«Утопия XIX века. Проекты рая» (сборник) - рецензия П. Можейко
«Когда равенство приравнено к взаимозаменяемости, уничтожается не индивидуальность, а человеческая личность». (Эрих Фромм «Революция надежды»)
НАЗВАНИЕ: «Утопия XIX века. Проекты рая» (романы «Грядущая раса», «Через 100 лет», «Вести из ниоткуда, или Эпоха мира»)
АВТОРЫ: Эдвард Бульвер-Литтон, Эдвард Беллами, Уильям Моррис
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ: The Coming Race. Looking Backward, 2000-1887. News from Nowhere or An Epoch of Rest.
ISBN: 978-5-17-114687-0
ГОД ИЗДАНИЯ: 2019
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «АСТ»
СЕРИЯ: «Зарубежная классика»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Январь 2025
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕГоворя об утопиях и антиутопиях, как правило вспоминают либо первоисточник («Государство» Платона, труд написан в 360 г. до н. э.), либо большую тройку утопий («Утопию» Томаса Мора 1516 года, давшую название всему жанру, «Город Солнца» Томмазо Кампанеллы 1602 года и «Новую Атлантиду» Фрэнсиса Бэкона 1627 года – на все три читайте мою рецензию по этой ссылке), либо большую тройку антиутопий, написанную уже в ХХ веке («Мы» (1924) Евгения Замятина, «О дивный новый мир» (1932) Олдоса Хаксли и «1984» (1949) Джорджа Оруэлла). Произведения Мора, Кампанеллы и Бэкона содержат в себе гуманистические идеи, переосмысливают сложившуюся к XVII веку картину мира. В этих утопиях много религиозного компонента и они порой довольно абстрактны в своих моделях. Напротив, антиутопии Замятина, Оруэлла и Хаксли содержат в себе яркие тоталитарные модели общества, точны в деталях, сконцентрированы на конкретных героях и позволяют не только увидеть «дивный новый мир», но и пожить в нем, прочувствовав все нюансы новой системы. Утопии – это реакция-мечта, антиутопии – это реакция-предостережение. Три самые известные утопии написаны на заре Высокого Возрождения, в то время, когда человечество перерождалось, открывая за тенью религии в первую очередь себя самое. Новый человек начал задумываться о новом мире, более справедливом и благополучном. В это же время начинается эпоха Великих географических открытий, становится понятно, насколько велик и разнообразен мир, в котором существуют самые разные модели человеческих отношений и культуры. Три самые известные антиутопии написаны в стремительное и сложное время, между Первой и в преддверии Второй мировой войны, в то время, когда в жестком противостоянии схлестнулось несколько тоталитарных идеологий. Кроме того, первая половина ХХ века – это время стремительного развития науки и технологий. Отсюда и темы, поднятые Оруэллом, Хаксли и Замятиным: человеческая природа + тоталитаризм разного толка + технологии на службе у системы. Трудно себе представить, что человечество и его самые смелые мыслители хоть когда-то переставали думать о том, каким МОЖЕТ БЫТЬ будущее, и каким оно ДОЛЖНО БЫТЬ. Но наиболее яркие произведения появляются тогда, когда в мировой истории назревает очередной переломный момент. Как раз таким и стал конец XIX века, когда человечество от империй и наций, территорий и ресурсов, начало переход к глобализированному информационному миру всеобщей торговли и экономической экспансии. Как раз в это время было написано несколько утопических произведений, которые сегодня незаслуженно забыты, хотя и являются отражением тех надежд, которые владели умами многих мыслителей и политиков, видящих спасение в социалистическом государстве нового образца, которое придет на смену катастрофически назревшей проблеме расслоения общества на работающее в тяжелых условиях большинство, и необоснованно разбогатевшее и удерживающее в своих руках политическую и экономическую власть меньшинство.
Поэт и художник-прерафаэлит Уильям Моррис (1834-1896), журналист Эдвард Беллами (1850-1898) и писатель Эдвард Бульвер-Литтон (1803-1873) представили свои модели нового мира, в основе которых лежит всеобщее равенство, опирающееся на разные источники.
Утопия Эдварда Бульвер-Литтона «Грядущая раса» (1871) описывает давно отделившуюся от человечества ветвь подземных жителей, которые открыли новый неограниченный источник энергии «вриль», который и позволил построить независимое равноправное общество. Его представители, на момент своего обнаружения уже довольно сильно отличающиеся от людей, считают главным источником проблем – страсти и эмоции. Зависть, ревность, любовь, отчаяние, гордость, ненависть – все это приводит к конфликтам и расшатывает общество, поэтому население подземного мира безэмоционально, а жизнь течет весьма размеренно и откровенно скучно.
Утопия Эдварда Беллами «Через сто лет» (1888), или как ее еще называли «В 2000 году», больше места уделяет экономической составляющей. Здесь, в борьбе за влияние победила одна монополия, соразмерная государству, и теперь в ее руках контроль за всеми сферами жизни. Главный ресурс – это труд и трудозатраты. Деньги становятся не важны. Главное, чтобы люди занимались тем, что им нравится и что у них получается лучше всего, а всем остальным государство обеспечит всех в должной мере. Что-то напоминает? Вы правы, но об этом ниже.
Наконец, в утопии Уильяма Морриса «Вести из ниоткуда, или Эпоха мира» (1890) выведена концепция набирающего сегодня популярность дауншифтинга. Здесь описано аграрное общество, которое отказалось от гонки за власть, ресурсы и влияние, и находит радость в простых естественных вещах. Они любуются природой, выращивают продукты на приусадебных участках, помогают друг другу. Это мир «сознательного упрощения».
Все три произведения вызвали острые дискуссии среди читателей и мыслителей. Более того, роман Морриса – это ответ на идеи, изложенные в романе Беллами. Так что с этой точки зрения этот сборник уникален еще и тем, что содержит в себе два взаимосвязанных таким образом произведения.
Все утопии в сборнике объединяет общая, ставшая классической для этого жанра, структура. Сначала мы знакомимся с главным героем. Потом он каким-то образом попадает в новый мир, где сразу же встречает проводника-наставника. Так, в романе Бульвер-Литтона главный герой проваливается в глубокую пещеру и находит общество Врилья, в романе Беллами рассказчик после очередного гипноза засыпает на 113 лет, а у Морриса весь утопический мир ему просто снится. Всё дальнейшее повествование главный герой задает своему проводнику различные вопросы, касающиеся той или иной стороны общественной жизни и получает развернутый ответ.
С точки зрения литературы, все три утопии не имеют большой ценности, разве что интересен переполненный эпитетами и метафорами старомодный стиль Морриса. Главное здесь не герои и их приключения, а идеи, та картина мира будущего, которую предлагают авторы. Хотя каждый из них хотя бы бегло, пытается рассказать, как произошла трансформация государства, выглядит это не слишком убедительно. Утопии, я считаю, в целом надо рассматривать как маяки, как потенциальную цель для мысли, ориентир, относительно которого можно определить свое нынешнее положение, но к которому не обязательно подходить близко, ведь и проходящие корабли не подплывают к самому маяку.
Для всех трех произведений можно выделить некоторую свойственную для литературы того времени избыточную сентиментальность. Неспроста во всех утопиях главный герой влюбляется в местную девушку. Немало абзацев здесь посвящено описанию красивых цветников, благородных лиц, чудесных построек и т.д. Читателю остается только разделить, доверившись, чувства героя, но при этом автор текста не дает непосредственных причин для этих чувств. Также нельзя не заметить чрезмерную идеальность описанных миров. Здесь все люди приняли на себя свои обязательства, все добры и приветливы, никто не хитрит, не нарушает правила общежития, какое-либо несовершенство просто исключено, а все проблемы либо давно решены, либо решаются легко и быстро, даже погода тут идеальна! В общем-то, на то она и утопия, но для того, кто привык читать современную литературу, такое произведение покажется чересчур наивным.
Но главная объединяющая идея всех трех утопий – это достигнутое равенство между всеми людьми, т.е. новое социалистическое общество. В Средневековье и даже в эпоху Возрождения благополучие власть имущих сильно коррелировало с количеством подданных и размером территории (а стало быть и объемом доступных ресурсов). Постепенно, с развитием транспорта и технологий, с открытием мира и налаживанием международной торговли, главным источником богатства стали средства производства. Теперь небольшая группа людей используя современные станки и масштабируя свои предприятия, могла стать ничем неограниченным монополистом в той или иной области. Причем стать еще богаче, будучи уже богатым, было просто, а вот выйти из бедности, из каждодневного цикла утомительной работы, достатка от которой едва хватало на еду, жилье и одежду, было крайне тяжело. В последней трети разрыв между рабочими и владетелями предприятий, между торговцами и крестьянами стал весьма ощутимым. В разных уголках мира начали назревать идеи нового мира, в который будет впервые привнесено равноправие, основанное на общественной собственности. Одним из самых заметных трудов на эту тему был «Манифест Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса. Три представленных в этом сборнике автора подхватили и развили, в меру своих сил, эти идеи. Результат получился разный, тем интереснее читать их произведения подряд.
Следует отметить еще одну важную и прогрессивную идею всех трех утопий: не просто равноправие мужчин и женщин, но даже и доминирование последних в некоторых вопросах. Для конца XIX века — это довольно смелое предположение, и надо отдать должное авторам, что всеобщее равенство в их мирах подразумевало и равенство полов.
Важно сравнить и то, как авторы мыслят себе ВОЗМОЖНОСТЬ наступления такого будущего, которое они считают идеальным. Эдвард Бульвер-Литтон считает, что новое общество будет настолько отличным от нас и превосходящим в своих способностях, что неизменно обречено будет вытеснить нас, если не уничтожить. Неспроста роман называется «Грядущая раса». Это самый неутешительный сценарий. Эдвард Беллами же наоборот рисует всеобщий рай уже через один век (в 2025-м читать это забавно), причем наступление всеобщего равенства тут закономерный результат дальнейшего развития человечества, прошедшего через ряд революций. У Уильяма Морриса же утопия – лишь иллюзия, дивный сон, неопределенная в своем временном и географическом положении мечта.
Появившиеся почти в одно время три утопии из этого сборника говорят нам важное об истории и состоянии мира (как минимум западного) в конце XIX века. Как видно, главной тенденцией в образе будущего было построение социализма. Сегодня мы знаем, чем закончилось строительство самого большого в мире социалистического государства (СССР). По крайней мере декларируемые им принципы были очень похожи на идеи, изложенные в романе «Через сто лет», вы сами это увидите ниже. Идея равенства, в общих чертах, никуда не исчезла и до сих пор. Все утопии написаны крупными мазками, но если начать подробно и основательно разбирать каждое авторское предположение, то от самой главной идеи не останется и следа. Так и с равенством, когда мы начинаем уточнять «равенством ЧЕГО?» (возможностей, достатка, начальных условий, степени влияния…), то неизменно натыкаемся на проблему отсутствия универсальной линейки, чтобы отмерить равные доли. Более того, современные исследования в области экономики, медицины, биологии, психологии не дают нам повода говорить об априорном равенстве при рождении, также, как и сложность окружающей нас материально-социальной среды, которая весьма разнится в каждом конкретном случае. Я не уверен, что современные утопии также много говорят о равенстве, да и в целом, куда популярнее сегодня жанр антиутопии. Сегодня чаще исследуют те пути, по которым у нас будет хоть какое-то будущее, каким бы оно не было.
Я думаю, что общество без проблем, без вызовов и трудностей, которые оно преодолевает и благодаря чему растет над собой, это общество умирающее, каким бы иллюзорным превосходством над другими оно себя не тешило. Писать утопию в неидеальном мире – это интеллектуальный подвиг, жить в утопии и считать, что история пришла к своей кульминации – это интеллектуальный суицид. У поколения Бульвер-Литтона, Беллами и Морриса была концепция будущего, пусть и не самая удачная. А есть ли она у нашего? По крайней мере в статьях с описанием будущего мира я все чаще читаю про технологии, и все меньше про людей. Может быть мы и вправду перестали быть интересны сами себе?
А теперь давайте рассмотрим каждую утопию поближе.
ЭДВАРД БУЛЬВЕР-ЛИТТОН «ГРЯДУЩАЯ РАСА»
Эдвард Бульвер-Литтон был не только английским писателем, но и политиком. В его послужном списке членство в парламенте и служба государственным секретарем по делам колоний. Забавный факт: с 1982 года его имя носит литературный конкурс на худшее вступление в романе. Ему же принадлежат ставшие крылатыми выражения: «погоня за всемогущим долларом» и «перо сильнее меча».
Литературную карьеру Литтон начинал с поэзии, но потом писал в самых разных жанрах, от исторической прозы и любовных романов, до детективов и фантастики. Иногда публиковался анонимно. Например, его мистический роман «Странная история» (1862) повлиял на «Дракулу» Брэма Стокера. Еще, по некоторым сведениям, Литтон убедил Чарльза Диккенса смягчить концовку «Больших надежд».
Утопия «Вриль: сила грядущей расы» (таково оригинальное название) стала проявлением интереса Литтона к оккультизму и можно сказать, повлияла в дальнейшем на появление и развитие жанра фэнтези. Роман сначала был опубликован анонимно. Своей историей о необычной подземной расе, умеющей управлять скрытой в природе энергией, роман привлек интерес разных теософов, в том числе Елену Блаватскую. В разных уголках Европы появились соответствующие кружки. Идея вриля повлияла на разных писателей и, по некоторым сведениям, дала стимул некоторым оккультистам Гитлера.
По сюжету, молодой богатый путешественник вместе со своим другом спускается в одну из глубоких пещер, вскрытых при разработке шахты. Происходит несчастный случай: спутник рассказчика падает и разбивается, а сам главный герой теряет сознание на дне ущелья, получив незначительные травмы. Очнувшись и выйдя на льющийся со стороны свет, он обнаруживает большой подземный город и впервые встречает похожих на ангелов его обитателей:
«Наконец в дверях здания показалась фигура… человека? Она остановилась на дороге и, окинув взглядом окрестность, увидела меня и стала приближаться. Она подошла ко мне на расстояние нескольких шагов; при виде ее какой-то неведомый ужас и трепет охватили все мое существо, и я почувствовал себя прикованным к месту. Она напоминала мне те символические изображения гениев или демонов, которые мы видим на этрусских вазах или в виде барельефов на древних памятниках Востока: по очертаниям они походят на человека, но в то же время принадлежат к другой расе. Фигура была самого высокого роста, достигаемого человеком; но ее нельзя было назвать гигантом. Ее главное одеяние состояло, по-видимому, из двух больших крыльев, сложенных на груди и спускающихся до колен; остальную часть ее одежды составляла туника и покровы для ног, сделанные из какой-то тончайшей ткани. На голове ее был надет род тиары, сверкавшей драгоценными камнями; в правой руке она держала тонкий металлический посох, блестевший как полированная сталь. Но лицо!.. Оно-то и приводило меня в трепет. Это было лицо человека, но по типу не похожее ни на одно из существующих племен. По очертаниям и выражению оно ближе подходило к изваянному лицу сфинкса: та же строгая правильность и покой, та же таинственная красота. Цвет кожи более всего напоминал краснокожее племя, хотя колер был гораздо нежнее и красивее; под изогнутыми дугою бровями светились полные мысли большие черные глаза. Лицо было без бороды; но что-то необъяснимое в его исполненном покоя выражении, в этих чудных по красоте очертаниях пробуждало такой же инстинкт близкой опасности, как появление тигра или змеи. Я чувствовал, что этот человекоподобный образ обладал силами, враждебными человеку».
Молодого человека селят в одной из семей и благодаря им он постепенно знакомится с новым миром. Город, в котором он оказался, насчитывает 12 000 семей, и он один из крупнейших под землей. Его жители называют себя «врилья», и они потомки давным–давно убежавших от потопа в сеть подземных пещер людей Ана. Самое яркое отличие их – это искусственные крылья, которыми все члены пользуются регулярно вместо транспорта. Главное достижение их цивилизации – это умение управлять особой энергетической субстанцией, разлитой в атмосфере, под названием «вриль». Она позволяет неограниченно получать энергию, передавать информацию в любых объемах, использовать телепатические и парапсихологические способности, избавлять от боли или усыплять других. Именно благодаря обучению через «вриль» стало возможно общение рассказчика с новыми знакомыми на родном ему английском языке.
«Эти подземные ученые утверждают, что действием вриля, в одном случае (и Фарадей назвал бы это атмосферным магнетизмом), они могут влиять на изменения температуры, или, просто говоря, на перемену погоды; что в других его применениях, посредством научно построенных проводников, они могут оказывать такие влияния на ум человека, на всякое проявление животной и растительной жизни, которые по результатам не уступят самым причудливым фантазиям вымысла. Все эти разнообразные проявления физической энергии известны у них под именем вриля. Зи спросила меня, известно ли в нашем мире, что все способности ума могут быть возбуждены до высшей степени посредством транса или магнетического сна, во время которого идеи одного мозга могут сделаться достоянием другого, причем происходит быстрый обмен знаний. <…> Она добавила в заключение, что именно благодаря действию вриля во время моего продолжительного сна, я познакомился с началами их языка; но что она с отцом своим, близко следившим за этим опытом, за то же время приобрела еще большие познания в моем языке; отчасти потому, что последний был гораздо проще, не будучи приспособлен для выражения сложных идей; а также и вследствие превосходства их организации, более моей подготовленной путем наследственной культуры к усвоению знания».
Таким образом, утопия Врилья держится на доступном всем, неограниченном, универсальном источнике энергии. Есть ли какая-то альтернатива у человечества сегодня? Нет. Но только представьте себе такое открытие и его влияние!
Интересный факт: слово «vril» какое-то время ассоциировалось с «эликсирами, дарующими жизнь».
Забота об энергии, проблема получения образования, проблема войн решились сами собой. Ведь теперь знания можно просто «скачивать» из головы в голову, а войны стали бессмысленны, ведь сыграла свою роль концепция сдерживания, подобная той, которая появилась полвека спустя с созданием ядерного оружия.
«Но наиболее замечательные результаты, оказавшие влияние на самое социальное устройство, получились при открытии той истребляющей силы, которая скрывалась во вриле. По мере того как становилась известной эта истребляющая сила и они научились ею пользоваться, война между племенами, открывшими свойства вриля, стала невозможною и прекратилась сама собою; потому что при этом искусство истребления было доведено до такого совершенства, что численность, дисциплина и военные знания враждующих армий уже не имели никакого значения. Все разрушающий огонь, скрытый в пустоте палочки, направляемой рукою ребенка, мог уничтожить сильнейшую крепость или уложить целую армию. Два враждебных войска, одинаково знакомых с употреблением этой страшной силы, могли только взаимно истребить друг друга. Таким образом, прошел век войны, а вместе с этим произошли громадные перемены и в общественном строе страны… Таким образом, раса людей, открывшая употребление вриля, с течением времени мирно распалась на множество небольших отдельных обществ».
Вриль позволил упростить и систему управления, по сути до выбора одного правителя, выполняющего представительские функции.
«Система правления племени Вриль-я, среди которого я находился, хотя, по-видимому, и сложная, в сущности, была очень проста. Она была основана на принципе, давно уже признанном теориею, хотя пока остающемся почти без применения в практике у нас на поверхности земли. А именно: что общая задача почти всех систем философской мысли состоит в достижении единства или в постепенном переходе через все многосложные, промежуточные лабиринты к простоте одной первой причины или начала. Это оригинальное общество выбирало из своей среды одного верховного правителя, носившего название Тур. За отсутствием войны не существовало армий. То, что мы называем преступлением, было совершенно неизвестно во Врилье; не существовало также и судов. Если в редких случаях возбуждались какие-нибудь споры, то их разрешали третейские судьи, выбранные каждою из споривших сторон, или последние в таком случае обращались в коллегию ученых, которую мы опишем далее. Адвокатов по профессии также не было; да и самые законы представляли как бы дружеские соглашения, потому что как же можно было привести в исполнение постановление суда против какого-нибудь нарушителя закона, когда одним мановением своего жезла, заряженного врилем, он мог уничтожить всех своих судей».
Здесь нет преступлений, в первую очередь потому, что каждый способен использовать вриль и уничтожить обидчика. Поэтому же здесь невозможен и террор со стороны власти. Трудно предъявлять претензии друг к другу в обществе, где у каждого в кармане личная ядерная бомба. Можно сказать, что описанное в романе общество – это олицетворение известного выражения о том, как «Кольт (револьвер) сделал всех равными».
«Главною заботою правителя страны был надзор за несколькими отделами администрации, которым были поручены разные отрасли общественной службы. Самою важною из них было сохранение света, и во главе его стоял мой хозяин, Аф-Лин. Другой отдел, который можно было назвать иностранным, входил в постоянные сношения с соседними родственными государствами, главным образом, для получения сведений о всех новейших изобретениях, которые передавались для испытания и исследования в третий отдел и после того уже делались достоянием всего общества. В связи с этим третьим отделом находилась уже упомянутая коллегия ученых, членами которой состояли большею частью бездетные вдовцы и вдовы, а также молодые девушки. <…>
Из числа членов этой коллегии, правитель страны, Тур, избирал своих советников (числом не более трех) в тех редких случаях, когда он затруднялся решением какого-нибудь нового вопроса или на решение его представлялось какое-нибудь новое, непредвиденное обстоятельство. Было еще несколько других отделов меньшей важности; но вообще все дела по управлению велись так спокойно и тихо, что с первого взгляда трудно было подозревать о существовании какого-нибудь правительства в стране, и общественный порядок являлся здесь как бы результатом непрерывно действующего закона природы».
Но вы спросите: как же имея в распоряжении такой смертоносный источник силы, не поддаться страстям и искушениям? Ведь они «тоже люди»! И тут мы узнаем, какой путь к благоденствию выбрали жители подземного мира – отказ от страстей и эмоций.
«Выделение нескольких из среды большинства – самый фатальный признак расы, обреченной на вечное невежество. Разве ты не видишь, что первое условие счастья для смертных заключается в прекращении всеобщей борьбы и соревнования, только разрушающих тот покой жизни, без которого немыслимо достижение счастья как нравственного, так и физического? <…> Нам кажется, что эта жизнь, при полном развитии умственной и духовной деятельности, должна быть преисполнена ясного покоя; но какова бы ни была эта деятельность, она должна соответствовать склонности каждого, одним словом – это должна быть жизнь, проникнутая одним радостным чувством мира и благоволения, в среде которого должны исчезнуть все страсти – вражды и ненависти, борьбы и соперничества. Таков идеал общественной жизни, к достижению которого стремятся все нации Вриль-я и на котором основаны все наши теории государственного устройства».
Можно сказать, что «ясный покой» буквально лег отпечатком на лица жителей Врилья. Они всегда спокойны и безэмоциональны. Женщины в этом мире обладают привилегиями и именно они задают тон отношений. Довольно интересная концепция.
«Джай-и пользуются полною равноправностью с мужчинами. В детстве они заняты теми же работами, что и мальчики; и в раннем возрасте, когда детям поручается истребление враждебных человеку животных, девочкам даже отдают предпочтение перед мальчиками, потому что в них под влиянием страха или негодования инстинкт бессознательного истребления проявляется еще сильнее. В промежутке между детством и брачным возрастом не допускаются близкие отношения между двумя полами; но после того молодежи предоставляется полная свобода, в результате которой обыкновенно устраиваются браки. Все роды деятельности открыты одинаково для обоих полов; но Джай-и отвоевали себе почти исключительное право на те области отвлеченного мышления, для которых, по их мнению, менее приспособлен практический, несколько притупленный в делах обыденной жизни ум Ана; подобно тому, как наши молодые барышни считают себя более компетентными, чем поглощенные житейскими делами мужчины, во всех тонкостях современной теологической полемики. Уж не знаю, вследствие ли ранних занятий гимнастикою или по врожденной организации, но Джай-и обыкновенно превосходят мужчин физическою силою (что имеет немалое значение при отстаивании женских прав). Они выше их ростом и под их более округленными формами скрываются железные мускулы. <…> Но что важнее всего, Джай-и отличаются особым искусством в применении той таинственной, между прочим и разрушительной, силы, скрытой во вриле».
Про отношения между мужчинами и женщинами:
«Такие случаи, чтобы женщина не соединилась с понравившимся ей мужчиной, бывают очень редко. Доводы, которые они приводят в пользу обратной постановки существующих у нас на земле отношений между полами, не лишены основательности, и они высказывают их с поразительною искренностью. Они говорят, что женщина по своей природе более проникнута чувством любви, чем мужчина, что последняя преобладает в ее сердце и составляет необходимый элемент ее счастья и что поэтому первый шаг должен принадлежать ей; тем более что мужчина в этом случае бывает нерешителен, часто колеблется, иногда даже предпочитает в своем эгоизме одиночество. Одним словом, на его долю в этом деле выпадает пассивная роль. Они прибавляют, что если только Гай не удастся соединиться с предметом ее склонности, то она уже никогда не может быть счастлива с другим, что при этом она делается хуже и прирожденные качества ее сердца не получают должного развития; тогда как Ан представляется менее постоянным в своей привязанности; что если ему не удастся соединиться с избранной им Гай, он легко утешается с другой».
Жители Врилья также свободны в выборе занятий. Здесь нет бедности и необходимости бесконечно трудиться за кров и хлеб.
«Бедность была настолько же неизвестна между народом Ана, как и преступление, хотя земля и не составляла общей собственности, и между ними не было абсолютного равенства во владении или в домашней обстановке жизни; но так как разница в имущественном отношении и в роде занятий нисколько не влияла на общественное положение или звание лица, – в этом у них существовало полнейшее равенство между гражданами, – то каждый занимался излюбленным им делом и жил сообразно своим склонностям, не возбуждая ничьей зависти или стремления превзойти его. Благодаря такому отсутствию соревнования и пределам, положенным чрезмерному увеличению населения добровольною эмиграцией, представлялось невозможным, чтобы какая-нибудь семья впала в бедность, тем более что спекуляция или погоня за богатством ради достижения высокого общественного положения или привилегированного звания здесь совершенно отсутствовали».
Эмиграция (сознательное регулярное переселение части сообщества) – занимает важное место в общественной жизни. Она призвана снизить напряжение между жителями одного поселения, а также помогает расширять обжитое пространство под землей. Так образуются новые города и появляется дополнительный фронт работ. Новые поселения закладываются благодаря помощи бывших соседей по принципу толоки.
Понятное дело, жители Врилья благодаря врилю не скованы в ресурсах и средствах производства. Здесь широко используются машины.
«Машины имели здесь громадное применение, как в земледелии и промышленности, так и в домашнем быту, и один из главных отделов управления только и заботился об том, как бы расширить их применение и внести в них всякие усовершенствования. В этой стране почти все делается машинами, уход и наблюдение за которыми поручается детям, с той поры, как они выходят из-под надзора матерей, до самого брачного возраста, – шестнадцать лет для женщин (Джай-и) и двадцать – для мужчин (Ана). Эти дети разделяются на группы, с выборными предводителями из числа их же, и каждый ребенок занимается тем делом, которое ему больше нравится или к которому он чувствует себя более пригодным. Некоторые избирают ремесло или земледелие, другие – домашнюю работу и, наконец, есть такие, которые предпочитают единственную здесь деятельность, сопряженную с некоторыми опасностями. Во главе последних следует поставить те внезапные подземные перевороты – обвалы, вторжение воды, подземные бури и выходы газов, – которые иногда угрожают этому народу. На границах их территории и во всех местах, где могут грозить такие явления, расположены сторожевые станции, сообщенные телеграфом с одной из зал коллегии, где заседают по очереди избранные из среды ее ученые».
Подземные жители – вегетарианцы, хотя и держат некоторые местные виды для молока и шерсти. Стоит отметить, прозорливость автора, который выдвинул вегетарианство – как прогрессивную идею будущего.
И несколько слов о религии Врилья:
«Этот народ имеет свою религию, и что бы ни сказали против нее, она отличается следующими странными особенностями: во‑первых, они верят в то, что исповедуют, и, во‑вторых, строго исполняют то, что внушает им эта вера. Они все нераздельно поклоняются одному Божественному Творцу вселенной и верят, что через посредство этой вездесущей и всепроникающей таинственной силы каждый помысел всякого живого существа достигает общего источника жизни. И хотя они не утверждают прирожденности идеи о божестве, но, по их мнению, насколько то позволяют их наблюдения природы, Ан (человек) – единственное живое существо, которому дана способность воспринять эту идею со всем последующим ее развитием. <…> Во всяком случае, все эти верования подземной расы наводят на довольно высокие размышления, что и в эти скрытые от нас бездны земли, никогда не освещавшиеся солнцем, проник светлый луч убеждения о всеобъемлющей любви Творца вселенной и той абсолютной, не допускающей конечного зла, справедливости в его законах, которая царит во всем живущем мире и царила во все времена».
Таким образом автор все равно в будущем оставляет веру в НАДзакон, в некую высшую силу, которая несмотря на утопическую идеальность подземной цивилизации, все равно следит за порядком в ней. Это интересная деталь об универсальности внутреннего морального кодекса, требующего высшего судьи и олицетворяющего неспособность человека поверить в свои способности сделать идеальный мир без постороннего вмешательства.
Постепенно узнавая о новом мире, главный герой влюбляется в Таю - дочку своего проводника. Этот союз недопустим, потому что простой человек «недостоин» Врилья, более того, если его наоборот отпустить на волю, то он может рассказать все людям на поверхности. Замышляется коварное убийство, но в последний момент Тая спасает гостя с поверхности, к которому питает ответные нежные чувства, и помогает ему сбежать.
Еще до побега, молодой человек начинает разочаровываться как в своей неразделенной любви, так и в этом отрешенном и безумно предсказуемом утопическом мире:
«Тот интерес, который возбуждали во мне жизнь и обычаи этого удивительного общества, совершенно пропал. Меня теперь постоянно преследовала мысль, что я нахожусь среди народа, который, при всей своей внешней доброте ко мне и мягкости, во всякую минуту и без малейшего колебания может подвергнуть меня смерти. Добродетельная и мирная жизнь этих людей, вначале казавшаяся мне столь привлекательною, по сравнению с бурными страстями и волнениями нашего мира, теперь удручала меня своей скукою и однообразием. Даже ясная тишина этой, вечно освещенной, атмосферы способствовала к упадку моего духа. Я жаждал какой-нибудь перемены, все равно – будь то зима, буря, мрак. Я начинал сознавать, что мы, смертные, населяющие верхний мир, как ни мечтаем мы об усовершенствовании человека, как ни стремимся мы к высшей, более справедливой и мирной жизни, не подготовлены для того, чтобы долго наслаждаться тем самым счастьем, которое составляет наш идеал. <…> Следует признать, что жизнь Вриль-я, взятая в целом, несравненно счастливее нашей, на поверхности земли; и, представляя собою осуществление самых смелых идей наших филантропов, почти приближается к понятию о высших существах. Но, если бы взять тысячу из самых лучших и развитых граждан Лондона, Парижа, Нью-Йорка и даже Бостона и посадить их в это удивительное общество, я уверен, что менее чем через год они или умрут от скуки, или сделают попытку революции, направленной против общественного блага, и по просьбе Тура будут обращены в пепел».
И тут главный герой приходит к неутешительному выводу:
«И я пришел к убеждению, что этот народ, хотя он первоначально произошел от общих с нами предков и, судя по сохранившимся у них книгам и по их истории, прошел через все знакомые нам фазы общественного устройства, но путем постепенного развития превратился в другую, чуждую нам расу, слияние которой с существующими на земле обществами никогда не будет возможно. И если они когда-нибудь, как гласит их собственное предание, выйдут из-под земли на свет солнца, то они неизбежно должны истребить и заместить собою все существующие человеческие племена».
А теперь подумайте, каким беспощадным будет это уничтожение, ведь жители Врилья не подвластны страстям и волнениям, а значит, скорее всего и глубокому чувству сострадания…
ЭДВАРД БЕЛЛАМИ «ЧЕРЕЗ СТО ЛЕТ»
Эдвард Беллами – американский писатель, журналист и политический активист. В возрасте 25 лет он заболел туберкулезом, который и привел его к скоропостижной смерти в 48 лет. Ранние романы Беллами прошли незамеченными, пока он не издал «Через сто лет», утопию, ставшую третьим по популярности романом XIX века в США (в течение только первого года после издания было продано 200 000 экземпляров). На последнем десятке своей жизни Беллами основал газету «Новая нация», где высказывал свои политические идеи. Роман «Через сто лет» вдохновил многих читателей на создание т.н. «националистических клубов», которых уже к 1891 году (через три года после первой публикации романа) насчитывалось больше полусотни! Можно сказать, что книга стала причиной массового политического движения.
Теперь о сюжете. Молодой американец Юлиан Уэст страдает от бессонницы. Он принадлежит к высшему классу и не обделен средствами, поэтому легко может позволить периодически приглашать к себе гипнотизера, чтобы тот вводя его в транс, помогал уснуть. Однажды, проснувшись после такого погружения в сон, Уэст понимает, что что-то изменилось. Оказалось, что на дворе уже 10 сентября 2000 года, а он проспал сто тринадцать лет, три месяца и одиннадцать дней… За это время Соединенные Штаты превратились в социалистическую утопию. Комната, в которой спал Уэст теперь является подвалом дома доктора Лита, где он живет со своей дочерью Эдит. Они и станут проводниками Юлиана по новому миру и ответят на все его вопросы. Более того, молодые люди влюбятся друг в друга.
Начнем с основы того мира, куда попал молодой человек: она заключается в экономической модели, к которой пришло американское общество после ряда ненасильственных революций:
«Истинное значение этого движения в пользу ведения дел все более возраставшими скоплениями капитала, стремление к монополиям, вызывавшим отчаянные и напрасные протесты, было признано наконец вполне естественным процессом, которому оставалось только довести до конца свое логическое развитие, чтобы открыть человечеству золотую будущность. В начале нынешнего столетия развитие это завершилось окончательной консолидацией всего национального капитала. Промышленность и торговля страны были изъяты из рук группы неответственных корпораций и синдикатов частных лиц, действовавших по своему капризу и в своих личных выгодах, и вверены одному синдикату, явившемуся представителем нации, который должен руководить делом в общих интересах и для пользы всех. Можно сказать, нация как бы организовалась в один огромный промышленный союз, поглотивший всякие иные союзы. На место всех других капиталистов явился один капиталист, единственный предприниматель, последний монополист, уничтоживший всех прежних и мелких монополистов, монополист, в выгодах и сбережениях которого участвовали все граждане. Одним словом, жители Соединенных Штатов решили взять в свои руки ведение своих предприятий точно так же, как ровно сто лет тому назад, они сами взялись управлять страной, и в своих экономических делах устроились совершенно на тех же основаниях, какими руководствовались в задачах управления. Удивительно поздно в мировой истории, наконец, стал общепризнанным очевидный факт, что ничто не может считаться более национальным, чем промышленность и торговля, от которых зависят средства к существованию народа, и предоставление их частным лицам, которые занимались бы ими для своих личных выгод, является таким же безрассудством, даже гораздо большим, как и предоставление функций общественного управления аристократии для ее личного прославления».
Таким образом, по мнению Беллами, США ждет национализация промышленности и прочих экономических сфер. Единая монополия на все. Напоминает СССР, не так ли?
«– Теперь, стало быть, обязательно для всех участие в труде, который организован государством? – заметил я.
– Это делается, скорее, само собою, чем по принуждению, – возразил доктор Лит. – Это считается столь безусловно естественным и разумным, что сама мысль о принудительности оказывается неуместной. Личность, которая в данном случае нуждалась бы в принуждении, сочли бы невообразимо презренной. Тем не менее эпитет «принужденности» по отношению к нашему понятию о службе не вполне характеризует ее безусловную неизбежность. Весь наш социальный строй целиком основан на этом и вытекает из этого, так что, если бы мыслимо было кому-нибудь уклониться от службы, он был бы лишен всякой возможности снискивать себе средства к существованию. Он сам исключил бы себя из мира, отделял бы себя от ему подобных – одним словом, совершил бы самоубийство».
Еще больше похоже на СССР? И я так считаю. А вот Надежда Крупская писала о романе так: «Бедна была до крайности жизнь того будущего общества, которое там изображалось, — не было там борьбы, не было коллектива».
Перейдем к теме труда. Как известно, это один из ключевых вопросов. В этом мире работают определенный, равный для всех срок, после чего посвящают себя любому интересному занятию.
«Период промышленного служения составляют двадцать четыре года, начинаясь по окончании курса образования в двадцать один год и оканчиваясь в сорок пять лет. От сорока пяти до пятидесяти пяти лет включительно граждане, хотя и освобожденные от обязательной работы, подлежат еще специальным призывам в исключительных обстоятельствах, когда является потребность внезапно увеличить количество рабочих сил; но подобные случаи редки, в действительности почти небывалые. Пятнадцатое октября является ежегодно тем, что мы называем днем смотра, так как в этот день те, кто достиг двадцати одного года, вступают в промышленную службу, и в то же самое время те, которые, прослуживши 24 года, достигли сорокапятилетнего возраста, получают почетную отставку. Это величайшее событие у нас в году, с него мы ведем счет всем другим событиям, это – наша Олимпиада, отличающаяся от древней разве тем, что у нас она отправляется ежегодно».
Те, кто находится на службе, представляют из себя т.н. «промышленную армию»:
«Принцип, на котором организована наша промышленная армия, таков, что природные дарования человека, как нравственные, так и физические, определяют, какого рода работу он может исполнять с наибольшей производительностью для нации и с наибольшим удовлетворением для самого себя. Тогда как от всеобщей обязанности службы никто не может уклониться, род службы, которую должен нести каждый, зависит от свободного выбора, подчиненного лишь необходимому регулированию. Так как довольство каждого в отдельности при отбывании срока своей службы зависит от того, насколько дело его отвечает его вкусам, то родители и воспитатели следят за проявлением особенных склонностей в детях с самого раннего возраста их. Важную часть нашего воспитания составляет первоначальное ознакомление с национальной промышленной системой и ее историей, а также знание начальных основ всех крупных ремесел».
Как происходит распределение трудовых ресурсов?
«Количество добровольцев для каждого из промыслов исчисляется точно. Если оказывается большой избыток охотников сверх числа, потребного для известного промысла, то приходят к заключению, что данное ремесло представляет более привлекательности, чем прочие. С другой стороны, если число охотников на известный промысел клонится к упадку, ниже спроса, то заключают, что этот промысел считается более трудным. Дело администрации непрестанно заботиться об уравнении привлекательности промыслов, насколько это зависит от условий работы, так чтоб все промыслы были одинаково привлекательными для людей с природными к ним склонностями. Это достигается различным распределением часов труда для различных промыслов в зависимости от их трудности. Более легкие промыслы, отбываемые при наиболее привлекательных условиях, производятся большее число часов, тогда как трудный промысел, как, например, рудокопная работа, производится весьма недолго».
Таким образом, утопия Беллами олицетворяет собой известный коммунистический лозунг: «От каждого по способностям, каждому по потребностям!» Но есть интересный нюанс: в этой системе важен даже не столько сам труд (его продолжительность и качество выполненной работы), сколько должное усилие работника и верность идеалам.
«– Желал бы я знать, как это вы достигаете, когда едва ли найдется двое людей, силы которых были бы одинаковы?
– Ничего не может быть проще, – сказал доктор Лит. – Мы требуем от каждого, чтобы он делал одинаковое усилие, т. е. мы добиваемся от него лучшей работы, на какую он способен.
– Допустим, что все делают наилучшее из того, что они в силах сделать, – отвечал я, – все же продукт труда одного бывает вдвое больше, чем работа другого.
– Вполне справедливо, – возразил доктор Лит, – количественная сторона работы не имеет никакого отношения к выяснению нашего вопроса. Речь идет о заслугах. Заслуга же есть понятие нравственное, а величина продукта труда – материальное. Курьезна была бы та логика, которая пыталась бы решать нравственный вопрос по материальному масштабу. При оценке заслуг может приниматься в расчет лишь степень усилий. Все производящие наилучшее соразмерно своим силам производят одинаково. Дарование человека, хотя бы самое божественное, определяет только мерку его обязанности».
А как борются с тунеядством?
«Что касается действительного пренебрежения трудом, безусловно плохой работы и явного нерадения со стороны таких людей, которые неспособны к благородным побуждениям, то в рабочей армии дисциплина слишком строга, чтоб допускалось что-либо подобное в этом роде. Человек, способный работать, но упрямо уклоняющийся от труда, обрекается на изолированное положение на хлебе и воде до тех пор, пока не проявит желания взяться за дело».
В новом мире труд стал разменной монетой, главным экономическим инструментом и аналогом денег. Претерпела изменения вся товарно-денежная система:
«– Вы были удивлены, – заметил он, – моему заявлению, что мы обходимся без денег и без торговли. Но после минутного размышления вы поймете, что деньги и торговля в ваше время были необходимы только потому, что производство находилось в частных руках, теперь же и то и другое естественно стали излишними.
– Не совсем понимаю, откуда это следует, – возразил я.
– Очень просто, – отвечал доктор Лит. – Когда производством разнородных предметов, потребных для жизни и комфорта, занималось бесчисленное множество людей, не имевших между собой никакой связи и независимых один от другого, до тех пор бесконечный обмен между отдельными лицами являлся необходимым в целях взаимного снабжения, согласно существовавшему спросу. В обмене этом и заключалась торговля, деньги же играли тут роль необходимого посредника. Но лишь только нация сделалась единственным производителем всевозможного рода товаров, отдельные лица, для получения потребного продукта, перестали нуждаться в обмене. Все доставляется из одного источника, помимо которого нигде ничего нельзя получить. Система прямого распределения товаров из общественных складов заменила торговлю и сделала деньги излишними.
– Каким же образом совершается это распределение? – спросил я.
– Как нельзя проще, – отвечал доктор Лит. – Всякому гражданину открывается кредит соответственно его доле из годового производства нации, который в начале каждого года вносится в общественные книги. На руки же каждому выдается чек на этот кредит, представляемый им в случае какой-либо потребности в любое время в общественные магазины, существующие в каждой общине».
И несколько слов о внешней торговле:
«– Но как же вы ведете торговлю без денег? – спросил я.
– Обходясь без денег во внутренних делах нации, вы все-таки должны иметь нечто вроде денег при сношениях с другими нациями. – О нет! Деньги излишни и в международных сношениях. Пока торговля между иностранными государствами велась почином частных предприятий, деньги были необходимы для устранения различных усложнений; теперь же торговые сношения составляют дело наций как отдельных единиц. Теперь на всем свете купцов найдется всего какая-нибудь дюжина или около того. И так как торговля их контролируется союзным советом, то для урегулирования их торговых сделок вполне достаточна простая система бухгалтерии и счетоводства. Конечно, никаких пошлин не существует. Нация ввозит только такие товары, которые ее правительством признаются нужными в общественных интересах. Каждая нация имеет бюро для обмена товаров с иностранными нациями. Например, американское бюро, считая такое-то количество французских товаров необходимым для Америки в данном году, посылает ордер во французское бюро, которое, в свою очередь, присылает свои заказы в наше бюро. То же самое совершается взаимно и другими нациями.
– Но каким образом устанавливаются цены на иностранные товары, если нет конкуренции?
– Заказанные товары каждая нация доставляет другой по той же цене, какую платят ее граждане».
Беллами в своей утопии предвосхитил множество вещей из современности: магазин-склад, кредитные карты, кабельный телефон, систему общепита, супермаркеты и пр.
О цензуре и книгопечатании:
«– А вот кстати, – сказал я, – мы заговорили о литературе; каким образом издаются теперь книги? Тоже нацией?
– Конечно.
– Но как же вы это устраиваете? Издает ли государство все, что ему доставляется, само собой разумеется, на общественный счет, или оно удерживает за собою право цензуры и печатается только то, что одобряется ею?
– Ни то ни другое. Отделение книгопечатания не облечено цензорской властью. Оно обязано печатать все, что ему доставляется, но печатает только под условием, если автор платит издержки по изданию из своего кредита. Он должен заплатить за привилегию обращаться к обществу, и если он имеет сказать что-либо достойное внимания, то, надо полагать, он охотно подчинится этому. Конечно, будь доходы неравными, как в старые времена, это правило давало бы возможность авторства исключительно людям богатым, но так как денежные средства граждан одинаковы, то это правило служит только мерилом силы побуждений писателя. Стоимость издания книги среднего формата может быть покрыта из годового кредита путем сбережения и некоторых лишений. Изданная книга выставляется нациею на продажу».
О самоокупаемости периодических изданий (тут Беллами предвосхитил краудфандинг в информационной сфере, вспомним сегодняшние донаты блогерам):
«– Правительство совсем не платит расходов по изданию газеты, никогда не назначает редакторов и, само собою разумеется, не оказывает ни малейшего давления и на их направление, – возразил доктор Лит. – Читатели газеты сами оплачивают ее издание, выбирают ее редактора и устраняют его, если он им не подходит. Полагаю, вряд ли вы скажете, что такая газетная пресса представляет собой несвободный орган общественного мнения.
– Конечно, не скажу, – возразил я, – но каким образом достигается это?
– Ничего не может быть проще. Предположите, что я или несколько из моих соседей желаем обзавестись газетой, которая была бы выразительницей наших мнений и посвящалась бы, главным образом, интересам нашей местности, нашему ремеслу или профессии. Тогда мы набираем столько подписчиков, чтобы годовой взнос их покрывал расходы по изданию газеты, размер которой зависит от количества этих участников. Подписная цена списывается с кредита граждан и, таким образом, гарантирует нацию от убытков при издании газеты, как это и должно быть, ибо нация берет на себя обязанности издателя и не может отказаться от этой обязанности. Затем подписчики выбирают редактора, который в случае принятия им на себя этой обязанности освобождается на все время редакторства от исполнения других обязанностей. Вместо того чтобы платить ему жалованье, как в ваши времена, подписчики платят нации за его содержание, так как отняли его от общественной службы. Он ведет газету так же, как вели это дело ваши редакторы, с тою только разницей, что ему не приходится подчиняться финансовым соображениям, защищать интересы частного капитала в ущерб общественному благу. В конце первого года подписчики или снова избирают того же самого редактора на следующий год, или на его место выбирают кого-нибудь другого. Способный редактор, конечно, удерживает за собою место на неопределенное время. По мере увеличения числа подписчиков увеличиваются фонды газеты, и она улучшается привлечением лучших сотрудников, точно так же, как это было и в ваших газетах».
В новом мире исчезла преступность. Более того, склонность совершать преступления теперь считается болезнью, атавизмом, который немедленно подвергается принудительному «лечению».
«Когда мы сделали нацию единственной попечительницей над богатством народа и гарантировали всем довольство – с одной стороны уничтожив бедность, с другой остановив накопление богатств, – этим мы подрубили корень ядовитому дереву, осенявшему общество, и оно завяло, подобно смоковнице Ионы, в один день. Что же касается сравнительно небольшого числа преступлений против личности человека, преступлений жестоких, не имеющих ничего общего с корыстью, то они, главным образом, даже в ваше время совершались людьми невежественными и одичалыми. В наше время, когда образование и воспитание не составляют монополию немногих, а является всеобщим достоянием, подобного рода безобразия едва ли возможны. Вы понимаете теперь, почему слово «атавизм» употребляется вместо преступления».
Важные и интересные идеи у Беллами про всеобщее образование:
«Ничто так не важно для человека, как иметь разумных, благовоспитанных соседей. Поэтому-то нация, для увеличения счастья человека, ничего лучшего не может сделать для нас, как воспитать наших соседей. Если же она не достигнет этого, цена нашего собственного воспитания умалится наполовину, а развитые образованием утонченные вкусы обратятся для нас в положительные источники огорчения. Давать высшее образование лишь некоторым, оставляя при этом массу невежественной, как было это у вас, значило бы создать между ними почти такую же пропасть, какая может быть только между различными видами существ, которые не располагают средствами для общения друг е другом. И что же может быть бесчеловечнее подобного ограничения в пользовании образованием? Общедоступное, равномерное образование не уничтожит, конечно, между людьми разницы, обусловливаемой природными способностями, но уровень наименее способных значительно возвышается, и грубость исчезает. У всех является стремление к знанию, способность понимания духовной стороны предметов и уважение к высшему образованию, которым они сами не могли воспользоваться».
В 1897 году было опубликовано продолжение утопии «Через сто лет» - роман «Равенство». Главные герои здесь все те же Юлиан Уэст и Эдит Лит. В этом произведении Беллами больше внимания уделил правам женщин в новом мире и вопросам образования. Правда, книга не снискала такой же славы, как первая часть дилогии.
Следует отметить, что именно утопия Беллами читается наиболее увлекательно в этом сборнике, потому что написана живо и использует некоторые литературные сюжетные ходы и отсылки. Так, например, когда Юлиан Уэст понимает, насколько он чужд для этого нового мира, насколько он «отстал» от этого общества, он произносит драматическую речь, которая вполне гармонично смотрелась бы в устах чудовища Франкенштейна Мэри Шелли:
«– Вы бесконечно добры ко мне, – продолжал я, – но неужели я не знаю, что вами руководит только сострадание, правда сердечное сострадание, но все-таки только сострадание. Было бы безумием с моей стороны не понимать, что я не могу казаться вам таким же человеком, как люди вашего поколения, что я для вас неведомое существо, выброшенное на берег неизвестным морем, существо, отчаяние которого трогает вас, несмотря на все его смешные стороны. Я был настолько безумен, а вы настолько добры, что думал забыть все это и надеялся, что могу, как говорится, акклиматизироваться в новом столетии и считать себя наравне с другими окружающими вас. Но из проповеди мистера Бартона я узнал, как напрасны были такие мечты, какою громадною должна казаться вам пропасть, разделяющая нас».
Или вот еще интересный ход. В конце произведения Уэст засыпает и просыпается снова в 1887 году. Вернувшись, как ему кажется в реальность, главный герой читает газету и из заголовков сразу видна огромная разница между будущим и настоящим:
«Иностранные дела. Неминуемая война между Францией и Германий. – Французская палата требует нового военного кредита для встречи усиленной германской армии. – Вероятность вовлечения в войну всей Европы. – Большая бедность среди людей, оставшихся без работы в Лондоне. – Требования ими работы. – Ужасные демонстрации в перспективе. – Тревога властей. – Большая стачка в Бельгии. – Подготовительные меры правительства для подавления восстания. – Возмутительные факты работы девушек в угольных копях в Бельгии. – Поголовное лишение поземельной собственности в Ирландии».
Но…потом стало понятно, что возвращение - это и есть сон. Беллами как бы делает стандартную концовку (как у Морриса), но потом снова обманывает ожидания читателя, и возвращает героя в будущее, к супруге Эдит. Пусть эта небольшая шалость и не делает произведение намного лучше с литературной точки зрения, и в общем-то весьма незамысловато, но оно напоследок оставляет читателю послевкусие, и не дает забыть о книге.
И так, Эдвард Беллами написал утопию, в которой в общих чертах нарисовал мир всеобщего равенства и всеобщего труда, где главным экономических инструментом является время и усилие, затраченные на то занятие, которое свободно выбрано каждым гражданином в соответствии со своими способностями, знаниями, опытом и возможностями. Здесь главной оценкой труда стали не деньги, а блага, которые выдаются из общественных запасов соразмерно вкладу и потребностям каждого. Вот главная мысль про труд из этого произведения:
«Назначая денежную плату за свой труд, работник принимал и денежную мерку для этого труда и, таким образом, отказывался от всякой претензии подвергаться какой-либо иной оценке».
Беллами предложил изменить оценку труда. До сих пор, главным мерилом работы и затраченных усилий для нас является заработная плата, выраженная в деньгах. Но все чаще мы видим, как люди задумываются о том, чем они занимаются, в каком коллективе работают, полезны ли результаты их труда для общества в целом или только для самой организации, не вредны ли условия на производстве, есть ли возможности для роста и развития, слышат ли их предложения руководители и т.д. Наше общество неидеально, но все больше работников задумываются об идеальном месте работы и о достойном (во всех смыслах) занятии, а также о многочисленных критериях отбора в этом вопросе. Может с таких локальных утопий и начнется путь к утопии глобальной, где любой труд будет достойным, а работа – удовольствием?
УИЛЬЯМ МОРРИС «ВЕСТИ ИЗ НИОТКУДА, ИЛИ ЭПОХА МИРА»
Англичанин Уильям Моррис широко проявил себя в разных сферах. Он был и дизайнером текстиля, и художником, и поэтом, и писателем, и активистом-социалистом. Он родился в богатой семье среднего класса, получил хорошее классическое образование в Оксфорде, где стал поклонником Средневековья. Благодаря дружбе с известными художниками-прерафаэлитами сам стал рисовать. Моррис основал известную фирму, специализирующуюся на декоративно-прикладном искусстве, сам разрабатывал дизайн гобеленов, обоев и тканей. Он во многом повлиял на дизайн интерьеров британских домов викторианской эпохи.
Впитав философию Средневековья и христианскую этику, Моррис постепенно стал скептически относится к капитализму и перековался в проповедника социалистических идей. Он основал т.н. «Социалистическую лигу». Для Морриса были близки ценности рыцарства и чувство локальной общности у людей докапиталистического мира. Став текстильным промышленником, он лично увидел, в каких невыносимых условиях работают простые работники. Внутри него начал назревать конфликт, между отличной репутацией его фирмы, приносящей солидную прибыль, и ценой, которая была оплачена здоровьем и силами простых трудяг. Как сам он писал о себе: «Служу свинской роскоши богатых». Но одновременно он не спешил реорганизовывать свое предприятие в угоду социалистическим идеалам, и «выстилая под себя солому» говорил, что «невозможно управлять социалистической компанией в условиях конкурентной капиталистической экономики».
Размышления Морриса о том, каким должен быть мир будущего, легли в основу вышедшей в нескольких выпусках журнала «Commonweal» в январе-октябре 1890 года утопии «Вести из ниоткуда, или Эпоха мира».
…Уильям Гест засыпает после возвращения с очередного заседания Социалистической лиги, но просыпается уже в будущем. Он узнает, что мир вокруг изменился, теперь он основан на общей собственности и демократии. Вслед за частной собственностью исчезли большие города, институты власти, банковская система, деньги, институт брака, суды, тюрьмы, неравенство… Это мир романтической аграрной утопии, где люди находят удовольствие в простых вещах и труде на благо сообщества. Вместе с проводником Диком он совершает путешествие по Темзе, которое постепенно знакомит рассказчика с особенностями нового общества. Рассказ этот наполнен упоминанием конкретных мест в Лондоне и вокруг британской столицы и сравнением их с тем, как они выглядели в конце XIX века.
В отличие от утопий своих коллег, направленных в будущее, Моррис рисует нам мир, устремленный в комфортную архаику, в сельскую идиллию, лишенную тяжелого производства и удивительных машин. Моррис предлагает читателю мир, в основе которого лежит естественная красота привычных вещей, гармония отношений, которая сведена к взаимодействию людей, а не людей и машин.
В романе Моррис поднимает вопрос стимула к труду. Он считает, что если человек занимается любимым делом, которое он сам себе выбрал, то уже само это занятие, и результаты этого труда будут сами по себе достойной оплатой за усилия. Главное в труде тут удовольствие, им приносимое.
«– А теперь вот что я хотел вас спросить: как вы достигаете того, что люди работают, и притом усердно, если нет платы за труд?
– Нет платы за труд? – задумчиво повторил за мной Хаммонд. – Плата за труд – жизнь! Разве этого недостаточно?
– Но нет награды за особенно хорошую работу, – настаивал я.
– Целый ряд наград, – возразил старик, – радость творчества, например. Как сказали бы в прежнее время, это плата, которую получает бог. Если вы станете требовать плату за радость творчества, сопровождающую совершенную работу, мы, наверно, скоро увидим счета за зачатие детей.
– Да, – усмехнулся я, – но человек девятнадцатого века сказал бы, что существует естественное стремление к деторождению и естественное стремление не работать.
– Да, да, – сказал Хаммонд, – я знаю эту старинную шутку, плоскую и лживую. В наших глазах она лишена всякого смысла! Фурье, которого все высмеивали, понимал дело лучше.
– Почему вы считаете это бессмыслицей? – спросил я.
– Потому что тогда выходит, будто всякий труд – страдание, а мы бесконечно далеки от этой мысли. Как вы уже могли заметить, нам вдоволь хватает материальных благ, но среди нас растет смутное опасение, что вдруг нам не хватит работы. Труд – не страдание, а – удовольствие, которое мы боимся потерять!»
Надо отдать должное остроумию автора и его колким шуткам, которые то тут, то там можно встретить в романе:
«– Какова ваша политика? – спросил я.
– Я рад, – ответил Хаммонд, – что вы задали этот вопрос именно мне. Всякий другой потребовал бы, чтобы вы объяснили, что вы, собственно, хотите узнать, и вас самого засыпали бы вопросами. Мне кажется, я единственный человек в Англии, который понимает, о чем вы хотите спросить. И раз я это знаю, я вам отвечу очень кратко: с политикой дело у нас обстоит превосходно – ее просто нет».
Многие детали у Морриса похожи на те, которые изложены у коллег. Интересен взгляд Морриса на образование: он считает, что традиционные институты и школы исчезнут, а образование станет практическим и по существу, через конкретный опыт в выбранной ребенком сфере.
Поскольку утопия Морриса является ответом на роман «Через сто лет» Беллами, то во многих вопросах она рисует противоположные картины. Так, шумному городу у Беллами противостоит деревенская пастораль у Морриса, экономике, основанной на бездушных машинах – благословенный ручной труд, технологическому усложнению среды – намеренное совершенствование традиции. Моррис писал:
«Я верю, что так будет всегда, и умножение машин будет просто умножать машины; я верю, что идеал будущего указывает не на уменьшение затраченной энергии людей путем сведения труда к минимуму, а скорее на сокращение боли в труде до минимума, настолько, что она перестанет быть болью».
Таким образом, автор выступает в роли социалиста-эпикурейца, а главная цель в его обществе будущего отнюдь не равенство, а атараксия (слово означает «отсутствие тревог», «безмятежность»).
К сожалению, долгое путешествие рассказчика оказывается простым сном, но теперь, член Социалистической лиги знает, какие тезисы должны войти в его программу… А в его голове в это время звучит набатом напутствие:
«Нет, так нельзя, ты не можешь быть с нами. Ты настолько принадлежишь несчастному прошлому, что даже наше счастье было бы тебе в тягость. Возвращайся теперь к своим. Ты видел нас, и ты постиг, что, вопреки непогрешимым догматам твоих дней, человечество ждет эпоха спокойствия. Она наступит, когда господство превратится в содружество, но не раньше. Возвращайся же и, пока ты будешь жить, ты будешь видеть вокруг себя людей, заставляющих других жить чуждой им жизнью, так как никто из них не дорожит по-настоящему своей собственной».
Конечно, описанная Моррисом сельская идиллия выглядит отличной альтернативой бурной жизни стремительно развивающихся городов, но при близком рассмотрении, видно, что это всего лишь ностальгия аристократа о той эпохе, которая (он не мог этого не чувствовать) уходит вместе с XIX веком. Самое пугающее в этой утопии то, что у общества в ней нет стимулов для развития, это мир всеобщего счастья, которое сравнимо с отупением. Но если общество не развивается, то это не что иное, как застой, а он, в свою очередь, первый шаг к деградации.
Как видно из этого сборника утопий, в конце XIX века люди мечтали, что за следующее столетие наша цивилизация пройдет свой путь к всеобщему равенству, безусловному обеспечению всем необходимым и свободному выбору рода повседневных занятий. Ни одна из целей так и не достигнута и через полтора столетия. И вдруг я задумался о том, что ведь на самом деле сегодня мало кто истинно верует в возможность всеобщего равенства. Значит ли это, что построить идеальное общество нельзя? Думаю, можно. Но это говорит нам о том, что утопия следующих мыслителей, наш новый маяк в море этики, морали и философии, должна быть еще изощреннее. Утопия – это не то место, где максимизируется благо, а то место, где минимизируется страдание и зло. Делать шаги в этом направлении может начать каждый человек, ведь в конце концов именно он и есть мера всех вещей, в том числе, и реальности любой утопии.
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Обыкновенное «астовское» серийное издание классической прозы.
Формат стандартный (130x200 мм), твердый переплет, без суперобложки, 608 страниц, без иллюстраций.
Достоинства издания: твердый переплет; белая бумага; колонтитулы.
Недостатки издания: нет подробного оглавления; текст легко размазывается пальцами; «позолота» на обложке быстро стирается от рук, держащих книгу; нет информации об авторах (а их биографии весьма интересны).
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Больше да, чем нет. Довольно интересные произведения для размышления, отражающие дух своего времени и предвосхищающие развитие цивилизации по социалистическому пути, который, как известно, не оправдался.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Тем, кто увлекается утопиями и антиутопиями, литературой XIX века и кому близки идеи социализма.
ТЕГИ: Художественная проза, XIX век, утопия, общество, фантастика, прогнозы, идеал, будущее, социология, антропология, социализм, равенство.
ВИДЕО В ТЕМУ: В утопиях главный герой попадает в новый, необычный мир будущего, где первое время чувствует себя весьма неловко. Это чувство отлично обыграл в одной из своих лучших комедий «Время развлечений» (1967) классик французского кинематографа Жак Тати, он же сыграл в нем главную роль в образе бессменного месье Юло. Трейлер по ссылке:
https://www.youtube.com/watch?v=zrYB8hgyq4s
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
Другие мои рецензии на страницах:
Группа "ВКонтакте":
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
Канал в "Телеграм":