригинальный метод погружения в исторический контекст, который перекрыт в памяти последующими драматическими событиями, и с трудом воспринимается вне их. Книга показывает, как и о чем думали гости Германии в те годы.

КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:

Всем, кто увлекается историей ХХ века в целом и историей Германии в частности. Тем, кто хочет погрузиться в быт и нравы западноевропейского общества первой половины ХХ века. Книга позволит лучше воспринимать романы Ремарка, Белля, Фаллады и других авторов, писавших про Германию тех лет.

ТЕГИ: Нон-фикшн, история, война, Вторая мировая, Германия, нацизм, туризм, свидетели, воспоминания.

ВИДЕО В ТЕМУ: Одним из величайших киномюзиклов Голливуда является фильм «Кабаре» (1972) Боба Фосса, снятый по мотивам полуавтобиографического романа Кристофера Ишервуда «Прощай, Берлин» (1945). В фильме хорошо показано, чем жил и как менялся Берлин и вся страна в описанный в книге Джулии Бойд период.

https://www.youtube.com/watch?v=DCePIZX_2TE

https://vk.com/pavelmazheikabooksreview

https://t.me/pavelmazheikabooksreview

#PavelMazheikaBooksReview

#PavelMazheikaBooksNonfiction

Другие мои рецензии на страницах:

Группа "ВКонтакте":

https://vk.com/pavelmazheikabooksreview

Канал в "Телеграм":

https://t.me/pavelmazheikabooksreview